Навстречу ветрам

      Наверное, будь Алёна одна, она бы колотила в дверь и скандалила, или вызвала бы полицию. Но сейчас с ней была Милка — и что ей оставалось, кроме как набрать номер Игоря и попытаться хотя бы поговорить?       Муж действительно был дома — прильнув ухом к двери, она услышала его голос.       — Как тебе мой сюрприз? — нехорошо осведомился он. И чего стоило усмирить злость и не скатиться в безобразную истерику ему на радость!       — Смогу оценить его, если ты пустишь свою дочь в квартиру, — процедила она. Милка с тревогой посмотрела на неё, пока ещё не понимая, что происходит, но тревога во взгляде дочери окончательно заставила мобилизоваться. Ей есть, кого защищать и чьи права отстаивать. Ночевать на скамейке её ребёнок не будет.       — Ты ещё смеешь мне угрожать? Да ты, шалава, не имеешь права даже претендовать на эту квартиру…       — Мы покупали её вместе. Даже не мы — наши родители. И тут живёт твоя дочь.       — А откуда мне знать, что ты её не нагуляла? От тебя уже всего можно ожидать! — рявкнул он. Алёна открыла рот, и тут же закрыла — у неё не было на это слов. Стало гадко, будто бы её облили помоями. Муж же воспринял её молчание иначе: — Так я прав, а, мразь?       — Пошёл ты, — только и выдохнула она, понимая, что если не прекратит разговор, то начнёт грязно ругаться при ребёнке. Кажется, она только что собиралась отстаивать право дочери на квартиру? О нет, только не сейчас, когда хотелось взять с плиты чайник и вылить на голову благоверному крутой кипяток. Любая мысль об Игоре и квартире вызывала тошноту.       — Мама, что случилось? — спросила Милка, и в её голосе зазвучали первые нотки истерики. Алёна посмотрела на неё, готовую разреветься, на дверь, и решительно взяла дочь за руку. Как показывала практика общения с детьми — своим и чужими — главное в таких ситуациях показать уверенность.       — Ничего, солнышко, — ласково, но твёрдо проговорила она, присев напротив дочки. — Мы сейчас поедем в гостиницу, вроде той, где жили на море. Там купим вкусный ужин, а завтра прямо оттуда поедем в садик, да?       — Да, — кивнула Милка. — Мне понравилось на море.       Всё же отвлекалась она запросто. Если бы только решить проблемы было так просто! Допустим, сегодня Алёна заработала отсрочку, но ведь завтра надо будет что-то решать — целый месяц в гостинице не проживёшь, зарплаты не хватит. А идти с дочкой к матери и слушать упрёки не хотелось едва ли не сильнее, чем открыто воевать с мужем за жилплощадь. Квартира была их общей, если они будут разводиться, придётся её делить, а о том, чтобы жить вместе под одной крышей до той поры, не могло быть и речи. Во-первых, после его слов про отцовство, Алёна не могла думать о нём без ярости, а во-вторых, конфронтация с Игорем её пугала. В глубине души она радовалась тому, что можно пойти в гостиницу и передохнуть. Сейчас было жизненно необходимо сменить обстановку и выспаться, а где ещё это делать, кроме нейтральной зоны? Уж точно не в одном помещении с мужем. Уже бывшим, судя по всему.       В гостинице они устроились в небольшом номере с двумя кроватями, и Алёна сразу же выпила обезболивающую таблетку, запив водой из стоящей на столе бутылки. Постепенно боль сошла на нет — и в голове, и в избитом теле, на котором выступили огромные синяки — на весь живот, бока и даже спину. Правда, взамен боли пришла слабость, и сил хватило только на то, чтобы заказать в номер оплаченный ужин и упасть на кровать. Когда они ездили в Сочи прошлым летом, Милка в отеле первым делом бросилась прыгать на матрасе, как на батуте, но сейчас атмосферой отдыха и не пахло, и дочь сидела в углу, обняв колени и настороженным котёнком поглядывая на мать.       — А в нашу квартиру мы совсем не вернёмся? — тихо поинтересовалась она.       — Вернёмся, — прикрыв уставшие глаза, ответила Алёна. — Я сделаю всё возможное, солнышко.       Милка помолчала, а потом обезьянкой перебралась на её кровать, под бок, ища поддержки и вместе с тем делясь теплом. Алёна свернулась клубочком, пряча дочь в коконе рук — тело опять откликнулось болью, но уже слабее, обезболивающее помогало отлично.       — Ты всё ещё можешь позвать Варну, — неожиданно произнесла дочь. Хотя почему неожиданно? Было бы странно, если бы она не вспомнила своего Пастыря в час тревоги.       — Наши проблемы пока не настолько значительны, чтобы обращаться к такому сильному колдуну. Мы со всем справимся и без него, — деликатно парировала Алёна — меньше всего ей хотелось сейчас снова навлечь на себя Милкин гнев. Всё же любая дочкина обида больно её ранила, куда сильнее, чем любой удар мужа.       — Ты обещала.       Алёна не ответила — зарылась пальцами в мягкие светлые волосы, успокаивая Милкины эмоции, и уставилась за её плечо в окно, наблюдая через низкий подоконник за мерцанием огоньков там, внизу. Люди возвращались домой, зажигали свет, разгоняя наступающие сумерки. Окна в гостинице оказались высокими, почти в пол, хотя номер был недорогим — деньги пришлось предусмотрительно экономить. Здесь, вне опостылевшей квартиры, где гремело бесконечное количество скандалов, было так спокойно и уютно, но это ощущение ведь не вечно. В любом случае, следовало что-то решать.       Может, Милка и права, и колдун мог бы решить все их проблемы — кому не хочется иметь могущественного друга, который всегда придёт на помощь? Даже когда мы вырастаем, в нас продолжает жить смутная надежда на чудо. Только сейчас, когда Алёна убедилась, что Пастырь Ветров — не миф и не фантазия, её всё равно грызли сомнения.       