Манящая кошка

      Призрачный вес мечей преследовал Намджуна. Дни напролет он шел по пыльным дорогам, и левое бедро безотчетно ныло от отсутствия привычной тяжести дайсё. Иногда он ловил себя на том, что его рука тянется к пустому поясу, и пальцы натыкаются на грубую ткань кимоно там, где десятилетиями покоился холодный вес катан.       Кто он теперь? Воин без меча. Генерал без армии. Подданный без императора. Намджун впервые в жизни был свободен. От службы, от клятв, от прошлого. И эта свобода ощущалась глубоким пустым колодцем, внутри которого завывает бессмысленное эхо.       Он держал путь в Сацуму. Не потому, что у него был план, а как раз потому, что плана никакого не было. В хаосе мыслей родная провинция, где он не был с юных лет, казалась единственной точкой на карте, имеющей хоть какой-то смысл. Может быть, это было даже инстинктивное движение, подобное тому, как раненый зверь ищет свое логово, чтобы там либо исцелиться, либо умереть.       За последние дни в пути Намджун не раз мысленно возвращался к сцене в Дайдзёкане. Из всей неопределенности, что сейчас окружала его, в одном он был уверен: то, что он сделал, было правильно.       Его уход не был импульсивным жестом. Намджун давно видел, куда и с какой пугающей скоростью Хосок ведет страну. Конечно, он хорошо понимал, что тень войны, накрывшая соседний Китай, очень скоро падет и на их землю, если все оставить как есть. Но то, что делал Хосок… Это выходило далеко за рамки «планомерной модернизации».       Хосок переписывал законы, которые существовали веками, с такой легкостью, словно это были черновики его утренних размышлений. Он низвергнул практически все сословия, распахнул порты навстречу всему иностранному, не заботясь о том, что вместе со свежим ветром в дом может ворваться и чужая чума. Он двигался так быстро, что страна под его ногами трещала по швам, а он не видел ничего кроме великой цели.       Иногда, в самые темные часы, когда Намджун засыпал в узкой комнатушке на очередном постоялом дворе, в голову лезла мысль скверная, недостойная. Мысль о том, что во всем повинно происхождение. Хосок не родился с пониманием веса традиций, не впитал из отцовских поучений должного почтения к устоям. Это их наставник разглядел в мальчишке-бастарде невероятный талант, вытащил из нищеты и поставил вровень с принцем. Но, может, некоторые вещи нельзя привить? Можно научить человека этикету, фехтованию и каллиграфии, но можно ли научить его любить то, чего он никогда не имел? Намджун тут же гнал эти мысли прочь. Это было низко и несправедливо. Хосок был самым одаренным из них троих, и наставник всегда говорил, что именно такие люди, не скованные происхождением, способны изменить мир. Но откуда, во имя всех богов, в этом талантливом мальчишке взросло столь холодное безразличие к ропоту народа?       Иногда казалось, что Хосок действовал вовсе не во благо, а напротив, всем назло, будто в него вселился какой-то безжалостный демон, шепчущий на ухо, что цель оправдывает любые средства.       Намджун давно не говорил с Хосоком начистоту, не заглядывал ему в глаза, и теперь с ужасом понимал, что совершенно не представляет, что творится в голове у человека, которого он когда-то считал другом, нет, даже ближе… братом.       Что бы сказал наставник, будучи жив? Встал бы он на сторону Хосока или также, как и Намджун, ужаснулся его действиям? И что предложил бы делать? Ведь у самого Намджуна не было никакого своего представления о том, что теперь будет правильно, только неприятие чужого курса.       Тут его ум вдруг прорезала мысль.       Может ли быть, что Сокджин увидел всё это раньше?       Что его уход с политической сцены был не капризом, а пророческим бегством от надвигающейся бури? Но почему тогда он ушел молча? Почему не сказал ни слова, не попытался предостеречь? В душе Намджуна вновь всколыхнулась застарелая, горькая смесь обиды и тоски.       Дни в то время были так похожи друг на друга: каждый вечер они задерживались в рабочем крыле дворца, за дверьми кабинета Сокджин спорил с Хосоком до хрипоты, пока Намджун пытался не допустить до драки, а потом кто-нибудь доставал из-под стола бутылку настойки и наступало всеобщее счастливое примирение вплоть до следующего жгучего спора. Но вдруг одним днем Сокджин уехал, оставил титул, толком ни с кем не объяснился. Единственный раз, когда Намджун попросил аудиенции, бывший император не ответил на письмо. И Намджун больше не писал.       Мужчина тяжело вздохнул, вдыхая прохладный весенний воздух. Он поправил на плече дорожный мешок и продолжил свой одинокий путь по смутно знакомым местам.       Вечером третьего дня после пересечения границы Сацумы начал накрапывать мелкий дождь, превратив дорогу в грязное месиво. На счастье, впереди замаячил свет фонаря над вывеской небольшой гостиницы.       Внутри пахло луком, мокрой соломой и жареной рыбой. Намджун занял место в углу, надвинув шляпу-амигасу на глаза. Он не хотел быть узнанным. Хотя кто узнает бывшего генерала Ким Намджуна в промокшем бродяге без мечей?       