Зов сквозь молчание 2

Сеул. Следующее утро. Чонгук не спал почти всю ночь. Он лежал на спине, уставившись в потолок, а в голове снова и снова звучал вопрос, который теперь был не просто строчкой в переписке. Это было как заноза под кожей, как затянутая, но ещё не забытая боль: «Ты когда-нибудь прощаешь тех, кто сделал тебе больно?» Он встал ещё до рассвета. Заварил чёрный чай, не дожидаясь, пока вода закипит, и уселся за мольберт. Белый холст смотрел на него в ответ — немой, дерзкий. Он не думал. Просто начал рисовать. Первые мазки — тревожные. Затем — плавные, как дыхание в затишье. Линии — неуверенные. Контуры — размытые. Он не знал, что именно хочет изобразить. Но руки знали. Спустя час на холсте появилась фигура. Не обозначенное лицо. Только тень, силуэт, будто стоящий по ту сторону сна. В нём было что-то пугающе знакомое. Он когда-то смотрел так же. Тот, кто молчал. Или… кто смеялся. — Ты не на занятиях? — Хосок подошёл тихо, как всегда. Чонгук не отрывал взгляда от холста. — Пропустил. Не смог. Хосок посмотрел на картину. Его взгляд задержался на лице — или, точнее, на его отсутствии. — Ты пытаешься его нарисовать? Чонгук пожал плечами. — Я не знаю, кто это. Просто… мне кажется, он уже здесь. Где-то рядом. Хосок сел рядом, облокотившись на подоконник. — А если ты узнаешь, кто это? — спросил он тихо. Чонгук не сразу ответил: — Тогда всё рухнет. Или встанет на место. Хосок смотрел на него долго. Он всё чаще замечал, как в Чонгуке борются свет и тень. И как ему хочется быть тем, кто удержит его от падения. Но он не имел права. Не сейчас. Он опустил глаза. — Я тут подумал… если хочешь, я могу показать этот блокнот Намджуну. Может, он что-то подскажет. Он хорошо помнит те времена. Чонгук не ответил сразу, но через минуту кивнул рассеянно. Не потому что хотел, а потому что устал бояться. Позднее. В комнате. Телефон в руке Хосока коротко завибрировал. Он мельком взглянул на экран, потом перевёл взгляд на Чонгука, всё так же сидящего у окна. — Он ответил, — сказал Хосок. — Намджун. Чонгук медленно повернул голову. — Я отправил ему фото одного из рисунков. Он сказал, что помнит похожий стиль. Был один парень, младше нас, — тихий, незаметный. Рисовал для себя. Иногда приносил работы на школьные выставки. И вроде подписывался одной буквой. — Буквой? — переспросил Чонгук. — V, — подтвердил Хосок. — Намджун не уверен. Имя не запомнил. Лицо тоже. Говорит, тот парень всегда быстро исчезал после уроков, как будто избегал всех. Но он запомнил стиль — что-то между светом и тенью. Молчание повисло в комнате. Чонгук отвернулся, вновь глядя на холст. Сердце сжалось — остро и непросто. Он провёл пальцем по краске, задержался на силуэте. И тихо сказал: — Нет. Это не он. Не чувствуется. Хосок приподнял брови: — Но ты же даже не видел его работ. Откуда ты знаешь? Чонгук покачал головой, спокойно, без колебаний: — Я не знаю, как объяснить. Но если бы это был он — мне бы стало легче. Это бы всё объяснило. Было бы имя, история, кто-то из прошлого, кто просто когда-то видел меня. Но V — он не издали. Он будто дышит в моей тени. Он помолчал, глядя на холст. — Если бы это был тот парень… я бы почувствовал расстояние. Отстранённость. А тут — наоборот. Он пишет так, будто знал меня в тот момент, когда я сам себя не знал. Это не наблюдение. Это участие. Это личное. Хосок слушал, ничего не перебивая. — Ты думаешь, ты знаешь, кто это? — Нет, — прошептал Чонгук. — Но он знает меня. Слишком хорошо. Тем же днём. На ступеньках института. Юнги сидел, склонившись над тетрадью, когда рядом села Юна. Она молча протянула ему термос с горячим чаем. — У тебя взгляд, будто ты слушаешь голос из прошлого, — сказала она, когда он не двинулся. — Я думаю о Чонгуке, — признался он, не оборачиваясь. — И о том, сколько в нём спрятано. Не то чтобы он молчит… он просто несёт это в себе, будто боится потерять даже боль. Юна кивнула. Её волосы коснулись его плеча, но никто из них не отстранился. — Боль — это тоже воспоминание, — сказала она. — Но только до тех пор, пока ты её не отпустишь. Юнги впервые за долгое время усмехнулся. С тепло́м. — А ты философ. — Я просто чувствую. — Юна накрыла его руку своей. — И если тебе когда-нибудь станет слишком тяжело слушать чужую музыку — я сыграю тебе свою. Он посмотрел на неё. В этот раз — с надеждой