Нет, она не будет его просить ни о чём, но Варна ведь наведается в уже знакомую квартиру, и, не обнаружив их с Милкой там, попытается их отыскать. Может, даже найдёт — колдун, как-никак, но хватит ли ему такта не постучаться среди ночи в окно шестого этажа, напугав их спросонья до полусмерти? Хотя он показался ей очень здравомыслящим, если не брать во внимание тот факт, что он колдун. И ворона.       А ещё Алёне отчего-то очень хотелось его видеть.       …Она всегда догадывалась, что мысли материальны, в этом её убедила жизнь с Игорем — если тебя трясёт ещё с утра, высок шанс, что муж придёт с работы в плохом настроении и устроит скандал. Варна, конечно, не стучал в окно — он вошёл без стука, будто проходил сквозь водопад, а не через толстый стеклопакет. Она поднялась ему навстречу, аккуратно выпустив из объятий задремавшую Милку. Сейчас на нём опять был тот жутковатый плащ из перьев, однако Алёна смотрела не на одежду — на уставшее лицо полного забот человека средних лет. Варна совсем не был стар, и морщинка у него была только одна — между бровей, но такой взгляд Алёна замечала у себя в зеркале после бессонной ночи или тяжёлой ссоры.       Ей вдруг стало остро его жаль, и решение ничего ему не рассказывать показалось очень правильным.       — Не нашёл нас дома, да? — спросила она.       Варна по-птичьи склонил голову, глядя на неё. Бросил задумчивый взгляд на заправленную односпальную кровать, но потом всё же выдвинул стул из-за стола и сел на него, закинув ногу за ногу — больше похожий на какого-нибудь мафиози, чем на колдуна, если бы не плащ.       — Ты ведь не просто так сюда ушла, да? Не можешь вернуться домой? — прямо спросил он. Алёна ощутила, как сердце ушло в пятки от его тона, хотя голоса он не повышал, даже не менял его нисколько. Просто не улыбался, и от этого сходство с мрачным вороном усиливалось, а она с каждой секундой всё больше ощущала себя на ковре у начальства.       — Я взрослая женщина, имею право решать, где мне ночевать, — пробурчала она недовольно.       — И просить ли о помощи, если она тебе необходима, — закончил за неё Варна. Даже сейчас, вынужденный смотреть снизу вверх, он казался выше неё, и это раздражало. Ну точно — на ковре у начальства. Только отчитывают не за опоздание.       — Извини, конечно, но почему я должна перед тобой отчитываться? — возмутилась она. — Это из-за нашей встречи я оказалась здесь, а не дома.       На самом деле нет, всё назревало гораздо раньше, но после такого менторского тона захотелось уколоть гостя. Похоже, удар достиг цели: Варна отвёл взгляд и поднялся, вскользь побарабанив пальцами по деревянному подлокотнику. Милка на кровати засопела тише, и они оба посмотрели на неё. Алёна заметила нежность в его глазах и залюбовалась им, сама себе удивляясь — пожалуй, такого щемящего чувства восхищения мужчиной у неё не возникало уже лет пять. Всё пылкое начало отношений с Игорем со временем потонуло в скандалах и претензиях, сошло на нет, а в последнее время она и вовсе начала с ужасом ожидать возвращения мужа домой. Варна снова поймал её взгляд, отчего кровь бросилась в лицо, будто бы он застиг её за чем-то недозволительным, и сейчас поинтересуется, почему она так на него смотрит.       — Ты оказалась здесь, потому что твой муж недостоин зваться мужчиной, — мягко произнёс он, глядя прямо ей в глаза — янтарные глаза против болотно-зелёных. Длинная прядь над его бровью, не попавшая в низкий хвост, колыхнулась, мазнув по носу.       — Мужчина стерпел бы измену? — с вызовом поинтересовалась Алёна, вскинув подбородок. Так было всегда: она могла постоянно качаться на качелях любви-ненависти к мужу, но, если кто-то смел сомневаться в нём, вставала по инерции на его защиту, сама не понимая, почему. Она ожидала заверений, что он, Варна так не поступил бы, и что он простит ей любую ошибку — и не угадала.       — Следует ли считать изменой простой взгляд на незнакомца — вопрос другой. Но мужчина никогда не выгнал бы свою жену со своим же ребёнком из дома. Безопасность тех, кто слабее, всегда будет у него приоритетом.       Алёна не нашлась, что сказать — это прозвучало очень просто, но вместе с тем как-то по-особенному, и дыхание отчего-то перехватило. Вместо достойного ответа она вяло отшутилась, надеясь, что щёки не полыхают, как у лихорадочной:       — Ты будто из эпохи рыцарей явился.       — Я родился гораздо позже, — улыбнулся он. — Но предлагаю не говорить об этом сейчас: милая девушка несёт ужин, и я думаю, лучше открыть сразу, чтобы стук не разбудил Милу.       Он открыл дверь номера, забрал у опешившей официантки поднос и ловко водрузил его на стол. Мигом запахло ароматным барбарисовым чаем и поджаренной ветчиной, у оголодавшей Алёны тут же потекли слюнки. Следовало разбудить Милку, но она зачем-то помедлила. Опустилась на мягкий стул у круглого гостиничного столика, медитативно глядя, как хозяйничает Варна, как в колдовском медитативном ритме составляет тарелки на стол, вручает поднос официантке, как помешивает сахар в чае — две ложечки, без подсказок. Длинные узловатые пальцы, проворные и красивые, притягивающие взгляд — пальцы колдуна… Что-то изменилось в одну-единственную секунду. Может быть, сказывалась запоздалая реакция на стресс, но успевать за ускорившимся миром просто не хотелось. Хотелось созерцать. Хотелось, чтобы эти пальцы коснулись лица, и чтобы душу снова переполняла эйфория, а все мысли о проблемах вылетели из головы — как тогда, на крыльце. Варна будто услышал её — шагнул вплотную и мягко огладил подбородок, слегка приподняв его, призывая посмотреть в глаза. И сердце забилось чаще от тепла его руки и нежности, таившейся в этом касании.       — Ты меня околдовал? — хрипло поинтересовалась Алёна, глядя снизу вверх. В приглушённом свете от ночника — люстры в отеле по непонятной причине не было– тени на его лице казались глубже, но глаза янтарно сияли, как не могли бы сиять в таком освещении. Эмоций было не разглядеть, но смешок она расслышала.       — Если бы я только мог заклинанием получить расположение понравившейся дамы, я был бы благодарен своему учителю больше всего на свете. И простил бы ему исчезновение, — в его голосе слышалась улыбка. Пальцы томительно-нежно скользнули на затылок, на основание шеи, поглаживая, лаская, как кошку– а потом он опустился перед ней на одно колено и мягко прижался губами к её лбу. — Но твои слова — мёд, они лучше любого признания, — выдохнул он, и слова его ощущались щекоткой на губах.       Алёна первой подалась навстречу.       Целовал он так мягко, будто бы боялся сломать и повредить, будто позволял отстраниться в любой момент. Пахло от него ночным небом, и дыхание его было тёплым, а её собственное перехватывало от нежности. Пальцы его ласково зарывались в волосы, а её — обвивали шею почти судорожно, притягивая до мучительной близости. На его колено было очень удобно опираться, подаваясь ближе всем корпусом — осторожно, избегая боли, которая разрушит волшебство долгожданного момента. Алёне хотелось цепляться за него, как за последнюю опору — настолько спокойно было рядом с ним; и даже если она пока ещё замужняя серьёзная женщина, которой завтра надо встать и решать проблемы, а он — фантом, прекращения поцелуя хотелось меньше всего на свете. И когда он наконец прервался, разделив их общее дыхание на два отдельных, сердце билось о рёбра близко к коже, так громко, что, казалось, вот-вот разбудит Милку. Но та всё ещё невозмутимо сопела — даже запах еды был ей нипочём, вот что значит здоровая детская психика. Пастырь ветров коснулся лба Алёны своим, глядя без улыбки, и влажные, порозовевшие губы его были распахнуты, будто бы приглашая к новому поцелую.       «Это неправильно», — тут же осекла запоздалая мысль, и она отпрянула назад, пожалуй, слишком резко, но тут же за это поплатилась: несмотря на обезболивающее, рёбра заныли, будто бы ей снова дали под дых. Взгляд Варны тут же стал строгим, и Алёна нервно заёрзала.       — Я знаю, ты просил, и всё же позволь мне самой разобраться с моими проблемами, — вскинула она ладони, предупреждая его возможный упрёк. Варна только вздохнул, не делая попыток подняться, но в его глазах читалось всё, что он думал о подобных просьбах.       — До сих пор его любишь и хочешь простить? — прямо спросил он, и голос его будто похолодел. Алёна отвела взгляд, но он коснулся её щеки, прося посмотреть на себя — и это лишало возможности спрятаться, выбивая аргументы из головы. Перед учителями в школе она и то так не робела.       — Нет. Уже нет. Просто я… — она глубоко вдохнула, будто перед прыжком в воду, пытаясь взять себя в руки и формулируя то, что крутилось в голове весь вечер. Варна не торопил, но смотрел, не мигая, и крапинки в его глазах сверкали расплавленным золотом. И впрямь как птица… — Я очень много раз думала о том, чтобы уйти от него, но сделать этого не могла. А потом чувствовала себя виноватой, трусливой и нерешительной дурой. И так из года в год, понимаешь? Я хочу хоть раз решить всё сама, а если не получится, попрошу тебя, хорошо? Иначе я так и не смогу себя уважать.       — Себя надо уважать не за что-то, а вопреки всему, — возразил он. Взгляд его смягчился, хотя улыбки на лице так и не мелькнуло — он вообще редко улыбался, судя по всему. А без улыбки выражение его лица было осуждающим, и лишь в глазах тепло сияло золото. — Но я услышал твою просьбу, милая Алёна. Надеюсь, что это не закончится плохо.       …Милку они всё же разбудили, когда чай почти остыл, и пришлось ставить чайник и кипятить воду из-под крана. Вдоволь навизжавшись от счастья, она вцепилась в сэндвич, потом залезла на колени гостю и съела свою порцию с блаженным выражением на лице. Варна деликатно обнимал её за плечи, не позволяя случайно упасть, и неспешно цедил чай, не прикасаясь к ужину.       — Угощайся, — предложила Алёна Варне. — Здесь еды столько, что ужин грозит перетечь в завтрак. Или ты по дороге перехватил? Извини, не знаю, что там едят вороны. Он каркающе рассмеялся, нисколько не обидевшись.       — Сэндвичи с ветчиной.       В офисе Алёна старалась есть одна, если вдруг её не находила Лиза или не приставала со свежей новостью болтливая Мария Семёновна. Обеим в ответ можно было кивать, они могли спокойно дискутировать сами с собой, и не обременяли необходимостью заботиться о поддержании разговора. С другими коллегами так не получалось — если воцарялась неизбежная пауза, у Алёны тут же возникало желание сбежать. Беседа с малознакомыми людьми, чью подноготную и болевые точки ещё предстояло выяснить, выматывала не хуже марафона, а выработанное семейной жизнью желание угождать добавляло тревоги. Предлагая Варне присоединиться, она подсознательно ждала такого же неловкого ощущения, и удивилась, как уютно было молчать рядом с ним. Он цедил чай, задумчиво глядя в пронизанную огнями темноту за окном, провожал взглядом каждую птицу, и его резкий профиль на фоне глубокой синевы неба смотрелся как кадр из старого кино. А Алёна украдкой им любовалась, замирала, жуя бутерброд дольше положенного, а за счастливый Милкин взгляд, загоравшийся в его присутствии, она готова была поцеловать его ещё раз.       — И всё-таки, как ты нашёл нас? — поинтересовалась она наконец, когда сэндвич уже был почти съеден, а чашка с заваренным второй раз чаем согревала ладони. Варна опустил взгляд, улыбаясь. Длинные пальцы почти зеркально её собственным обхватывали кружку, от которой шёл ароматный пар. Милка уже давно расправилась со своей едой и отлипла от своего кумира, перебравшись на кровать под бок Алёне — видимо, после еды её снова клонило в сон. Хотелось чмокнуть её в макушку, вдыхая запах детского клубничного шампуня, но Алёна боялась расплескать кипяток.       — Стражи донесли, — туманно ответил он.       — Стражи — это как патруль в старом замке?       — Это как сеть из тысячи птиц по всему городу.       Алёна посмотрела прямо ему в глаза — она старалась этого не делать на протяжении всего вечера, чтобы не усугублять возникшего ощущения чего-то личного, глубокого, теплящегося в сердце — и по спине пробежал холодок. Сейчас он казался гораздо старше своих неопределённых тридцати пяти-сорока, и что-то древнее мелькнуло в его взгляде, будто бы Алёна заглянула в старинное поцарапанное зеркало в тяжёлой серебряной оправе. Желая отогнать это ощущение, перевести всё в шутку, она опустила глаза, зацепилась взглядом за подвески на его шее, нашла свою серебряную птичку с Севкабеля и наконец рассмеялась. Тяжёлое и древнее выражение из его глаз ушло, уступив место детскому недоумению.       — Прости, но на грозного хозяина сети волшебных шпионов ты как-то не похож, — наконец произнесла она, усиленно давя улыбку. Милка тихо хихикала, уткнувшись ей в бок — ей тоже было весело.       — Мамуль, это правда, — прошептала она, дёрнув Алёну за рукав. — Многие вороны здесь — глаза и уши Варны. Они были с ним похоронены, помнишь?       Алёне показалось, что ему неприятно напоминание про его склеп — ведь он, по словам дочери, был там похоронен. Кому будет приятно вспоминать про свою смерть, пусть даже она оказалась не навсегда?       — В твоём возрасте девочки думают о Рапунцель и фиксиках, а не о мёртвых воронах, — усмехнулась она.       — Фиксики для малявок, а я большая! — капризно протянула дочь. Варна уткнулся в свою чашку — Алёна успела поймать лучащийся смехом взгляд.       — Большая, ты сейчас в ванну пойдёшь или потом?       — Взрослые не ходят в ванну!       — А вот это неправда, у взрослых не так много радостей, чтобы игнорировать ванну, еду и сериалы вечером, — внезапно встрял Варна. Алёна округлила глаза, давясь от смеха: вот уж от кого не ожидала таких слов, так это от вороньего пастыря.       — Это в каком таком гнезде есть ванна и подписка на сериалы? — не удержалась она от колкости.       — Если однажды переедешь в моё гнездо — узнаешь, — в тон ей ответил он. Это прозвучало как шутка, но улыбка сползла с Алёниного лица. Мужчина, с которым ты только что целовалась и таяла от нежности его рук, подобным образом шутить не будет, если не имеет далеко идущих планов на этот счёт. Не похоже, что Варна боится за свою свободу и старается обходить такие темы стороной, как некоторые — а значит, уже думал об этом. Интересно, когда — во время ужина?       «М-да, Алёна, а не надумала ли ты себе? Он просто пошутил, а ты приняла это за предложение руки и сердца. Не успев даже развестись с одним мужем, собираешься завести второго», — произнёс в голове мерзкий голосок, похожий почему-то на голос Игоря и мамы одновременно.       Точно, мама. Мыслям о своих отношениях с родительницей Алёна была даже рада — с событиями последних двух дней она совсем забыла про то, что Милку надо с кем-то оставить на время командировки. А от последней уже не отвертишься — начальник ясно дал понять, что её кандидатура согласована очень важной личностью. А судя по найденной в интернете информации об этой личности, на кону стоит не только карьера Алёны, но и судьба всей их редакции.       Она бросила на гостя взгляд из-под ресниц. Можно было, конечно, попросить Пастыря присмотреть за дочерью, Милка будет рада, но как вручишь воспитательнице разрешение забрать ребёнка, в котором значится иностранное имя Варна? Причём при живом отце, ага. И без свидетельства о разводе. Да и разве оставить дочь с расположенным к тебе мужчиной — не намёк на серьёзные отношения? Нет уж, будет глупостью вешать на едва знакомого кавалера своего ребёнка от первого брака, даже если оба души друг в друге не чают. Она ведь даже не знает, где он живёт, не в гнезде же, в самом деле.       Остаётся и впрямь одна мама. Сколько бы она ни дулась на дочь, а внучку всегда любила, и если вдруг случалось пообщаться по телефону, всегда расспрашивала про Милку. Мама, конечно, живёт на другом конце города, но у папы есть машина, а внучку они не видели уже год, с прошлого лета. Да и измученное встрясками и тревогами сердце робко просило сократить количество конфликтов в жизни. Этим Алёна и решила заняться завтра днём — но сначала надо было подать заявление на развод.

