Династия Рюриковичей не закончилась

После подписания мирного договора и щедрых даров, османские послы устроили пир, где вино лилось рекой, а веселье достигло апогея. В самый разгар праздника появилась танцовщица в восточном одеянии с закрытым лицом, её движения были гипнотическими, но наряд - откровенным. "Для тебя, Великий Царь!" кричали османы. Иван был заинтригован и польщён, но в то же время испытывал неловкость от полуобнажённого вида девицы. Бояре же, набожные и благочестивые, отводили взгляды и осеняли себя крестным знамением. Поздней ночью, когда послы уже собирались на покой, Иван, поддавшись импульсу, приказал привести танцовщицу в свои покои. Далеко от Москвы, царица Аксинья (или Анастасия) в сопровождении охраны мчалась в свои родные черкасские земли ожилая быть дома к утру. Она и представить себе не могла, что её муж, Великий Царь, стоит перед выбором, который может изменить их жизни. Утро занималось медленно, окрашивая восточное небо в нежные оттенки персика и золота. Царь Иван, ещё не до конца очнувшись от дурмана прошлой ночи, выводил за ворота дворца ту восточную девицу. Её шаги были легки, а смех — мелодичен, как звон серебряных колокольчиков, и Иван чувствовал странное, мимолетное опустошение. Он проводил её до самого края леса, где ждали османские кони, и поспешно попрощался, стремясь поскорее вернуться в привычный мир своих палат. Но стоило ему сделать первый шаг к возвращению, как раздался трубный зов. Ворота, что только что закрылись за восточной гостьей, распахнулись вновь, и на двор въехала Царица Аксения. Её конь, мощный и статный, ступал уверенно, а следом шла её стража, закованная в железо. Сердце Ивана ёкнуло. Он был готов ко всему, кроме этого. Аксения спрыгнула с коня, её взгляд был усталым, но проницательным. Она подошла к крыльцу, и в этот момент её глаза остановились на османских всадниках, удаляющихся вдаль. Иван, заметив её взгляд, поспешил к ней, пытаясь скрыть свою неловкость. Аксения подошла, обняла его, прижимаясь к груди. Он гладил её по волосам, чувствуя, как напряжение медленно уходит, но при этом понимал, что эта идиллия временна. "Я так устала, Ваня," — прошептала она, и, не дожидаясь ответа, отправилась в свои покои отдыхать. Три часа блаженного неведения. Аксения проспала крепким сном, пока дворцовые интриги уже вовсю плелись вокруг неё. Когда она вышла из своих покоев, направляясь к обеду, её служанка, молодая Дарья, подошла ближе и почтительно склонившись, прошептала на ухо: "Ваше Величество... Весь двор шепчется... Царь Иван... с какой-то девицей из Османской империи. Говорят, она танцевала для него... в восточных нарядах..." Слова служанки обрушились на Аксению как ледяной водопад. Сердце раскололось, а усталость сменилась обжигающей яростью. Кровь зашумела в ушах, и всё, что она могла чувствовать, это предательство. Она ждала. Ждала Ивана, сгорая от гнева. Когда он, ничего не подозревая, вошел в их спальню, Аксения распахнула дверь так резко, что Иван вздрогнул. "Господи, что на тебя нашло?!" — воскликнул он, отступая на шаг. Её голос был низким, дрожащим от ярости, но от этого ещё более пугающим. "Как ты посмел?! Как ты посмел лечь на НАШУ кровать с какой-то девкой?! С чужеземкой?!" Начался скандал. Слова летели, острые, как кинжалы, ранящие и оставляющие глубокие рубцы. Обвинения, оправдания, гнев – всё смешалось в хаотичном вихре. Споры длились долго, пока наконец Иван не потерял контроль. В приступе дикой злобы он шагнул к ней, его глаза горели. "На колени!" — прорычал он. "Я не встану!" — кричала она в ответ, её голос срывался на визг. Его рука вцепилась в её волосы, резким