Династия Рюриковичей не закончилась

Только дети Йеннефер, словно ангелы, Не приняли мачеху в сердце своём. Знали: нужна ей не ласка и нежность — Жаждала власти под тихим крыльцом. Губы — как мёд, а глаза — ледяные, Словно весна в отражении зла. Тень за спиной у неё говорила, Что не любовь к ним её привела. Им шептали ушедшие души: «Берегитесь улыбки её». Мачеха — та, что однажды разрушит Дом, где царило когда-то тепло. Ранним утром царь Иван вошел в покои, где спали его дети. Лучи рассветного солнца едва пробивались сквозь высокие окна, касаясь их еще сонных лиц. Это были дети его покойной царицы Йеннифэр: старший сын Димитрий, тихая Анна, задумчивый Фёдор и самая младшая, крохотная Анастасия. Увидев отца, их глаза тут же наполнились слезами, и они, всхлипывая, бросились к нему. Иван крепко обнял их всех, чувствуя тяжесть своего горя и их маленькие, дрожащие тела. Скупая мужская слеза, которую он так старался сдержать, все же скатилась по его щеке. Глубоко вдохнув, он произнес, его голос был хриплым от эмоций: "Матушку вашу не сумел сберечь… – он на мгновение замолчал, глядя в их скорбные глаза, – но вас, клянусь, сберегу. Вас никто не посмеет тронуть." Царь Иван, оставив своих детей в объятиях обещания и горькой надежды, поспешил в большой зал, где уже собирались бояре. Государственные дела не ждали, даже в дни скорби. Его уход оставил в детской комнате пустоту, но лишь на мгновение. Вскоре дверь вновь отворилась, и на пороге появилась молодая, статная женщина в богатых, но темных одеждах. Это была царица Аксинья, его вторая жена, чья красота была столь же неоспорима, сколь и холодна. Ее светлые волосы были искусно уложены, а темные, пронзительные глаза скользили по комнате. Она сделала шаг внутрь, и тонкие губы изогнулись в ехидной улыбке. "Хм, и это дети Йеннифэр," — произнесла она скорее себе, чем им, в её голосе скользнуло нечто, похожее на усмешку. Димитрий, Анна, Фёдор и Анастасия, еще не оправившиеся от утраты матери и отцовских слез, вздрогнули при виде новой мачехи. Они сбились в тесную кучку, словно испуганные птенцы, и уставились на неё, их маленькие сердца бешено колотились. Аксинья неспешно подошла ближе, её шаги были неслышны. "Я хоть детей и не люблю, — продолжила она вкрадчиво, её голос был низким и ровным, — но вы мне нравитесь. Да и сама я понимаю, что мне скоро тоже придется таких же спиногрызов нянчить." Дмитрий закрыл за собой младших, словно заслоняя их от всего, что могло бы им навредить. Мысли метались в его голове: „Ага, нравится она нам? Ну как же, конечно!“ — ироничная усмешка вспыхнула на губах. Он знал, что её внимание — не простое, но что это значит для него и его людей?» Над столом, за которым собрались бояре, ведя свои бесконечные государственные споры, витала напряженная атмосфера. Иван, привыкший к этим посиделкам, едва слушал. Но вдруг резкий, возмущенный голос ворвался в полумрак комнаты. Один из бояр, побледнев от негодования, стукнул кулаком по столу. «Негоже, государь! – воскликнул он, глядя на Ивана. – Ваша новая царица, Аксинья, всего лишь вчерашняя государыня, а уже повергает в шок весь двор! Она не просто ведёт себя не по-царски, но и не по-женски! Ходят слухи, что она побивает своих подчинённых, разгуливает в мужских нарядах и даже в латах, а по городу скачет на коне, словно фурия, размахивая плетью и пугая честной народ!» На лице Ивана застыла гримаса ярости, когда боярин осмелился открыть рот. "Жаловаться смеешь, пёс?! — слова слетели с его губ, словно раскалённые угли, обжигая воздух. — Плетьми его! Немедля!" Крик разнёсся по палатам, не оставляя сомнений в воле государя. Он и бровью не повёл, когда стражники потащили провинившегося. Что до жены... её судьба его ничучуть не волновала. Этот брак был холодной, прагматичной сделкой, залогом власти и продолжения рода. Лишь сыновья имели значение, а чувства... что ж, чувства были для слабых. После смерти Йеннефер Федор стал не