***

      - Я живу в Красном селе, мне до вашего сада ехать час, — пробурчала мама. Алёна, выбежавшая якобы в туалет, сидела на подоконнике в лифтовом холле и старалась говорить негромко, чтобы никто из коридора не засёк её и не поторопил. Сегодня в редакции был аврал: с самого утра ей следовало накидать вопросы для интервью и согласовать с начальником, а потом подписать приказ о командировке. А ведь следовало ещё решить проблемы с Игорем и квартирой, причём не сбегая с работы пораньше, и так опоздала — относила заявление в местный суд. Естественно, Дмитрий Иванович попытался устроить разнос, но посмотрел на Алёнино лицо и только рукой махнул. А та, набросав несколько дежурных вопросов, для которых даже голову не надо было напрягать — стандартные пункты про успех, поддержку и секрет счастья — оставила работу и побежала наводить мосты.       — Мамуль, ну правда не с кем оставить… а мне ехать надо.       — А муж твой? Объелся груш.       Несмотря на то, что мама ворчала, Алёна уже чувствовала оттепель в их отношениях. Она уже поступила умно: заказала матери доставку её любимой клубники в шоколаде с самого утра, и теперь та была в хорошем настроении. Да и наверняка устала обижаться — всего полгода назад от подарка она отказалась бы. Да ещё и заявила бы, что дочь подлизывается и вспоминает о родителях, только когда что-то надо.       — Мы сильно поссорились.       — Поссорились, ишь ты… — пробурчала мама. — Всё так плохо?       — Очень.       Мать помолчала. На заднем фоне слышались бодрые старушечьи голоса — родительница наверняка вела какой-нибудь спортивный кружок для местных пенсионерок. Она всегда была лидером, всегда любила активные виды спорта, ходила в походы, а ещё была до ужаса самостоятельной. Видимо, именно поэтому Игорь невзлюбил её с первого взгляда и постоянно пытался рассорить Алёну с ней. И ведь Алёна очень долго верила в то, что она следит за их бытом, что хочет привязать дочь к себе, разрушив её брак, что наверняка нашла ей нового удобного жениха… какой же дурой она была!       — Мамуля, — еле слышно прошептала она. — Я вас с папой очень люблю. И Милка вас очень любит.       Мамин голос в трубке тяжело вздохнул.       — И мы тебя любим, Алёнушка. Я рада, что у тебя начали открываться глаза на этого придурка.       Вот и всё. Дольше тянула. С улыбкой на губах она закончила звонок, мышкой шмыгнула на рабочее место и даже очень быстро составила несколько дополнительных вопросов, основанных на биографии бизнесмена. Дмитрий Иванович с порога одобрил весь план интервью и лишь слегка попенял на опоздание. Оставалось только купить билет на пригородный поезд и подняться к генеральному директору за подписью на документе о командировке. Пройдя извилистой сеткой коридоров, Алёна вышла в соседнюю секцию, туда, где начиналась выкрашенная в красный цвет галерея, в которой были вывешены портреты с лицом генерального директора. При трудоустройстве Алёне эта деталь показалась странной, но она тогда устраивалась после декрета, и выбирать было не из чего. Да и в мыслях царили только пелёнки и заученные ответы на возможные каверзные вопросы по специальности. Сейчас же она шла и гадала, с какой целью вывешены портреты, и что полагалось с ними делать сотрудникам, навестившим святая святых — молиться? Плевать? Разговаривать, как ребёнок с постером из журнала?       И как Дмитрий Иванович каждый день сюда бегает на совещания?       Табличка была под стать коридору: не абстрактная кабинетная вывеска, а чёрная мраморная, с рукописной золотой гравировкой. «Как на кладбище», — брякнула разок Лиза. И это определение подходило лучше всего. Секретарша тоже была под стать — высокая красавица-блондинка Верочка, сотрудники редакции пересекались с ней только на корпоративах. И Верочка, и её начальник ходили разными путями с пролетариатом. Алёна хотела было передать бумагу через неё, но та попросила жестом не шуметь и ткнула наманикюренным пальцем в роскошную дверь.       Сисадмин Паша вывалился в коридор совершенно внезапно, когда Алёна замахнулась постучать — и чуть не схлопотал кулаком прямо по носу. Алёна отпрянула, он тоже — но тут же взял себя в руки и с поклоном отворил перед ней дверь, не отводя глаз. Генеральный директор, Валерий Степанович, и сам походил на олигарха — основательно лысеющий, солидный дядечка в неизменном деловом костюме от модного дизайнера. В руках он вертел ручку-паркер, что идеально соответствовало всему образу — от костюма до галереи портретов.       — Как же, как же, помню я Алексея Вильгельмовича, прекрасный человек и меценат, — покровительственно изрёк он, поставив на приказе размашистый росчерк, а потом поднимаясь к мини-бару и доставая оттуда бутылку коньяка, по стоимости сопоставимую с ценой стола. — Запоминайте этикетку, Алёна Олеговна, он пьёт только коньяк этой марки.       — Спасибо, я внесу вопрос про коньяк в список, — улыбнулась она, не зная, как реагировать.       — Я бы вам дал бутылочку, но ведь вам же не на машине ехать, — с некоторым сожалением изрёк Валерий Степанович. — Ну идите, Алёна Олеговна, с богом. Передавайте привет Лёше.       «Хороший дядька, — почему-то подумала Алёна, пытаясь отыскать обратный путь — с поиском потайной двери из святая святых организации у неё всегда были проблемы. — Несмотря на манию величия».       Алёна честно пыталась скрываться и не встречаться с Лизой, хотя и не понимала, зачем это делает — наверное, не верила, что коллега удовлетворилась её коротким ответом на вчерашний допрос. Обедать она пошла не на кухню и даже не в кофейню на первом этаже, а в итальянский ресторанчик чуть подальше — пройти мимо свободного столика у окна и не отпраздновать воцарившееся в груди чувство свободы было выше её сил. Подумав, заказала себе пиццу с грушей и голубым сыром, добавила к этому алкогольный коктейль, надеясь, что не забыла жвачку. Алкоголь она не пила уже две недели, с тех пор как у них с Игорем воцарилась оттепель… хотя нет. С тех пор, как искала во дворе серёжку, а наткнулась на Пастыря Ветров.       