Манящая кошка

      С тех пор, как генерал Ким Намджун оставил свой меч на полу в зале Государственного совета, в коридорах Министерства стало непривычно тихо, а кабинеты начали пустеть.       Многие потомственные самураи, выходцы из Сацумы и Тёсю, уходили один за другим с самых разных должностей. Хосок смотрел на стопку прошений об отставке, лежавшую на краю стола. Каждое из них было полно витиеватых формулировок, за которыми скрывалось одно и то же: презрение. Вслед за генералом Кимом бывшие самураи предпочли забвение, не желая приспосабливаться к изменившимся правилам.       Хосок провел рукой по лицу, стирая усталость. Он больше не позволял себе думать о друге. Намджун выбрал свою дорогу.       — Пора, господин министр, — тихо произнес секретарь.       Хосок поднялся. В углу, утонув в тени, сидел Юнги; поймав взгляд Хосока, он закрыл книгу и бесшумно покинул насиженное место, готовый отправиться вслед за своим господином.       Последние недели Хосок не перекинулся с Юнги и парой слов. Он был слишком занят, чтобы развлекать себя пустыми разговорами. Ему не были нужны друзья. Ему были нужны результаты.       Сегодняшний день обещал стать триумфом нового порядка. Впервые в истории Империи государственные подряды на строительство и поставки товаров не распределялись за закрытыми дверьми высоких кабинетов, а разыгрывались на открытых торгах.       Когда они прибыли, зал заседания был уже полон. Хосок занял место во главе длинного стола по правую руку от председателя распределяющей комиссии. Он оглядел присутствующих. Как и предполагалось, старая аристократия проигнорировала событие. Стулья, предназначенные для представителей крупных торговых домов, пустовали.       Хосок специально назначил на первые торги самые небольшие контракты. Это был его способ показать таким, как Канэдзава, что все происходящее не игра, не блажь молодого выскочки, которая пройдет, как только император сменит гнев на милость. Это была маленькая, но твердая демонстрация того, как прозрачно отныне будут устроены государственные закупки.       К счастью, отсутствие таких ключевых участников ничуть не омрачало общую атмосферу. Напротив, вокруг ощущалось полное надежды и воодушевления волнение: в зале собрались десятки, если не сотни мелких предпринимателей, владельцев небольших мануфактур, людей с горящими глазами и мозолистыми руками, которые раньше и мечтать не могли о государственном заказе.       Среди пестрой толпы Хосок заметил и несколько знакомых лиц. В частности, в дальнем углу зала сидел молодой человек в неприметной одежде — личный секретарь Канэдзавы Тэйдзиро. Значит, старый лис все-таки прислал соглядатая. «Смотри, — подумал Хосок, чувствуя холодное удовлетворение. — Смотри и запоминай».       Комиссия начала вскрывать конверты. Шелест бумаги в наступившей тишине поначалу немного нервировал. Очевидно, многие в зале не совсем понимали, чего ожидать, но втянулись довольно быстро, как только были объявлены первые победители.       Удача ли демона была тому заслугой, но дальше все пошло совсем гладко. Английские эксперты, мистер Ллойд и мистер Бертон, приглашенные Хосоком для надзора за процедурой, только и успевали что одобрительно кивать, сверяя цифры в своих блокнотах.       Конверт за конвертом, подряд за подрядом уходили в руки тех, кто предложил лучшие условия, а не самые значительные взятки.       Когда последний молоток опустился, объявляя закрытие торгов, Хосок почувствовал, как напряжение, державшее его последние недели, немного отпустило. Он чувствовал пусть небольшое, но удовлетворение, а в череде малоприятных новостей последнего времени это ощущалось еще более остро.       Глава комиссии господин Окада, раскрасневшийся от волнения и успеха, предложил отпраздновать это событие и оказать должное почтение иностранным гостям. Мистер Ллойд, который был моложе и экспрессивнее своего коллеги, с энтузиазмом поддержал идею. Было решено отправиться в один из самых изысканных рётэев столицы, место, куда можно было попасть лишь по рекомендации. Для иностранцев это, несомненно, составило бы интересный опыт. Хосок и сам не стал долго думать, прежде чем согласиться: ему необходимо было закрепить этот успех, превратить его в нечто осязаемое, в воспоминание о триумфе.              

