Манящая кошка

      — Они мертвы, Джун-и! Все до последнего! — полный боли голос Сокджина сокрушил утреннюю тишину.       Намджун как раз умывался водой из бочки после утренней тренировки с деревянным мечом, но, услышав эти роковые слова, тут же свернул свое занятие. Наскоро вытерев лицо и грудь жестким полотенцем, он поспешил на помощь.       Сокджин стоял на заднем дворе, трагически склонившись над грядками с тем, что должно было стать их гордостью: баклажанами, огурцами и репой. Однако едва пробившиеся ростки пожухли, скукожились и печально лежали на бурой земле.       Намджун подошел ближе, опустился на колени и коснулся сухой, потрескавшейся почвы.       — Думаю, мы переборщили с золой, — он постарался вложить в свой голос максимум сочувствия.       — Вздор! Я следовал инструкции старосты! — Джин выпрямился и взмахнул руками. Его лицо, еще секунду назад омраченное беспросветной грустью, теперь пылало праведным гневом. — Мы поливали их каждый день! Мы подвязали стебли, как советовали крестьяне! Дело в семенах! Должно быть, и они, и саженцы изначально были испорчены. А я еще удивлялся, почему этот пройдоха на рынке продал их так дешево!       Намджун промолчал, не смея прервать яростную тираду. У него, по правде говоря, имелось собственное мнение насчет того, почему погибли все их аграрные труды. «Советчики», приглашаемые Сокджином из деревни, всегда с какой-то опасливой тоской взирали на представленный их вниманию огород. На прямой вопрос «что не так?» они отвечали скомканно и витиевато, но в их глазах четко читался один и тот же безмолвный ответ: «всё». Намджун внутренне уже смирился с тем, что ни ему, ни Джину, похоже, не достичь успеха на земледельческом поприще. Тем более, подношений, которые жители продолжали оставлять у их порога, с лихвой хватало, чтобы не голодать. Однако принц, очевидно, не разделял смирения своего генерала.       — Знаешь что, Джун-и? Нам нужны новые семена, — уперев руки в бока, заключил Сокджин. — Собирайся скорей! Мы едем в город! На этот раз я ни за что не продешевлю!       Они одолжили у деревенского старосты повозку. Тот, разумеется, не отказал своему «Святому», выдав требуемое вместе со старым, но крепким осликом. Так что туман над горой еще не успел рассеяться, а их ослик уже неторопливо тащился по пыльной дороге, лениво помахивая ушами в такт собственным шагам. Намджун держал вожжи, но почти не правил — животное знало путь не хуже него. День разгорался, воздух густел от зноя и стрекота цикад. Сокджин, уставший от утренних аграрных трагедий, свернулся на ворохе соломы в задней части повозки и, клятвенно пообещав сменить Намджуна на полпути, почти сразу задремал. А Намджун и не возражал.       Он смотрел на принца, и в груди медленно, как разливается теплый алкоголь, растекалось чувство — сладкое и болезненное одновременно. За месяцы, проведенные здесь, в этом уединении, их быт обрел странный, почти супружеский уклад. Они вместе работали, вместе ели, спорили из-за подгоревшего риса и земледельческих практик, а вечерами часто сидели на крыльце, вспоминая беззаботные времена юности.       Когда они выехали с лесистой тропинки на большую дорогу, Сокджин поморщился во сне от яркого солнечного света. Намджун снял свою соломенную шляпу, укрыл ей лицо принца и вернул свое внимание дороге.       Чувство, посетившее его, появилось далеко не вчера; оно жило в душе чуть ли не дольше, чем он помнил себя. Наверное, с самого первого дня.       Намджуну было тринадцать, сын прославленного генерала, он был впервые привезен во дворец, где под руководством знаменитого наставника ему суждено было постигать воинское искусство, стратегию, историю и поэзию в компании будущего императора, дабы стать ему достойным советником. Юный самурай ожидал увидеть маленькое божество, надменное и сияющее золотом, перед которым положено пасть ниц и не дышать.       