свой. Не смотрел на звезды, не слышал пения жаворонка. Все вокруг как сквозь туман. Лишь лес звал его, шептал о чем-то несказанном. Говорят, что ночью он бродит по полям. словно ищет кого-то среди призраков. С лица сошла кровь, глаза – как озера осенью: темные, глубокие, без отблеска надежды. Царь Иван собирался на прогулку. Ещё до того, как его мощная фигура скрылась за резными дверями терема, он уже был в своём охотничьем кафтане. На крыльце его ждал верный конь, и Иван, не мешкая, оседлал его. В этот момент на улицу выпорхнула царица Аксинья. Словно лисица, она скользнула к мужу, обвивая его взглядом: "Куда же путь держишь, Великий Государь?" "На охоту," — коротко ответил царь. Аксинья, сверкнув глазами, тут же загорелась желанием: "И я с тобой!" Иван, поколебавшись лишь мгновение, кивнул. Если раньше, при живой царице Йеннифэр, он бы беспокоился за неё и за детей, что остаются без присмотра, то теперь его сердце было куда черствее. Впрочем, совсем равнодушным к судьбе своих чад он всё же не был — лёгкое беспокойство мелькнуло в его душе. Не прошло и пяти минут, как Аксинья вновь появилась на пороге. В мужском кафтане, с туго заплетённой косой, она выглядела непривычно и решительно. Вдвоём они вскочили в сёдла и поскакали прочь. Дмитрий следил за младшим. Он посмотрел на дверь — и та вдруг медленно отворилась. На пороге стоял Фёдор Басманов. Высокий, в тёмной шубе, с лёгкой усмешкой на устах и глазами, в которых будто пряталась буря. — Здравствуй, царевич, — произнёс он негромко, глубоким, немного хриплым голосом. — И вы, мои племянники... Здравствуйте. Он скользнул взглядом по детям. — И тебе не хворать, дядька, — добавил он, уже глядя прямо в глаза Дмитрию. Молчание повисло в воздухе. Казалось, даже огонь в очаге стал гореть тише. Фёдор Басманов опустился на стул, что ещё хранил тепло от недавно сидевшего на нём царевича Димитрия. В каждом движении мальчишки, в этом твёрдом нраве, в той же мимике, Фёдор видел Ивана. Но было в нём и нечто от матери, Йеннефер острый ум, смелая дерзость, что искрой мелькали в глазах. "Что пишешь, царевич?" спросил Фёдор, наблюдая за стараниями Димитрия. "Учусь писать, а потом приступлю к чтению," -коротко ответил мальчик, не поднимая головы. "Давай помогу тебе?" предложил Фёдор, но царевич грубо отрезал: "Я сам справлюсь!" В этом резком тоне чувствовался отцовский характер, не терпящий снисхождения. Фёдор лишь улыбнулся. "Ух, какой ты будешь! Досталось тебе от отца, да, наверное, и от деда твоего, Ивана Четвёртого Грозного, жестокий характер. А что же, интересно, тебе от матери досталось?" Не знаю," - пробормотал царевич. "А я знаю," - улыбнулся Фёдор. "Тебе досталась тоже от неё дерзость." Некоторое время они провели в тишине, нарушаемой лишь поскрипыванием пера. Затем Фёдор спросил: "А где же твой отец и та новая царица? Хотел бы я на неё посмотреть, какая она." "Они вдвоём поехали на охоту," ответил Димитрий. "И что, оставили вас тут одних?" в голосе Фёдора прозвучало лёгкое удивление. "Да," - подтвердил Димитрий. "Ничего-ничего, я пригляжу пока," Фёдор. "А как она тебе, эта царица?" заверил "Да вроде бы пока что нормальная," -уклончиво ответил Димитрий, и Фёдор поймал себя на мысли, что царевич либо не доверяет ему до конца, либо сам ещё не решил, как относиться к новой мачехе. В его словах проскользнула осторожность, несвойственная такому юному возрасту, и это заставило Фёдора задуматься. Фёдор Басманов подошёл неспешно, словно время для него текло иначе. Он опустился в кресло у камина и жестом пригласил девочек. Анастасия и Анна, сначала колеблясь, но под взглядами взрослых, подошли. Фёдор посадил их к себе на колени, одну — на правую, другую — на левую. Он слегка наклонился, почти шёпотом: — Скучаете по матушке? — слова звучали мягко, почти ласково, но в голосе что-то дрогнуло — нежность или яд, невозможно было понять сразу. Анна опустила глаза, Анастасия медленно кивнула, но не сказала ни слова. — Она была чудной женщиной, — продолжал Фёдор, — но всё уходит... остаётся только кровь и долг. Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. Тем временем Царь Иван со своими людьми и Царицей Аксиньей стояли с лошадьми посреди бескрайнего поля. Солнце ласково пригревало, золотя бескрайние просторы. Аксинья, с грацией, свойственной только ей, держала в руках молодого сокола. Его острый взгляд был устремлён вдаль, предвкушая свободу. Они приготовились. С легким движением Аксинья отпустила птицу, и сокол, взмыв в небо, стал парить над ними. "За ним!" воскликнула она, и всадники, словно единое целое, рванули вперёд. Это была не просто погоня, а весёлая игра наперегонки: кто первым домчится до старого, могучего дуба на горизонте, того и будут ждать несметные сокровища. Как и следовало ожидать, первой к дубу примчалась Царица Аксинья. Её конь, будто понимая важность момента, нёсся стрелой. Она спрыгнула с него ещё до того, как он полностью остановился, и, лёгкая, как лань, побежала к подножию исполинского дерева. В глубоком дупле она тут же нашла заветный сундук. Стоило ей открыть его, как яркий свет, ослепительный, словно сотни солнц, вырвался наружу, заставляя её зажмуриться. Там было всё: и сверкающие перстни, и тяжёлые бусы, и неведомые камни, переливающиеся всеми цветами радуги. Аксинья счастливо подпрыгивала, держа в руках пригоршни драгоценностей. Вскоре подъехал Иван, а за ним и остальные люди. Аксинья ехидно улыбнулась Ивану, и в её глазах, лукавых и проницательных, читалась личная, только им двоим понятная победа. Фёдор взял книгу со стола. Пальцы легко провели по тиснёной обложке, словно вспоминая давно забытые строки. Он открыл её — но перед глазами не буквы, а сад, утопающий в тени лип. Йеннефер — молодая, с цветами в волосах, в платье, которое чуть обтягивало округлившийся живот. Она смеялась, легко, как смеются только те, кто ещё не знает, что счастье умет умирать. Фёдор стоял рядом, молодой, влюблённый, неосторожный. — Он будет похож на тебя, — сказала она тогда, положив ладонь на свой живот. — Или, может, на твоего брата. Смех оборвался. Воспоминание исчезло, как пепел от бумаги, брошенной в огонь. Он снова увидел перед собой страницы, но уже не помнил, что читал. Фёдор поднял глаза. Дмитрий всё так же стоял у стены, а дети тихо играли на ковре. — Иногда прошлое приходит без спроса, — сказал он, не глядя ни на кого, словно сам себе. К вечеру, когда тени удлинились, царская процессия - Иван, Аксинья и их стражники наконец вернулась в опостылевший дворец. То ли дело было при покойной Йеннифэр: тогда стены хранили тишину, честь и порядок. Ни гуляний, ни шепота измен, ни даже намека на разврат. Теперь же... хаос. После ее смерти дворец словно сорвался с цепи. Иван водил девиц одну за другой, устраивая почти каждый день пьяные разгулы, что эхом отдавались по некогда чистым залам. Сегодняшний вечер не стал исключением. Едва они прибыли, как начался грандиозный пир, где собралось бесчисленное множество бояр и прочих гостей. Вино лилось рекой, и Царь Иван с Царицей Аксиньей пили наравне со всеми, упиваясь общим весельем. Когда последние гости наконец покинули пиршественный зал, Иван и Аксинья, отяжелевшие от вина и чревоугодия, удалились в свои покои. Там, сбросив богатые одежды, они предались плотским утехам, завершая вечер в объятиях друг друга. Фёдор отвёл взгляд. Он не мог смотреть на царя. В его душе всё кипело, а лицо — спокойное, как маска. > "Он... он похоронил её. Наша Йеннефер. Уже нет её в его сердце. Забыл. Словно не было ни весны, ни смеха, ни глаз, что глядели — только в него. Похоронил. Но я — я не могу. Я не забуду её. Всю. Маленькую, живую. Задумчивую, лукаву. Я бы забыл… Да вот она — сама передо мной. В этих детях. В голосе Анны. В том, как Анастасия держит куклу. Она — в них. И теперь я не знаю: люблю ли я детей — или всё ещё её. Йеннефер." Он сжал книгу. Переплёт треснул в его руках.