Её всё ещё трясло от обиды при воспоминании о заменённой двери в квартиру, но злиться долго почему-то не выходило — мысли то и дело возвращались к мягким губам Варны и его строгому профилю на фоне окна, и от этого хотелось улыбаться. Интересно, прилетит ли он сегодня? И не попытается ли тайком сделать пакость Игорю? Она взяла с него обещание не вмешиваться, но его взгляд, когда она морщилась от боли, был слишком красноречивым.       Не слишком ли они торопят события? Не слишком ли рьяно он бежит решать её, Алёны, проблемы? Может быть, стоит взять паузу в отношениях с Варной? Не слишком ли она сближается с ним? Да и с Лизой, любопытной девчонкой, только что закончившей школу и страдавшей юношеским максимализмом…       Она так долго держала дистанцию с подругами и коллегами, тяжело переживая каждый скандал с Игорем, что теперь отчаянно хотела сочувствия и тепла. Так просто было поверить, что о ней переживают, что она нужна кому-то, кроме ревнивого мужа… А ведь люди не любят отдавать, все мы эгоисты и хотим получить за своё сочувствие и заботу что-то в ответ. Окажется ли цена соразмерна помощи и будет ли по плечу ей, Алёне?       — А я смотрю, кто тут страдает!       Лиза в уютных тёплых тонах кофейни выделялась как медуза — можно было понять, почему Ева так её называет. Сегодня она густо намазала глаза зелёными тенями, по поводу чего редактор уже устроил утреннюю истерику и тираду на тему дресс-кода. Лиза только скорчила скорбное лицо, но, естественно, смывать макияж не побежала — это было бы совсем не в её духе. Да и тени идеально гармонировали с тоном волос и изумрудной толстовкой с мухоморами. Потрясающее зрелище. Болотная ведьма во плоти.       — Я не страдаю, я праздную, — с достоинством парировала Алёна. Коктейль уже был приговорён наполовину, и настроение у неё и правда стало праздничным.       — И что же мы празднуем? Командировку?       Лиза не села — плюхнулась на стул, закинув удобный ортопедический рюкзак на широкий реечный подоконник. Царским жестом подтянув меню, ткнула в него, не глядя, и вперила взгляд в Алёну, даже голову подперев руками. Видимо, чтобы случайно не прервать зрительный контакт. Раньше Алёна отвела бы взгляд, но сейчас только наклонилась к ней почти нос к носу, и доверительно шепнула:       — Освобождение.       — Да ладно! На развод подала?       — Тише, тише, сядь, — шикнула на неё Алёна, когда на них обернулась парочка за соседним столиком. Лиза с сияющими глазами отсалютовала ей её же коктейлем. — Да, подала. Вот и праздную.       — Ну что ж, поздравляю, давно пора, — коллега откинулась на спинку стула. Как раз подоспел официант, и Лиза за компанию попросила какой-то вырвиглазно-зелёный шот. Пока бармен мешал абсент с чем-то явно несъедобным, она положила телефон экраном вниз и строго вытаращилась на Алёну. — Ты помнишь, что можешь попросить нас с Евой о чём угодно, да?       — Помню.       — И «что угодно» — это реально что угодно, от планов по захвату мира до смены замков и выкидывания вещей бывшего. Он их забрал уже?       Алёна вздрогнула так, будто её ударили. Как Лизка могла попасть настолько в точку? Они толком и не общались о жизни до того приснопамятного разговора, когда Алёна рыдала у неё на плече.       — Нет. Тут свои бы забрать, — ответила она прежде, чем сумела себя одёрнуть, и тут же внутренне напрягаясь в ожидании новых расспросов. Лиза даже рот открыла, но, видимо, выражение лица Алёны оказалось слишком красноречивым.       — Мне надо позвонить, — вдруг сказала она, выскочив из-за стола пробкой. Мысль о том, насколько это странно, Алёна тут же выкинула из головы — слишком уж обрадовало её избавление от рассказа о вчерашнем вечере. Она цедила коктейль, и напряжение постепенно отпускало.       «Бессонница крыльями машет в окне. Не спится, не спится… не спиться бы мне», — всплыло в голове, и Алёна рассмеялась. За этим делом её и застала Лиза — бросила удивлённый взгляд, а потом залпом выпила шот, не предложив тоста.       — Вот так, — припечатала она и принялась уплетать свою пасту. Пояснила она не сразу, а только когда игнорировать вопрошающий взгляд Алёны оказалось совсем сложно. — Я тоже праздную. И я спросила Еву, поедет ли она со мной помогать тебе выкидывать вещи бывшего.       — Лиза, не надо!       — Лиза, надо. Я правильно поняла, что он тебя выгнал? Тебя, мать его ребёнка? — повысила голос коллега. Щёки её раскраснелись — алкоголь, что ли, в голову ударил? — В общем, мы свалим с работы пораньше и пока твоя дочь в садике, вскроем дверь и все его вещи выставим, окей?       Алёна хлопала глазами только в первую секунду — пока руки не затряслись, а в груди не вспыхнула ошеломляющая, застящая разум ярость.       — Да как ты… да ты… — только и выдавила она. Глазам вдруг стало горячо и мокро, а Лизка вдруг оказалась рядом и крепко сжала её в объятиях.       — Можешь обижаться на меня сколько угодно, но только сначала окажешься в своей квартире, — прошептала она, прижавшись щекой к щеке. У Алёны задрожали губы — ну вот, не хватало ещё раз скатиться в истерику. Совсем сентиментальной становится.       — Я же не сказала, что ты угадала, — сипло ответила она, даже не подумав оттолкнуть коллегу. Её всё ещё трясло, но уже от слёз, беспорядочно струящихся по щекам, а не от злости.       — А мне устное подтверждение и не нужно. Мой бывший забрал всё, начиная с купленной мной микроволновки и заканчивая подаренной им термокружкой, а потом исписал дверь так, что хозяйка квартиры меня выселила одним днём, — невесело хмыкнула Лиза. — Если бы не Ева, которая забросила мои вещи на склад, а меня утащила на рок-фестиваль на своём байке, возможно, я бы не оправилась так быстро. А потом мы с ней сдали этого придурка военкомату.       — Страшный ты человек, Лиза, — фыркнула Алёна, отстраняясь. — И настолько хороший, что заслуживаешь все бабл-ти мира.       — Ой, не, — скривилась коллега. — Если там будет то отвратительное пойло из нашей кофейни, то хуже кары не придумаешь… да и я ничего ещё не сделала. А вдруг ты вечером улизнёшь от меня в гостиницу, а у твоей квартиры меня схватит полиция за взлом?       — Я тебя отмажу.