***

             Коляска остановилась не у яркой вывески, а у тихого, неприметного фасада. В районе Нового моста такая скромность была признаком хорошего тона и высокого статуса. Вход был чуть утоплен вглубь деревянной арки, и за ним открывался короткий переход, вымощенный влажным камнем. Здесь город словно делал шаг назад. Аккуратный зеленый мох, каменный фонарь, шелест бамбука обозначали пространство тишины, дающее гостю время стряхнуть с себя пыль улицы, прежде чем ступить в святилище.       У порога, на границе между внешним миром и внутренним покоем, их встретила хозяйка. Женщина неопределенного возраста, в кимоно цвета предгрозового неба, она поклонилась, и в этом жесте было ровно столько уважения, сколько требовал ранг гостей, и ни граммом больше. Она улыбалась мягко, но взгляд ее мгновенно оценил и запомнил все: кто с кем пришел, каково положение каждого, и как рассадить их всех так, чтобы избежать неловкости.       Как и подобает, они сняли обувь и последовали за молодой служанкой по извилистому, похожему на лабиринт коридору, где натертые до блеска полы отражали мягкий свет бумажных фонарей. Сёдзи тихо шуршали, открывая и скрывая виды на сад камней, расположенный в сердце павильона.       Неожиданно, в тот самый момент, когда они почти достигли отведенной для них комнаты, из-за поворота, спускаясь с лестницы второго этажа, появился никто иной, как Канэдзава Тейдзиро. На лице служанки, сопровождавшей их, отразился мимолетный, почти незаметный ужас. Система, отлаженная веками, дала сбой. Пересечение гостей, особенно столь высокого статуса, неминуемо предвещало катастрофу.       Канэдзава был не один. Его окружала свита из тех самых «пустых стульев», проигнорировавших утренние торги.       — Чон-сан, какая встреча! — подходя ближе, слегка поклонился чиновник. — Поздравляю вас с сегодняшним успехом. Я слышал, торги прошли замечательно. Новая кровь, свежие идеи — это именно то, что сейчас так нужно стране.       Хосок холодно кивнул.       — Рад, что вы так считаете, Канэдзава-сан. Надеюсь, в следующий раз мы увидим заявку и от вашей почтенной семьи.       Канэдзава рассмеялся. Но его показное добродушие не могло обмануть даже служанку, всё так же с немым страхом и тревогой взирающую на случайно столкнувшихся господ.       — Несомненно! Мы должны идти в ногу со временем. — старик сделал паузу, и его острый взгляд вдруг скользнул за спину Хосока, остановившись на Юнги. Причём в глазах его мелькнуло что-то такое, отчего даже Хосоку стало не по себе.       — Ах, я должно быть запоздал с соболезнованиями.       — О чем вы?       — Признаться, я не так хорошо знал семью вашей матушки. Но все же хочется выразить пусть и запоздалое, но сочувствие. Как жаль, право слово, как жаль, что у Яцухи-сан, единственной племянницы вашей покойной матушки, все сыновья умерли еще в младенчестве. Такая трагедия для благородного рода.       Хосок, как ни старался, не мог понять, о чем говорит Канэдзава, а тот все улыбался самой показательно добродушной улыбкой.       Какое, черт возьми, значение имеют давно погибшие отпрыски этой Яцухи, которую Хосок видел всего раз в жизни? Если только… Взгляд его метнулся к Юнги.       — О, сегодня с вами еще и уважаемые господа. — Канэдзава повернулся к англичанам, и вдруг его брови театрально приподнялись, и он впервые обратился напрямую к Юнги. — Удивлен вашей смелостью, дорогой друг! Я слышал, что в Европе щепетильны в вопросах приличий и весьма сурово относятся к молодым людям, которые живут в домах своих покровителей, не имея ни достойного происхождения, ни должности, ни ясного родства? Особенно когда ночи так холодны…       Канэдзава снова растянул губы в полуулыбке, в его глазах плескался плохо скрываемый триумф.       