Намджун попросил для себя порцию супа и принялся ждать, невольно став свидетелем беседы, ведущейся за соседним столом. Там трое, судя по одежде, крестьян обсуждали последние новости.       — …Говорю тебе, нога у моей старухи прошла за три дня! — горячился один, размахивая палочками. — Лекарь в городе только деньги драл, да припарки из дохлых жаб ставил. А Святой посмотрел, рукой провел, дал питье какое-то — и всё! Как рукой сняло! Чудо!       — Не чудо это, — отмахнулся другой. — А лечебные травы. Он монах. Монахи всегда в травах разбирались. — Ты вот, Янами, не местный, так не рассуждай! Не монах это никакой, а Хитогами! — возразил первый, и в его глазах блеснул суеверный страх пополам с восторгом. — Живой бог, говорю вам. Святой! Откуда пришёл — никто не знает, лица своего не кажет попусту, но собой хорош, словно небожитель.       — О ком это они? — неожиданно для самого себя спросил Намджун у подошедшего с заказом хозяина.       — Да вот явился здесь с полгода назад один человек, поселился в старом монастыре на горе. Хворь всякую знает как лечить. Если у кого-то рис не уродился — он поделится. Если спор какой — рассудит так, что оба довольны останутся. Бог али нет, а с ним наша жизнь спокойнее стала.       — И где же этот святой обитает?       — Да тут недалеко, на горе Юухо, — указал хозяин пальцем в сторону окна, за которым чернела громада горы. — Высоко, правда. Но если нужда велика, дойдёте.       Намджун не верил в живых богов. Он знал, что в смутные времена народ всегда искал утешения в суевериях, и всё же чем-то его зацепила эта история о человеке, живущем среди облаков и помогающем простым людям.       Наутро Намджун отправился на гору. Подъём оказался долгим, но не трудным. Тропа, протоптанная сотнями ног, вилась меж деревьев, и чем выше поднимался Намджун, тем тише и спокойнее становилось вокруг. Умолкли цикады, остались позади звуки деревни, и лишь шелест ветра в кронах да собственное дыхание нарушали покой. Здесь, наедине с горой, его потерянность ощущалась не так остро, она будто растворялась в величии природы.       Уже почти у вершины, где лес редел, открывая вид на долину, Намджун увидел то, что искал. Это был не монастырь в привычном понимании, а всего лишь небольшой, скромный дом из тёмного дерева, с простой соломенной крышей. Перед входом, на аккуратно подметённой площадке, располагалось место для подношений. Там лежал мешок риса, несколько отрезов домотканой материи и корзинка с сушёной хурмой. Намджун запоздало спохватился, что не взял с собой ничего, что можно было бы оставить в дар, но возвращаться назад в деревню было бы уже слишком глупо.       Двор был пуст, и даже спустя четверть часа никто не вышел навстречу, поэтому Намджун сам ступил за ворота и обошёл дом. Сердце его в этот момент почему-то забилось быстрее, словно от предчувствия.       За домом обнаружился ухоженный огород, где ровными рядами зеленела молодая ботва разных овощей. И там, в конце огорода, кто-то стоял, согнувшись над грядкой. Человек был одет в простое крестьянское кимоно, подвязанное грубой верёвкой, штаны были закатаны до колен, открывая вид на белые щиколотки. На голове — широкополая шляпа, скрывающая лицо.       — Прошу прощения, — начал Намджун, чувствуя себя неловко. Врываться к монаху во время работы казалось кощунством.       Человек замер. Плечи его чуть дрогнули, он закончил то, что делал, медленно поднялся, отряхнул комья земли с рук и повернулся.       В мире Намджуна в этот момент время остановилось, а потом и вовсе хлынуло вспять, унося его в дни юности, в сад их общего наставника, где Намджун впервые увидел его. Перед ним стоял Ким Сокджин.       Когда-то Его Высочество, наследный принц, потом император, человек, который сегодня должен был сидеть на Хризантемовом троне.       Его лицо, живое, тронутое солнцем и ветром, а не дворцовой бледностью, озарила знакомая, теплая улыбка.       Ни тени изумления не промелькнуло в темно-карих глазах, словно Намджун просто задержался по дороге домой. Сокджин оглядел свои испачканные в земле руки и со смешком сказал:       — А, Джуни, ты как раз вовремя! — Он кивнул на грядку с молодыми побегами фасоли. — Посоветуй-ка, как мне лучше организовать для них подпорки? А то ветер здесь бывает сильный, боюсь, опять поломает.       Намджун стоял, не в силах вымолвить ни слова. Все речи, что он мог бы сказать, — о новостях столицы, о Хосоке, о собственной оставленной службе — показались вдруг мелкими и неуместными. Он только и смог, что выдавить, заикаясь:       — Ваше Величество… Я… я мало что понимаю в земледелии.       — И то верно! Тебя же всю жизнь учили управляться мечом, а не мотыгой, — рассмеялся Сокджин. — Ну, раз уж ты здесь, не стой же столбом. Пойдем, я заварю чай.       Он направился к дому, оставив ошеломленного Намджуна недоумевать посреди огорода.