Вместо этого он увидел мальчишку, что ловко перемахнул через высокий забор резиденции, цепляясь за ветви старой вишни. Увидев Намджуна, юноша вздрогнул от неожиданности, нога его соскользнула, и он с треском полетел на землю. Намджун подбежал ближе, готовый звать на помощь. Но принц уже пружинисто вскочил на ноги и принялся отряхивать дорогой, но уже безнадежно испорченный костюм. Заметив замешательство на лице Намджуна, он заулыбался заговорщически: «Ты же сын генерала Кима, верно? Тот, который должен был приехать сегодня. А я Джин. Если наставник узнает, что я снова сбегал в деревню, он заставит меня переписывать трактаты о благочестии до самой старости. Ты ведь меня не выдашь?»       В тот moment, когда солнечный луч, пробившийся сквозь густые розовые цветы, упал на лицо юного принца, осветив его озорные глаза и свежую царапину на щеке, Намджуна впервые посетило это чувство. Оно было похоже на трепетание крошечной птицы, которую кто-то поймал и сунул ему за пазуху. Намджун был еще совсем молод, но инстинктивно понял, что этому чувству нельзя давать названия, нельзя даже смотреть в его сторону. И большую часть жизни это вполне получалось: игнорировать, но не изжить, не уничтожить. Птица то затихала на годы, убаюканная долгом и дисциплиной, то вдруг начинала отчаянно биться о ребра в самые неподходящие для того моменты. Даже в тени, в забвении, она никак не желала сдаваться. И сейчас, будто уловив воцарившееся наконец вокруг спокойствие, снова начала требовать свободы. Она заставляла сердце биться с упоением и одновременно сжиматься от страха. Что, если это чувство не найдет ответа? Что, если Джин посчитает себя виноватым, и между ними ляжет неловкость, которая отравит их общую тишину? Нет. Лучше пусть птица сидит в груди. Лучше это сладкое и болезненное тепло, чем холод отчуждения, когда они только-только нашли друг друга снова.       — Джун-и… мы приехали? — сонно пробормотал Джин, потягиваясь. Шляпа съехала, открывая лицо, чуть покрасневшее от сна.       — Почти приехали, — ответил Намджун, возвращаясь из глубин прошлого в знойный полдень.       Повозка действительно только что въехала в город. После умиротворяющей тишины гор шум и суета центральной улицы казались Намджуну чуждыми и неприятными. Сокджин же, напротив, судя по всему, отлично выспался и теперь озирался по сторонам, в полной мере отдаваясь новым впечатлениям.       В первую очередь они направились на центральный рынок. По прибытии Намджун привязал ослика к коновязи, а Сокджин тут же с энтузиазмом погрузился в изучение предложений. Он, ни капли не стесняясь, принялся изводить торговцев несметным множеством вопросов о подходящей почве, уходе и сроках созревания.       — Нет, этот сорт ничем не лучше! — горячо спорил он с пожилым продавцом. — Мы пробовали подобный, и всё погибло от первых же холодных ветров!       — Позвольте заметить, достопочтенный, что если бы вы укрыли посадки рогожей на ночь, то ваш урожай, возможно, выжил бы, — невозмутимо отвечал торговец, почесывая седую бороду.       Сокджин вместо того, чтобы обидеться, рассмеялся:       — Возможно, вы правы. Мы с другом не самые опытные земледельцы. Тогда я возьму эти семена и ваш совет в придачу. Но небольшая скидка для нас была бы весьма кстати!       В разгар этого торга у прилавка появился солидный господин в дорогом шелковом хаори. Он был высок, ухожен, а его гладкое, сытое лицо выражало уверенность и власть. Намджун едва успел задуматься, что этот человек забыл у самой простенькой земледельческой лавки, как мужчина вдруг подал голос.       — Господин Ким, какая приятная встреча, — обратился он, несомненно, к Сокджину. — Не ожидал увидеть вас здесь.       Принц прервал свой спор с торговцем и обернулся. Его лицо мгновенно изменилось: исчезла рыночная запальчивость, появилась вежливая сдержанность.       — Господин Ямамото. Рад вас видеть. Пополняем запасы для нашего скромного хозяйства, — кивнул Сокджин на мешки, уже нагруженные на плечи Намджуна.       — Давно вы не появлялись в наших краях, — улыбнулся неожиданный собеседник. — Не откажете ли вы мне в любезности составить компанию сегодня вечером за ужином? Моя семья будет счастлива принять вас в нашем доме.       