Хосок вспомнил, как сам наплел какую-то нелепицу про то, что Юнги его племянник. Теперь эта ложь обернулась против него, но ведь он даже не предполагал, что Канэдзава вздумает копать под Юнги. А узнав, что молодой человек никакого отношения к Хосоку не имеет, равно как и образования, и воспитания, неудивительно, что заключит, пожалуй, самое простое. Подобные увлечения были не так уж редки среди высокопоставленных лиц, и мало кого волновали, но Канэдзава явно рассчитывал на другое. Ему, как и Хосоку, были прекрасно известны взгляды подданных Королевы Виктории на такого рода отношения.       Хосок не удержался и глянул на английских экспертов. Очевидно, они слышали этот разговор, но Хосок не был уверен, что их знаний японского будет достаточно, чтобы разглядеть грязный намек, однако Канэдзава этого не добивался. По крайней мере не сейчас. Вот только не стоило сомневаться — старый лис найдет способ донести как можно большему числу иностранцев грязные сплетни, лишь бы подмочить репутацию своего врага в их глазах.       Хосок должен был что-то ответить, но его охватила внезапная растерянность пополам с иррациональной злостью. Он понимал, что Канэдзава просто мстит за потерянные выгоды, что это всего лишь грязная интрига, но ничего не мог с собой поделать. Мысль о том, что этот ничтожный старик подобрался с той стороны, где Хосок никак не ожидал атаки, отравляла весь положительный настрой этого вечера.       Неожиданно Юнги, до сих пор не произнесший ни слова, медленно поднял взгляд на чиновника.       — Нет ничего лучше, чем в холодную ночь разжечь огонь в круглой жаровне, плохо только, если он не погаснет к утру.       Улыбка на лице Канэдзавы дрогнула. Несомненно, он узнал знакомые строчки, но произнесенное казалось, не имело никакого смысла. По крайней мере из уст делового помощника, а не поэта это звучало вульгарно и неуместно. Англичане переглянулись, не поняв слов, но ощутив перемену в атмосфере. Зато Хосоку эта короткая заминка дала время немного прийти в себя.       — Ваша забота о моей родне весьма трогательна, Канэдзава-сан, — сдержанно произнес Хосок. — Но, боюсь, обширная сеть знакомств играет с вашей памятью злые шутки. Прошу нас простить.       Он жестко кивнул подоспевшей хозяйке заведения; та, уловив момент, мгновенно встала между группами, мягко, но настойчиво уводя Канэдзаву и его свиту в другое крыло. Старик, достигнув цели, не стал сопротивляться. Он поклонился в ответ с насмешливой почтительностью и исчез за сёдзи вместе со всей своей компанией.       Хосок заставил себя улыбнуться англичанам.       — Друзья, прошу прощения за эту сцену.              

***

             Весь ужин Хосока не отпускала тревога. Их наконец провели в комнату, где раздвинули внешние панели, открывая вид на сад, но Хосок не замечал его красоты. Он сидел за столом, чувствуя себя запертым в клетке. Молодая служанка бесшумно меняла подносы с изысканными блюдами, подливала саке в крошечные чашки, но еда казалась Хосоку безвкусной, а вино — горьким. Он улыбался, кивал, объяснял англичанам тонкости подачи, но внутри него бушевал пожар досады и гнева. Взгляд Ллойда теперь казался ему подозрительным, каждое слово — двусмысленным.       — Прошу меня простить, — наконец выдавил Хосок, когда дальше оставаться в помещении сделалось невыносимо. — Мне нужно подышать.       Он вышел на веранду, не надевая обуви. В саду пахло хвоей. Здесь было тихо, только где-то вдалеке ритмично стучала водяная мельница, отмеряя время капля за каплей. Хосок прислонился лбом к деревянной колонне, пытаясь унять свое смятение.       Хаос — путь к ошибкам. Это знание он усвоил давно. Он должен успокоиться, принять, что, возможно, уход его друга не прошел для него бесследно, что сейчас он одинок и окружен врагами, как никогда. Но это была неизбежная точка, к которой Хосок еще только приближался, точка, в которой в прошлом окончательно останутся все те, кто не готов идти в будущее. Сможет ли он выстоять в одиночку? Да, у него теперь есть сила демона, но Хосок прекрасно понимал, что тот помогает ему вовсе не по своей воле.        — Господин Чон?        