***

      Пока Сокджин умывался, Намджун, повинуясь приглашающему жесту, вошел в дом. Внутри было так же просто, как и снаружи. Одна большая комната, разделенная ширмой на спальную и жилую зоны. У самого входа алтарь с портретами почившей императорской четы, посреди комнаты низкий столик для письма, несколько книг на полке и остывший очаг в углу. Никакой роскоши, никаких слуг. Лишь самое необходимое. Это была обитель отшельника, ученого, но никак не принца крови. Намджун сел на пол перед столом, ощущая себя неуклюжим великаном в этом скромном и гармоничном пространстве.       Вскоре вернулся Сокджин. Он переоделся в чистое, такое же простое кимоно и теперь выглядел скорее как сельский учитель, бедный и благородный. Он сосредоточенно принялся заваривать чай, и в его отточенных, изящных движениях Намджун вновь увидел прежнего принца — того, кто с детства был обучен всем тонкостям церемоний.       Сокджин поставил перед Намджуном маленькую пиалу с дымящимся напитком. Аромат был тонким и успокаивающим. Какое-то время они молчали, и эта тишина не была гнетущей. Но для Намджуна она была полна вопросами, которые страшно было задать.       Наконец Намджун решился.       — Я думал, Вы уехали в свое поместье, Ваше Величество.       Сокджин сделал глоток из своей чашки и вздохнул.       — Поместье? Джуни, ты представляешь, сколько нужно денег, чтобы содержать эту громадину? Половина жалования, что мне оставили от государства, уходила бы только на то, чтобы поддерживать там порядок. Так что я его продал. — Он усмехнулся, но вдруг нахмурился. — И кончай с этим. Мы вроде как не при дворе, чтоб величать меня его величеством. Намджун хотел переспросить: продать родовое императорское поместье? Неслыханно. Но последняя фраза всколыхнула старые обиды, и он забыл и думать о поместье. После того неотвеченного письма Намджун решил, что если еще и обратится когда к бывшему императору, то только формально, раз тот сам прочертил между ними границу. Вот только теперь эта уверенность казалась такой по-детски нелепой. Сокджин здесь сейчас смотрел на него открыто, как и всегда с их самой первой встречи. Никакой отстраненности между ними. И никакой проведенной границы.       — Но… что ты делаешь в этом месте? — справившись с постигшим его озарением, спросил Намджун.       Сокджин лукаво глянул на то, как чуть покраснели щеки бывшего самурая, а потом пожал плечами, словно ответ был очевиден:       — Как что? Живу.       Просто живу. Для Намджуна, чье существование всегда определялось служением, это понятие было почти непостижимым.       — Мне правда нечего рассказать! — по-своему истолковав замешательство на чужом лице, поспешил оправдаться Сокджин. — Я живу здесь один. Решаю великие споры о том, как размежевать полтана земли между тремя соседями. Готов поспорить, что у тебя есть истории поинтереснее. И Намджун начал свой рассказ. Вначале он старался выбирать выражения, но потом слова полились из него сами собой, будто исповедь. Он отпустил все свое негодование и тоску от бессилия противостоять всему, что предпринимал их когда-то общий друг. Бывший император сидел неподвижно, глядя на свою чашку, и только едва заметная морщинка меж бровей выдавала, как тяжело ему было слышать эти новости. Сокджин старался сохранять непринужденный вид, но тоска в его глазах стала такой глубокой, что Намджуну захотелось, чтобы собственные слова тотчас обернулись неправдой.       — Не суди его слишком строго, Джуни, — вздохнул Сокджин. — Бремя, которое он взвалил на себя… оно тяжелее, чем кажется.       Не успел Намджун возразить, как со двора донеслись громкие голоса, топот ног и прочий странный шум.       — Святой! Святой! Рассуди нас, о Великий Хитогами!       Намджун инстинктивно напрягся. Сокджин вздохнул и плавно поднялся.       — Прости, мой друг. Кажется, государственные дела снова настигли меня.       Сокджин, а следом за ним и Намджун вышли на крыльцо. Во дворе стояли двое мужчин: один тощий и высокий недовольно хмурился и держал под мышкой отчаянно брыкающуюся курицу, второй — толстый, раскрасневшийся, едва поспевая за первым, шипел под нос злые ругательства. Увидев Сокджина, они оба повалились на колени, уткнувшись лбами в пыль.       — О Великий! О Светлейший! — отдуваясь голосил толстяк. — Этот нечестивец Танака украл мою лучшую несушку! Ту самую, что несет яйца с двумя желтками!       — Ложь! — вопил тощий Танака, не поднимая головы. — Эта курица перемахнула через забор на мой огород и выклевала всю рассаду огурцов! Я взял ее в залог, пока мне не выплатят за ущерб!       — Какой такой ущерб? Твои огурцы и так бы не выросли! У тебя руки не из того места!       — Кем это себя возомнил, жирный боров?!       Намджун смотрел на это с открытым ртом. Два крестьянина кричали и ругались в присутствии того, кто еще недавно сидел за шторкой из бамбука и чей лик был запретен для глаз простолюдинов. Намджун шагнул вперед, гнев вскипел в его крови.       — Да как вы смеете!.. — начал он громовым голосом, готовый раскидать наглецов.       Но Сокджин мягко положил руку ему на предплечье, останавливая.       — Тихо, Джуни. Это серьезное дело. Огурцы — это не шутки.       Сокджин принял позу, полную величественного спокойствия, и посмотрел на спорщиков сверху вниз.       — Встаньте, дети мои, — произнес он грозно.       Крестьяне поднялись, испуганно комкая одежды. Намджун же заметил, как щеки бывшего императора едва ли не трещат от желания рассмеяться, но лицо того продолжало оставаться суровым.       — Значит, эта курица уничтожила огурцы?       — Она самая! — с готовностью подтвердил толстяк.       — Хорошо, — кивнул Сокджин с самым серьезным видом. — Раз виновна курица, то ее и следует судить.       Крестьяне опешили. Они переглянулись и будто бы даже обменялись молчаливыми фразами, на миг позабыв о своей вражде.       Сокджин тем временем обратился к птице с укоризной:       — Ай-яй-яй, нехорошо поступаешь. Уничтожила труд соседа. За это приговариваю тебя… к общественным работам.       Намджун едва не поперхнулся.       — С этого дня, — продолжил Сокджин, обращаясь уже к хозяину птицы, — эта курица должна приносить твоему соседу по два яйца в неделю, и ты, Косуда, будешь каждую неделю эти яйца передавать, пока новая рассада огурцов не взойдет и не даст первый урожай. А ты, Танака, — он повернулся к тощему, — в знак примирения и чтобы показать, что сердце твое не держит зла на глупое создание, должен будешь каждый вечер давать этой курице горсть отборного зерна, чтобы она неслась лучше.       Крестьяне на мгновение задумались. Один получал компенсацию, но должен был проявить великодушие. Другой сохранял свою лучшую несушку, но должен был делиться ее плодами. Кажется, они оба еще прикидывали, можно ли приобрести большую выгоду в этом деле, так что Сокджин строго сдвинул брови.       — И вы оба немедленно пожмите друг другу руки, иначе я нашлю страшное проклятье на ваши дома!       Крестьяне, напуганные обещанной карой, тут же бросились жать друг другу руки, кланяясь Сокджину до земли.       — Спасибо, Святой! Мудрость твоя безгранична! Слава Хитогами!       С этими словами спорщики поспешно удалились.       Когда их силуэты исчезли на горной тропе, Сокджин повернулся к Намджуну. В его глазах плясали бесенята.       — Ну как? — спросил он. — Я не растерял навыков дипломатии?       Намджун помотал головой, не в силах ответить. Он смотрел на него, на этого странного принца-отшельника, принца-огородника, принца-миротворца, который отказался от трона, чтобы разрешать споры о курицах; смотрел, пока на глаза от давно забытого собственного смеха не начали наворачиваться слезы.