движением он потянул её вниз, давя на пол. "Вот твоё место!" — кричал он, его лицо исказилось от ярости. Она лежала на холодном камне, слезы текли ручьём, смешиваясь с болью и унижением. "Отчего ты разлюбил меня?!" — кричала она ему вслед, когда он отпустил её волосы. Иван остановился у двери, его спина была повернута к ней. Слова, которые он произнес, были холодны, как зимний ветер, и разрушили последние остатки её надежды. "А ты думаешь, что я тебя любил?" И он ушел. Дверь захлопнулась, оставив Аксению одну, лежащей на полу, в одиночестве её криков, которые эхом отдавались в опустевшей спальне. После того сильного скандала, разделившего Царицу Аксинью и Царя Ивана, во дворце воцарилось ледяное молчание. Они почти не общались, и каждая их встреча была пропитана невысказанными обидами. Месяц спустя, когда утро началось с тошноты, Аксинья поняла, что беременна. Эта новость стала для неё одновременно шоком и робкой надеждой на примирение. Царица пришла в зал где все ели там не было никого кроме Ивана Она подошла к нему и сказала —У нас будет ребенок..... Аксинья замерла, ожидая его реакции, но в ответ была лишь тишина. Её лицо вспыхнуло гневом. "Итак, ничего?" голос дрогнул. "Даже весть о твоём собственном ребёнке не способна пробить твоё безразличие?" Иван лишь поднял на неё глаза, в которых не было ничего, кроме усталости. "Что ты хочешь услышать, Аксинья? Чтобы я прыгал от радости, когда мы еле разговариваем? Когда между нами столько невысказанных обид?" Аксинья почувствовала, как силы покидают её. Она не стала ждать ответа. Молча, с высоко поднятой головой, она вышла из кабинета, но в её глазах горела смесь гнева и глубокого отчаяния. Этот ребёнок будет её, и только её. Прошло девять месяцев, и у Царицы Аксеньи начались роды. Царь Иван стоял за дверью, слушая её крики, и в его сердце бушевала буря волнения. Он молился, чтобы с младенцем всё было хорошо, чтобы его любимая Аксенья пережила это испытание. Каждый стон разрывал его душу, и час ожидания казался вечностью. Спустя час дверь приоткрылась, и показалась уставшая, но сияющая акушерка. "Ваше Величество, Царица родила!" она. выдохнула Иван шагнул в покои. Аксенья лежала на смятых простынях, вся мокрая от пота, но на её лице играла нежная улыбка. Рядом с ней, укутанный в мягкие пелёнки, спал крошечный комочек. Иван сел на край кровати, сердце его колотилось. "Кто?" прошептал он, едва осмеливаясь дышать. "Мальчик," ответила Аксенья, её голос был слабым, но наполненным безграничной нежностью Иван взглянул на сына. Михаил. Могучее имя для их наследника, для будущего их царства. В этот момент, глядя на своего спящего сына и измученную, но счастливую жену, Иван почувствовал, как мир встал на свои места. Фёдор был в доспехах. Он ждал у ворот, сидя на вороном коне. Грудь стягивал ремень кирасы, в глазах — тревога, холод и огонь. Ветер рвал чёрное знамя на древке. Солнце пряталось за тучи, будто боялось быть свидетелем. Из палат вышел Алексей Данилович, седой, суровый, с глазами человека, пережившего слишком многое. Он остановился. Смотрел долго. И наконец сказал: — Она родила. Фёдор нахмурился. — Кто? — Мальчика… Фёдор резко вдохнул. Пальцы сжали рукоять меча. Лезвие вздрогнуло в ножнах. — Мальчика?.. — переспросил глухо. И вдруг, сдерживая крик: — Она родила змея… Меч чуть не взлетел в дерево — Фёдор едва удержал руку. Мысли рвали разум, словно ветер рвёт ткань под небом. Дмитрий стал великим, статным молодцем. Высокий, с прямой спиной, с глазами — как утреннее небо после грозы. Волос тёмный, густой, лицо — строгое, но справедливое. На него часто смотрели девушки то украдкой