Голос из темноты заставил его вздрогнуть. Из тени, отбрасываемой старым кедром, выступил молодой человек. Высокий, черноволосый, в потрепанной дорожной одежде. Лицо его было худым, загорелым и обожженным ветром, но глаза горели решимостью.        Хосок на мгновение оцепенел.        — Чон Чонгук, — представился юноша. — Сын генерала Чон Чонмёна. Вы должны меня помнить.        Хосок помнил. Он помнил мальчишку, который воспитывался при дворе вместе с Тэхеном. Мальчишку, чью семью при бывшем императоре отправили в ссылку, чтобы охладить их милитаристский пыл. Семью, которая сгинула в мясорубке войны и беззакония.        — Чонгук, — выдохнул Хосок, все еще не веря своим глазам. — Но… Мы думали, вы все…        — Мертвы? — закончил за него Чонгук, буквально пронзая острым взглядом темных глаз. — Так и есть. Все, кроме меня. Я долго искал дорогу домой. И еще дольше — дорогу к вам. Меня никуда не пускали. Прошу вас, помогите мне. Я знаю, что тогда вы заступились за нашу семью. Прошу вас!       Чонгук вдруг начал опускаться на колени, и Хосок, очнувшись от оцепенения, резким движением перехватил его за плечи, не давая унизиться.       Возвращение этого призрака из прошлого было последним, чего он ожидал. Что ему с ним делать? Словно по заказу одновременно навалилось слишком многое.        В этот момент на веранду бесшумно скользнул Юнги. Он остановился в нескольких шагах, и его проницательный взгляд скользнул с Хосока на Чонгука.        Хосок принял решение мгновенно. Чиновники и западные гости до сих пор ждали его, он не мог сейчас разбираться еще и с мальчишкой.       — Юнги, — приказал он. — Отведи этого человека домой. Распорядись, чтобы его накормили и выделили комнату. Я разберусь со всем позже.        Юнги глянул в ответ. Нельзя было сказать наверняка, но Хосоку в его молчаливом взгляде почудился немой вопрос: «Ты справишься?»       — Я буду в порядке, — ответил он, и его голос прозвучал даже тверже, чем он ожидал.        Юнги молча кивнул, подошел к Чонгуку и что-то тихо ему сказал. Юноша напоследок поклонился, а потом они оба сошли с веранды и растворились в ночной темноте сада. Хосок остался один. Он постоял еще немного, глядя на ухоженные деревья, а потом развернулся и вернулся в зал. Ему нужно было выпить. Много.              

***

             Домой он вернулся глубокой ночью. Он был пьян, но алкоголь не принес забвения, лишь сделал мир вокруг неустойчивым и отвратительным. Хосок прошел в свой кабинет, не зажигая ламп. Лунный свет заливал комнату, добавляя предметам еще больше зыбкости. Он опустился в кресло у открытых створок окна и уставился в сад. Там, в лунном сиянии, белели нежные цветы пионов, которые он посадил в память о своей покойной жене. Сейчас, в ночном свете, их тяжелые белые шапки выглядели застывшими, словно вылепленными из воска.       Взгляд Хосока застыл на одном из увядающих бутонов — пионы цветут всего две недели. Он не заметил, сколько прошло времени — минута или час. Просто в какой-то момент он понял, что в комнате он больше не один.       Юнги вошел как обычно столь тихо, что ни одна половица не скрипнула.       — Ты устроил его? — спросил Хосок, глядя в потолок.       — Да, — голос демона отвечал из полумрака. — Он спит. Он прошел пешком полстраны.        Хосок помассировал виски. Голова начинала болеть.       — К чему сейчас появление этого мальчишки…       Юнги прошел вглубь комнаты и умостился в кресле напротив Хосока.       — Кто он такой?       — Его отец был одним из высших военных чинов, — сказал Хосок. Язык слушался плохо, слова выходили сухими. — Клан Чон. Он выступал за вторжение в Чосон. Решением Сок… тогдашнего императора… их семью сослали в Китай под видом дипломатической миссии. Он говорит, что все погибли. Кроме него.       Хосок криво усмехнулся, глядя на свои руки.       — Очередной благородный род сметен с лица земли. Надеюсь, кто-нибудь сочинит об этом хотя бы песню.       