***

      Как ни странно, улизнуть и впрямь удалось без проблем — буквально через полчаса после обеда накрылась сеть. Связи не было ни в офисе с его тут же зависшими Очень Важными Письмами, ни у генерального директора, позвонившего Дмитрию Ивановичу и минут пятнадцать что-то выговаривавшего. После чего редактор с красным лицом вылетел из кабинета и наорал на сисадмина Пашу. Тот только руками разводил — дескать, провайдер обещал кровь из носу починить сеть к восьми часам вечера. А пока — извините, коллеги, технические моменты. Дмитрий Иванович ругался ещё минут пятнадцать, а потом, сердитый и охрипший, налил себе имбирного чаю и велел не злить его, а выйти погулять на пару часов. Алёна к тому времени успела заскочить к бухгалтерше за дорожными, получить пожелание удачи и хорошей дороги. Уходили они с Лизой предпоследними, в офисе, помимо Марии Семёновны, оставался только сам редактор и Паша, копавшийся в серверной. Вид у него был такой, что любому становилось ясно: будет, будет у начальника клавиша Alt отправлять компьютер в принудительную перезагрузку.       Подруга Лизы, не менее впечатляющая, чем при первой встрече, с её татуировками под чёрными прозрачными рукавами и налакированными розовыми волосами, покровительственным жестом велела залезать на байк. Лиза, пряча в карман что-то, подозрительно похожее на газовый баллончик, крутилась у своего самоката — добираться она планировала на нём.       — Держи, — Ева передала Алёне трогательный шлем с кошачьими ушками. — Домчим с ветерком. Главное — на поворотах наклоняйся корпусом туда же, куда и я, просто смотри и повторяй. И шлем не снимай.       — Да уж скорее я обувь сниму, — пробурчала Алёна, скручивая волосы в жгут, чтобы спрятать их под шлем.       — Снимать не надо, а вот шнурки спрячь внутрь обязательно, — серьёзно посоветовала Ева. — Иначе на цепь намотает.       — Вот уж утешила…       Алёна даже украдкой перекрестилась перед тем, как занять место позади спутницы, но это не помогло ей, когда мотоцикл рванул по дороге, а желудок — к горлу. Из лёгких разом выбило воздух, а ладони мигом вспотели, заставив вцепиться в пояс Евы сильнее — да уж, если она соскользнёт с багажника, будет большая лепёшка на асфальте… но Ева, как ни странно, водила аккуратно и очень ловко, хотя ветер свистел, мотор ревел, оглушая, а в животе что-то замирало от ужаса. Только и оставалось молиться, чтобы доехать побыстрее и без происшествий. Разок камешек, вылетевший из-под колёс грузовика, стукнул по шлему, и Алёна вскрикнула от неожиданности, однако у её спутницы были железные нервы. Она даже ругать не стала, только уверенно произнесла, даже не обернувшись:       — Всё в порядке.       Когда они прикатили к знакомому дому, Алёна не слезла с байка — сползла на дрожащих ногах, вцепившись одной рукой в багажник. Разжать пальцы оказалось выше её сил. Ева же, сняв шлем, рассмеялась.       — Ну чего ты! Разожми пальчики, вот так. И шлем тоже сними. Будешь храброй девочкой — пойдём на концерт Сирин, ладно? Поедем. На моей ласточке.       — Больше… никогда… — только и смогла произнести Алёна. А вредная Ева только рассмеялась и сама помогла ей снять шлем.       — Вот умничка, — проворковала она. Сегодня её глаза были накрашены красными тенями, а губы — чёрной помадой. От девушки с таким демоническим макияжем никак не ожидаешь подобного тона. — Зря отказываешься, это ведь даже безопаснее, чем с Лизкой на её машине-убийце! Там если шмякнешься, то через руль, привет, переломы!       — А тут — привет, кладбище, — ответила Алёна. Ева пиратски ухмыльнулась, под стать своему яркому образу демоницы.       — Зато быстро. Да ладно, не бледней, я серьёзно говорю, мотоцикл безопаснее самоката! Он более устойчивый и тяжёлый, спрыгнуть в случае аварии проще.       — Меня сейчас стошнит…       Сбегая от обеспокоенного взгляда Евы, Алёна отвернулась — запрокинула голову, жадно хватая ртом воздух. Пока они ждали Лизу — а заняло это минут десять — тошнота отступила, зато появилась возможность оглядеть двор. Сейчас, после брызнувшего в обед дождя, на мокрой скамейке не сидели даже мамочки с колясками, зато на ближайшем дереве качалась на ветру совершенно сухая огромная ворона. Вот теперь-то точно не было сомнений — это Пастырь Ветров, Варна. Следит, чтобы не случилось чего-то плохого? От этой мысли в груди потеплело.       Когда на дороге показался знакомый самокат, нёсшийся на крейсерской скорости, Ева уже успела выкурить в сторонке сигарету. Алёна восстанавливала аккаунт в телефоне — её ждал неприятный сюрприз в виде смены пароля в соцсети, которые Игорь, естественно, знал. Приложение никак не хотело принимать ответ на секретный вопрос и требовало фотографии на фоне страницы. О том, как можно это провернуть со смартфона, разработчики не подумали. Что ж, придется обойтись без новостей.       — На месте! — провозгласила Лиза, лихо спрыгивая со своего самоката. — Ну что, какой этаж?       …Вопреки смутным ожиданиям, дверь и впрямь была новой — вчера Алёне не показалось, хотя как такое могло показаться?       — Ну и какой план, майор? — поинтересовалась Ева. Дверь даже на вид оказалась крепкой — муж не поскупился, чтобы сделать гадость. Лиза зачем-то подёргала ручку, осмотрела замок, покопошилась в нём Алёниным ключом — тот даже не влез — и резюмировала:       — Мда уж, такое не вскроешь с налёта. Значит, план «Б»: звоним в службу спасения и говорим, что у нас там кастрюля на плите, вышли, дверь захлопнулась… Даже скучно, слишком цивилизованно и без проблем, скорее всего. Прописка-то у Алёны по этому адресу, ей поверят.       — Ты серьёзно ехала сюда с намерением вскрыть замок?       — Да нет, я сразу собиралась звонить. Хотя я смотрела видео, как это делается, и пару раз вскрывала замок на крышу, когда люк запирали…       — Погодите, тут не заперто, — ошеломлённо произнесла Алёна. Ручка, которая вчера не поддавалась даже с десятой попытки, и которую только что исследовала Лиза, под её ладонью повернулась неожиданно легко. Вот только Алёна отчётливо помнила, что пять минут назад дверь не поддавалась, сколько ни дёргай и ни пытайся открыть.       Лиза переглянулась с подругой и тоже недоверчиво взялась за ручку, будто бы там был не металл, а ядовитая змея. Та и впрямь легко повернулась, пропуская их в прихожую, где всё так же висели зонты, и рядами была выстроена летняя обувь — Алёны, Милки и Игоря. Будто бы ничего не изменилось.       — Поверить не могу. Я же точно помню… вы же видели, да? — поинтересовалась Лиза, проходя следом за Алёной и чуть не налетев на неё в порыве чувств.       — Может, вы ключом что-то сдвинули? — ответила Ева вопросом на вопрос, хотя явно сама себе не верила. Пока Лиза доказывала ей, что ничего она не двигала, Алёна прошла в гостиную, не давая себе подумать над тем, что делает, и что сейчас произошло. Почему-то она была уверена, что к этому причастна сидящая во дворе ворона.       Вещи Игоря, видимо, в отместку за вчерашнее, они не упаковывали толком — покидали абы как в пакеты и выставили в коридор. Даже компьютер в шесть рук запаковали в коробку, но вытаскивать дорогую технику на площадку Алёна отказалась наотрез. Ева открутила замок и рванула на рынок на своём байке, а Лиза осталась для моральной поддержки. Пока Алёна готовила им чай — правда, обычный плебейский, без тапиоки — коллега примостилась на табурете, с любопытством оглядывая кухню. И чужое нетерпеливое присутствие в квартире, где уже лет семь не было гостей, если не считать мамы, нервировало.       — Вообще, если хочешь, можешь осмотреться, — предложила Алёна исключительно чтобы выпроводить гостью и лишить возможности стоять (сидеть?) над душой. Лиза покосилась на неё и выдала:       — Да ты чего, неудобно же… эй, что смешного?       — Прости. После совместного выселения Игоря нам ли друг друга стесняться? Мы подельники, смирись, — отсмеявшись, пояснила Алёна. Даже слёзы на глазах выступили, ух…       — Учти, если вдруг нас заметут, и ты нас из участка не вытащишь, я знаю, где ты живёшь, — в шутку пригрозила Лиза, сцапав со стола кружку с чаем. — М-м, то, что было нужно. А конфетки нет?       — Держи. Я и забыла, что дети любят сладкое.       Лиза фыркнула, как кошка. Она оказалась не из обидчивых, Алёна это уже поняла — если не касаться темы семьи, конечно. Но она уже усвоила урок и повторять свои ошибки не собиралась. В остальном же с коллегой было очень легко, будто и не стояло между ними больше десяти лет разницы в возрасте.       А ещё Алёна была очень благодарна за то, что Лиза осталась, а не поехала с Евой. Сидеть тут, когда дверь открыта, а Игорь может вернуться в любой момент, было сродни ожиданию выстрела под наставленным дулом пистолета — как ни пытайся отвлечься, по советам психологов перефокусировать внимание на детали, как ни поддерживай беседу, всё равно мысли будут сворачивать в колею тревожности. Поэтому до того момента, как Ева привезла замок и заменила его, Алёна то и дело вздрагивала от шума шагов в коридоре или хлопка двери. Потом, уже после отъезда подруг, когда она осталась одна в пустой квартире, тревогу немного отогнала прогулка до детского сада за дочкой. Но всё равно напряжение росло до того момента, пока Игорь не пришёл. Сначала он просто барабанил в собственную дверь, потом затрезвонил телефон. Алёна в ужасе замерла, но тут выбежала из комнаты Милка — глаза её были наполнены паникой, и только это позволило взять себя в руки и нажать кнопку вызова.       — Один-один, да? — поинтересовалась она весело, сама холодея от собственной смелости. Трубка разразилась нецензурной бранью, а в дверь ещё раз ударили — будто бы кто-то снаружи налетел на неё плечом. Алёна молча выждала, пока муж затихнет, а потом добила: — Хотя нет, два-один. Я, к твоему сведению, подала документы в полицию и сделала освидетельствование побоев у эксперта. Синяки на боку — это больно, зато для полиции аргумент посильнее следа от пощёчины.       — Надо было тебя убить! — рявкнул муж, и сердце сжала холодная рука. Милка квадратными глазами смотрела на мать — она тоже это слышала, слишком громко Игорь орал. Наверное, именно дочкин страх придал Алёне дерзости расхохотаться несмотря на то, что она сама находилась в близком к истерике состоянии.       — Давай-давай. Ты никогда не думал о состоянии Милки или о том, что делаешь — не начал и сейчас. Ты собирался лишить свою же дочь жилья, лишь бы сделать больно мне. Посмотрим, как ты сейчас запоёшь.       В трубке послышалось шипение. Игорь явно сдерживал рвущиеся с языка ругательства — Алёна ясно представляла, как у него сейчас краснеет лицо от напряжения — но в итоге сдался.       — И чего ты хочешь?       — Оставь нас с дочерью и квартирой в покое, и тогда я заберу заявление, — предложила она. Шантаж дался так просто, будто бы она занималась этим всю жизнь, будто бы не была неконфликтной и уступчивой по натуре своей. Игорь снова выдохнул сквозь зубы, но промолчал — кажется, потерял дар речи от такого исхода, и вернул его ещё нескоро.       — Чтобы ты могла со своим хахалем развлекаться на нашей супружеской кровати? — едко поинтересовался он. Алёна вспомнила Варну, и ей стало неловко, но показывать это было сейчас смерти подобно. Только муж почувствует слабину — и больше ни одной уступочки ей не удастся от него получить.       — Чтобы я могла растить твою дочь, и мне плевать, насколько ты уверен в своём отцовстве. Думай обо мне что хочешь, но Милку не трогай. Она ожидала попыток спорить, но Игорь, видимо, впечатлился масштабом перемен. Даже гадостей не наговорил, только и спросил нарочито спокойно:       — Комп вернёшь?