Сокджин на мгновение помедлил.       — Мы в не самом подобающем виде, Ямамото-сан.       — Глупости. Ваше благородие не зависит от одежды, — отмахнулся тот. — К тому же моя жена не пустит меня на порог, если узнает, что я отпустил вас, не убедив навестить наш дом.       Сокджин покорно вздохнул:       — Ах, тут вы правы. Госпоже Ямамото никак невозможно отказать.       Богач, явно довольный, отвесил вежливый поклон и удалился. Намджун цепко проследил, как его фигура скрылась за поворотом, и тут же осведомился:       — Кто это?       — Ямамото Тога, — пояснил Сокджин, выуживая из мешочка несколько монет, чтобы наконец расплатиться за семена. — Очень влиятельный в этих краях купец. Ему принадлежат несколько торговых домов и одна из самых больших шелковых мануфактур. Я познакомился с ним, когда продавал поместье. У него я храню большую часть средств, что у меня остались.       — Ты ему доверяешь? — нахмурился Намджун.       — Как ни странно, да, — Сокджин довольно улыбнулся, когда торговец выдал сдачу с учетом скидки и сгрузил очередной увесистый мешок на уже занятые плечи Намджуна. — Он слишком известен, чтобы позволить себе нечестность. Репутация для него дороже, чем мои сбережения. Поверь, они не принесут ему большого прибавления к состоянию. Но и ссориться с ним я желанием не горю. Так что сходим к нему в гости. Горячая еда нам точно не повредит.              

***

             После отдыха на постоялом дворе они, прихватив с собой небольшой подарок — красиво упакованные сладости, купленные на том же рынке, — отправились в гости к купцу. Его дом оказался настоящим дворцом, спрятанным за высоким каменным забором. Слуги в безупречных одеждах провели их через ухоженный сад с прудом, полным золотых карпов.       Сам хозяин, его жена и дочь были одеты в лучшие шелка. На их фоне Сокджин и Намджун в своих простых хлопковых кимоно выглядели… скромно. Это слово покоробило давно тревожащую мозоль на сердце Намджуна. Он бросил короткий взгляд на чуть потертые на локтях рукава одежды принца и ощутил едва ли не детское желание воспротивиться такому раскладу. Этот человек был последним, кто заслуживал чувствовать себя бедняком в гостях у простого провинциального толстосума.       Их усадили за низкий столик, заставленный множеством самых разных закусок. За трапезой разговор поначалу касался общих тем: погоды, урожая, новостей из столицы. Ямамото оказался на редкость искушенным собеседником. Сокджин явно с искренним удовольствием рассуждал с ним о всяческих праздных вопросах. Жена и дочь купца, две яркие миниатюрные женщины, выглядящие почти одинаково юными, в основном молчали, как и Намджун, и все же чаша внимания хозяина дома не обошла и его.       — Прошу простить мою бестактность, господин, но до меня доходили слухи, — пронзительные глаза Ямамото обратились к Намджуну, — что нашего господина Кима сопровождает генерал Ким Намджун. И хотя вас представили нам как старого друга, могу ли я предположить?..       — Ваши слухи не врут, — ровно ответил Намджун, чувствуя, как рядом напрягся Сокджин.       — Какая честь, — Ямамото слегка склонил голову. — Стало быть, и вы, прославленный генерал, решили выбрать путь отшельничества?       В этих словах Намджуну послышалось неприкрытое пренебрежение, или, что еще хуже, жалость к проигравшим. Он выпрямился и произнес твердо и холодно:       — Я следую за Его Величеством.       В наступившей тишине прозвучал сдавленный кашель. Сокджин поперхнулся чаем, а его щеки залил легкий румянец. Он бросил на Намджуна быстрый, укоризненный взгляд.       К счастью, неловкий момент тут же прервала хозяйка дома.       — Путь, что вы избрали, достоин лишь восхищения, Ваше Величество. Помогать простым людям — высшее проявление благородства, — мягко проговорила она, обращаясь к Сокджину. — Моя дочь в этом году так вдохновилась вашим примером, что учредила небольшой рисовый склад для семей, чьи земли пострадали от паводка, — госпожа кивнула в сторону тут же зардевшейся девушки. — Мы надеемся, что это малое дело поможет унять их тревоги.       — Это прекрасная инициатива, госпожа, — с явным облегчением отозвался Сокджин. Его лицо разгладилось. — Вы делаете очень важное дело. И прошу вас, не нужно этих титулов. Господин Ким — вполне достаточно.       После этих слов напряжение спало. Разговор вернулся в спокойное русло и теперь в основном касался темы благотворительности и чаяний простых крестьян.       Они провели в гостях еще какое-то время, чтобы соблюсти приличия, а затем, сославшись на то, что им нужно успеть домой до темноты, откланялись.       Обратно возвращались уже в сгущавшихся сумерках. Ослик, предчувствуя родной загон, трусил на удивление бодро.       Намджун правил повозкой, погруженный в свои мысли. Джин лежал на тюках с покупками, закинув руки за голову, и глядел в темнеющее небо, перекатывая в губах соломинку.       — Мне не понравился этот Ямамото, — наконец нарушил молчание Намджун. — Он слишком льстив. Он чего-то от тебя хочет.       Сокджин тяжело вздохнул.       — Ах, Джун-и… Я как нельзя точно знаю, чего он хочет. Он предлагал мне это почти прямо.       Сердце Намджуна на мгновение замерло.       — Что именно?       В его голову полез всякий вздор. Женить на своей дочери, чтобы породниться с императорской кровью? Втянуть в какую-то финансовую аферу, используя благороднейшее имя? Что еще мог хотеть богач от опального, нищего императора?       — Он хочет власти, — наконец произнес Сокджин, и его голос был тихим и усталым. — Он предлагал мне вернуться на трон. У него есть деньги. Он может собрать армию.       Намджун застыл. Разум военного стратега, спавший последние месяцы, мгновенно включился, прикидывая, какими средствами может располагать этот Ямамото, если готов выйти против имперской армии.       — Но ты... ты ведь не согласился? — голос Намджуна прозвучал хрипло. Он и сам не знал, какой ответ желает услышать.       — Конечно, нет! — Джин резко сел, соломинка выпала из его рта. Он перебрался на сиденье возницы рядом с Намджуном, с явной целью явить свое горящее возмущением лицо. — Во-первых, я не желаю топить свою страну в еще одной гражданской войне! Во-вторых, я отказался от трона сам, — он на долю секунды запнулся. — И не кажется ли тебе верхом глупости пытаться силой вернуть то, от чего я с таким трудом сбежал? Пощади меня! Еще одного глупого титула моя душа не переживет!       При последних словах Сокджин картинно закатил глаза, и его поза превратилась в наигранно-страдальческую. Намджун не выдержал и усмехнулся. Эта способность его принца даже в самом серьезном разговоре вдруг сбиться на театральность была одной из самых обезоруживающих его черт.       Намджун не стал расспрашивать дальше. Чего бы ни хотел этот Ямамото, заставить Сокджина сделать что-то против его воли и упрямства никому на этом свете не под силу.       Разговор будто бы тут же забылся, но мысли, которые он разбудил, продолжали гудеть в голове Намджуна. Ум против его воли не мог отказаться думать о войне.       Деньги семьи Ямамото... Наверняка поддержка клана Сацума, недовольного реформами. По самым скромным оценкам это тысячи людей. Оружие можно купить через контрабандистов в Шанхае. Имперская армия лучше оснащена, но их дух слаб, солдаты, собранные из простых крестьян, едва начали осваивать воинское дело. Если ударить до сезона дождей, захватить Киото...       Намджун бесконечно одергивал себя. Напоминал себе, что Сокджин не желает ни крови, ни трона. В столице его родной брат. И Хосок. Намджун действительно думает о том, чтобы поднять меч против тех, с кем они выросли вместе, с кем плечом к плечу уже прошли одну кровавую войну?       И все же… мысль о том, что спокойствие было лишь иллюзией, навеянной уединением горы Юнхо, то и дело бередила душу. Действительно ли они оба смирились с судьбой изгнанников? Намджун не был уверен насчет себя. И самое странное, несмотря на неоднократно сказанные между ними слова, Намджун не был уверен и насчет своего принца.              