из-за ворот, то в храме, когда ставили свечу, а то и прямо — с надеждой, с тайной мольбой в глазах. Но сердце Дмитрия было тихим. Он редко говорил о чувствах, чаще — о чести, о роде, о долге. Уже две недели царица Аксения не поднималась с постели. Каждый день приносил лишь нарастающую слабость, а вместе с ней — отчаяние. Когда Иван вошёл в опочивальню, она лежала, тяжело, хрипло дыша. На прикроватной тумбочке стояло лекарство. Он взял чашу, осторожно приподнял её голову. — Вот, выпей. Тебе же велели это пить. Аксения послушно сделала глоток, затем резко отвернулась. — Не любишь ты меня, — выдохнула она, и в её голосе сквозила боль. — Люблю, — твёрдо сказал царь Иван. — Нет, — возразила она, и в её словах звучал упрёк, — если бы любил, не поступал бы ты так со мной. Затем она выпрямила голову, уставившись в потолок. — Мне всего девятнадцать, а я уже умираю... — Не говори так, — Иван нежно поцеловал её в лоб, — ты поправишься. Он сидел рядом, пока не заметил, что дыхание Аксении стало ровнее, и она погрузилась в сон. Тогда Иван тихо поднялся и вышел, осторожно притворив за собой дверь. Фёдор был на войне. Война — жестокая, могучая, Словно сама земля восстала, Кровь рекой лилась, И каждый день — как последний. Он сражался, не зная пощады. Клинок звенел, Щит был разбит, Но сердце — стояло, как скала. Скоро возвращаться домой… Но уже не суждено. Ни Фёдору, ни Алексею Даниловичу. — Скажите всем… — Прошептал кто-то из уцелевших. — Скажите, что Басмановы стояли до конца! Фёдор вскрикнул. Спрыгнул с коня — Как буря влетел в стан врага, Перебил половину, Одним мечом, одной волей. — Басманов! — прокричал он перед падением. Он упал замертво. Перед Богом предстал с мечом, с честью, с кровью — но без страха. Раннее утро ещё не озарило покои, но Иван уже стоял на коленях в своей молельне. Горячий шёпот его молитв эхом отдавался в тишине, сплетаясь с тревожным предчувствием, что с каждой минутой становилось всё сильнее. Он молил о здравии, о возвращении света в глаза его царицы, о том, чтобы Аксения вновь улыбнулась ему. Дверь скрипнула, и в комнату несмело вошёл его верный друг, князь Андрей. Лицо князя было пепельно-серым, взгляд опущен. — Государь... — начал Андрей голосом, полным скорби. — Царицы... её не стало. Иван не слышал. Он продолжал молиться, его губы беззвучно двигались, а разум цеплялся за последние крохи надежды. Андрей подошёл ближе, его слова стали громче, отчаяннее: — Государь! Царицы нету! Наступила долгая, мучительная пауза. Молитва оборвалась. Иван медленно поднял голову, его взгляд, до этого устремлённый в никуда, сфокусировался на друге. В его глазах читалось глубокое непонимание, затем — невыносимая боль. Он тяжело поднялся с колен, словно каждый сустав сопротивлялся, и медленно, свинцовой поступью направился в соседнюю комнату. Там, на ложе, лежала Аксения. Её накрыли белой простынёй, скрывая от мира то, что ещё вчера было жизнью. Вокруг кровати столпились придворные, их лица были искажены горем, многие плакали навзрыд. Иван рухнул на колени прямо перед кроватью. Его плечи содрогались от беззвучных рыданий, а руки вцепились в край простыни, будто пытаясь удержать уходящее тепло. Полчаса он просидел так, склонившись над ней, и за это время слёзы на его лице высохли. Горе уступило место чему-то иному. Его черты окаменели, превратившись в безжизненную маску. Он не сильно страдал по Аксении. Эта мысль, холодная и острая, пронзила его. Он поднялся с колен, его движения были резкими, механическими. Не взглянув ни на кого, Иван вышел из комнаты, оставив за собой лишь опустошённую тишину и неразгаданную тайну своего сердца.