Юнги молчал. Он сидел совершенно неподвижно, глядя куда-то в пустоту. Людские трагедии для него, должно быть, значили не больше, чем смена времен года.       — Смерть не различает ни благодетельных, ни благородных, — наконец произнес он.       Хосок хмыкнул. Демон снова говорил глубокомысленными фразами. Кстати, об этом.       — Что ты наплел старику в ресторане? Про холодные ночи, очаг. К чему эти строчки?       — Просто попытался предупредить его.       — О чем?       — Не вставать у тебя на пути.       — Так ты переживаешь за него? — Хосок рассмеялся, но смех вышел коротким и похожим на кашель. — За Канэдзаву?       — Возможно, тебе трудно в это поверить, — Юнги перевел взгляд на него. — Но мне не доставит удовольствия, если «очередной благородный род будет сметен с лица земли».       Хосок перестал смеяться. Он смотрел на бледное лицо демона, пытаясь понять, издевается тот или говорит серьезно.       — Трудно, еще как. При каждом удобном случае ты стараешься напомнить, как тебе глубоко безразличны судьбы смертных.       — Смерть рода не то же самое, что смерть одного человека.       Хосок вгляделся в темноту кресла напротив, где едва различались очертания демона. Обычно отстраненная мудрость Юнги, его вечные недомолвки, Хосок воспринимал как вызов, но сегодня все это вызывало лишь вязкое недовольство.       — Ты знаешь про мою семью? — после затянувшейся паузы вдруг спросил Хосок. — Мой отец был простым слугой. Мать сбежала с ним. А когда он умер… эти представители «благородного рода» даже на порог ее не пустили. — Он ощутил вновь всколыхнувшуюся злость, будто демон, сидящий напротив, был лично виноват в его семейной трагедии. — Нас прогнали, словно собак. Зато теперь как они рады такой чести! Быть со мной в родстве…       Хосок внезапно замолк, даже сквозь пелену алкоголя осознавая, что сболтнул сверх того, чем желал бы делиться.       — Лицемеры. Все они. И я такой же. Сижу с ними, пью вино, улыбаюсь…       Юнги молчал, глядя на него своими неподвижными глазами.       — Скажи мне, демон, — Хосок испытующе прищурился. — У вас, у нечисти, есть мать и отец? Или откуда вы беретесь? Из пещер? Из гнилого болота?       — Все существа в этом мире приходят из чрева женщины, — тихо ответил Юнги.       — И где она? Где твоя семья? Они тоже бросили тебя?       Юнги поднял голову; Хосок начал чуть лучше различать его черты в темноте ночи.       — Не знаю. Скорее всего мертвы. Мир слишком сильно меняется. Он стал неподходящим местом для таких, как я.       — О, очевидно, это я делаю его неподходящим местом, — пробормотал Хосок, чувствуя, как злость сменяется какой-то необъяснимой горечью. — Думаю, гораздо охотнее ты бы служил Намджуну, или Джину. Я не родился в благородном доме и не понимаю, как чтить традиции.       Он посмотрел на пионы, белеющие во тьме.       — Только если мы не изменимся, так или иначе, не останется никого, чтобы их чтить. Нас всех уничтожат. Как семью Чонгука.       Слова повисли в воздухе. Юнги долго молчал. В саду начала кричать ночная птица.       — Какой смысл в такой жизни, — вдруг едва слышный голос прорезал тишину, — если всего остального не осталось?       Хосок замер. Юнги говорил это о стране? Или… о себе самом? О своей бесконечной, длиною в сотни лет жизни, давно лишенной связи со своим истоком?       Хосок вдруг почувствовал себя опустошенным. Все терзавшие его противоречивые чувства угасли, оставив после себя лишь глухую тоску. Он глубже утонул в кресле, чувствуя себя слабым и разбитым.       — И что ты предлагаешь делать? — глупо спросил он. — Умереть?       Юнги медленно покачал головой.       — Я ничего не предлагаю.       Но Хосоку не нужны были слова. Он вдруг ясно увидел ответ в этих усталых, древних глазах. Увидел выбор, который Юнги давно сделал для себя.       — Тебе нужно спать, Чон Хосок, — сказал демон, поднимаясь из своего кресла, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на сочувствие к человеку, которому еще предстоит долгая борьба. — Завтра будет трудный день.