***

             Впереди уже показались знакомые очертания деревни. Однако вместо привычной тишины их встретил гул. Сквозь вечерний туман проступало зарево факелов. На главной дороге, обычно пустующей в такой час, собралась толпа.       — Что там такое? — Сокджин мгновенно подобрался. Его лицо вмиг утратило расслабленность, став серьезным и собранным.       — Ссора? — предположил Намджун, пришпоривая упрямого ослика, который, почуяв неладное, принялся брыкаться.       — ...Святой! Почем он тебе сдался? Кто ты таков? Это наша земля — и наш Святой! — Намджун сразу узнал голос деревенского старосты. Старик, обычно почтительный, кланяющийся каждому кусту, сейчас ругался, будто одержимый злым духом.       Ему ответил молодой и звонкий, дрожащий от сдерживаемой ярости голос:       — Да как ты смеешь, низкая ты собака! Лишь твое невежество спасает твою голову от моего меча! Мы говорим о Его Величестве, он никому не принадлежит, тем более — грязи под ногами!       Сокджин соскочил с повозки еще до того, как она полностью остановилась.       — Жди здесь, — бросил он Намджуну, но тот, разумеется, не послушался. Быстро привязав возмущенно хрипящего ослика к ближайшему забору, он поспешил следом.       Джин беспардонно вклинился в толпу. Крестьяне, завидев его, тут же расступались, бормоча приветствия и жалобы одновременно. Намджун, возвышаясь над селянами на добрую голову, прошел через толпу следом и замер.       Перед лицом ропщущего народа, вооруженного мотыгами и вилами, стоял отряд.       Около двадцати человек. Отблески факелов высвечивали тёмные армейские кители поверх хакама, сапоги вперемешку с обмотками. У некоторых за спиной висели винтовки, у других — на поясе мечи.       А во главе этого отряда стоял человек, которого Намджун знал слишком хорошо, — когда-то один из ближайших соратников, младший генерал Такеда.       — Так, и что здесь творится? — голос Сокджина прозвучал не громко, но он мгновенно разрезал шум толпы.       Такеда обернулся. Его глаза расширились. Он перевел взгляд с Сокджина, одетого в простую крестьянскую одежду, на Намджуна, стоявшего чуть позади.       — Ваше Величество... — выдохнул Такеда. — Ваше Превосходительство...       И затем, словно подрубленный, он рухнул на колени прямо в дорожную пыль.       За ним, с единым лязгом амуниции, на колени опустился весь остальной отряд. Головы склонились, лбы коснулись земли.       Деревенские жители ахнули: гордые самураи, которые минуту назад готовы были рубить головы, теперь лежали ниц перед их «святым отшельником».       Сокджин замер. Намджун буквально чувствовал, как ему сейчас не по себе, но лицо принца оставалось воплощением грозного величия, ни одной чертой не выдавая замешательства.       — Встаньте! — приказал он. — В этом месте нет Величеств. Встаньте и объясните, по какому делу вы прибыли и зачем пугаете людей.       Такеда медленно поднял голову, но с колен не встал. Намджун увидел, как блестят отчаянием глаза молодого самурая.       — Ваше Величество! Мы так долго искали вас! В столице нет больше правды. Всем заправляют демоны! Нас отрезали от службы. Наши родовые записи для них — пыль. Воинов судят чиновники, которые ни разу не держали меча, и смеют учить закону! Узурпатор желает стереть нашу историю! Лишь вы — наша последняя надежда!       Толпа крестьян притихла, слушая эти речи. Им были непонятны высокие материи, но интонацию отчаяния они узнавали безошибочно.       Джин слушал молча, не перебивая. Намджун видел, как с каждым словом тень на его лице становилась все темнее. Перед ним снова встала ответственность за чужие судьбы, которую он с таким трудом сбросил с плеч.       — Как же я могу вам помочь? — тихо спросил он, когда Такеда замолчал, чтобы перевести дыхание. — Я всего лишь изгнанник.       Такеда снова ударился лбом о землю.       — Мы виноваты! Нам нет прощения, что мы не вступились за вас тогда. Мы просим о возможности служить, чтобы смыть этот позор кровью, если потребуется. Либо позвольте нам отдать последний долг здесь, перед вашими глазами, потому как мы не можем дальше нести бремя бесчестия без господина!       По толпе пробежал шепоток ужаса.       Намджун почувствовал, как холод прошел по позвоночнику. Это не было театральной угрозой. Такеда и его люди действительно готовы были вспороть себе животы прямо здесь, на деревенской площади, если Джин откажет им.       Джин стоял, чуть покачиваясь, словно под сильным ветром. Его глаза лихорадочно бегали по склоненным фигурам. Отказать — значит убить их. Но согласиться… Что последует за этим?       Одно ясно: это ловушка, из которой не было хорошего выхода.       — Вам есть где ночевать? — вопрос прозвучал неожиданно буднично, разрушая церемониальность момента.       Такеда моргнул, сбитый с толку.       — У нас разбит лагерь, Ваше Величество. В лесу, недалеко от деревни. Там наши основные силы.       — Основные силы? — Джин поднял бровь, но быстро взял себя в руки. — Хорошо. Ступайте в лагерь. Мне нужно время, чтобы принять решение. Я дам ответ утром.       Такеда, снова ударившись лбом в землю, с готовностью выкрикнул:       — Как прикажете. Мы будем ждать рассвета.       Самураи поднялись с колен, словно по команде, развернулись и зашагали прочь, в темноту. Крестьяне расступались перед ними уже без брани, со страхом и уважением.       Джин постоял еще мгновение, глядя им вслед, потом тяжело выдохнул и потер виски.       — Успокой людей, Джун-и, — тихо сказал он. — Я... мне нужно побыть одному.       Он развернулся и быстро пошел в сторону их дома на горе, даже не оглянувшись на повозку с осликом.       Намджун проводил его взглядом. Он понимал, что Джину нужно время. И он также понимал, что сам он сейчас домой не пойдет.       Сперва он позаботился о том, чтобы отправить людей по домам, предупредил старосту, чтоб ни одна живая душа не тревожила Сокджина в ближайшее время, а после направился в ту сторону, куда ушел отряд Такеды.              

***

             Лагерь был разбит по всем правилам военной науки, что вызвало у Намджуна болезненный укол личной гордости. Постов было выставлено ровно столько, сколько нужно, костры горели скрытно, в ямах. Людей было не меньше трех сотен, оценил Намджун опытным взглядом.       — Стой! Кто идет? — окликнул часовой, и из темноты блеснуло острие меча.       — Опусти оружие, солдат, — спокойно произнес Намджун, выходя в круг света.       Часовой вгляделся, побледнел и тут же вытянулся в струнку.       — Генерал Ким! Прошу прощения, господин!       — Где командир?       — Я провожу Вас, Ваше Превосходительство!       Намджун прошел вслед за караульным через лагерь. Солдаты, сидевшие у костров, вскакивали при его появлении, кланялись. В их глазах зажигалась надежда, когда они видели его. Великий Самурай Ким Намджун. Если он здесь — значит, всё будет хорошо.       Такеда нашелся в большом шатре за столом в компании нескольких офицеров. Увидев Намджуна, он вскочил, предлагая свое место.       — Генерал Ким! Вы пришли! Значит, Его Величество...       — Сядь, Такеда, — предостерег Намджун, садясь на пустующее место напротив. — Его Величество еще не принял решение. А я пришел поговорить.       Такеда в тот же миг понятливо отпустил всех офицеров. Когда они остались только вдвоем, Намджун начал расспрос. Он спрашивал о том, о чем непременно захочет узнать Сокджин, как только придет в себя от свалившихся новостей: каков запас провизии? Есть ли боеприпасы? Кто еще на подходе?       Такеда отвечал охотно, будто каждый вопрос означал дополнительную надежду. Чем дольше Намджун слушал, тем сильнее спутывался внутри клубок волнения и тревоги. Ситуация была серьезной. Многие потомственные самураи, лишенные привилегий, готовы были взбунтоваться. Они стекались сюда, на юг, прослышав, что здесь обосновался бывший император.       — Многие последуют за нами, господин, — горячо шептал Такеда. — В провинциях Чошу и Тоса уже зреют волнения. Мы — за истинного императора! Мальчишка, что пляшет под дудку…       — Попридержи язык, — жестко оборвал Намджун. — Ты все еще говоришь о родном брате Его Величества.       Такеда тут же принялся извиняться, но Намджун прервал и этот поток оправданий. Ему нужно было подумать. Он перевел взгляд на тлеющие в жаровне угли. Все, что он подозревал, подтверждалось: у этих людей не было ни плана, ни идеи, ни средств к существованию, не было ничего, кроме уязвленной чести. Их не волновали реформы Хосока по существу — многие из них даже не понимали их сути. Их волновало то, что у них отняли смысл к существованию. Веками самураи составляли опору государства, личная преданность лежала в основе всего, а теперь эти люди стали еще одним лишним сословием, не нужным ни государству, ни собственному народу.       Им нужно было, чтобы кто-то повел их. Неважно куда — на трон или на плаху.       Намджун обдумывал слова своего бывшего подчиненного и приходил лишь к одному решению. Самурай существует для войны. Намджун просто забыл об этом, убаюканный мирной жизнью на горе, он из раза в раз убеждал себя, что его путь окончен. Но если он, и Сокджин, и сотни лучших воинов видят дьявольское, чуждое лицо новой власти, разве не их долг попытаться все изменить? Даже если за это придется положить жизнь.       Тут же, словно ледяная вода, на него обрушились мысли о Тэхене и Хосоке. Намджун понимал, что многое из того, что делал Хосок, было необходимо. Страна задыхалась в тисках старых традиций, она была слаба и уязвима. Хосок не желал зла, он просто иначе видел будущее. Будущее, в котором таким, как они, нет места.       Но война? Братоубийственная война? Джин был прав. Это не стоит крови.       Намджун поднялся со своего места.       — Ложитесь спать. Утром вы получите свое решение.       — Мы верим в вас, Генерал! — поклонился на прощание Такеда.       С тяжелым сердцем Намджун покинул лагерь и побрел вверх по склону горы. Когда он подошел к дому, луна уже стояла высоко. Вокруг было темно, только на заднем крыльце виднелся огонек.       Джин сидел на ступеньках, глядя на огород, проблемы которого еще утром казались самым важным, что будет тревожить их в ближайшие месяцы.       Намджун молча сел рядом. Джин не обернулся, но чуть подвинулся, давая место. Они долго сидели в тишине.       — Они там? — наконец спросил Джин. Голос его был глухим, лишенным привычной легкости.       — Да. Около трех сотен. И будет больше.       Джин тяжело вздохнул и закрыл лицо руками.       — Что мне делать, Джун-и? — прошептал Сокджин сквозь пальцы. — Я не могу их отослать. Если я прогоню их, они и правда совершат самоубийство, или устроят бессмысленный бунт и будут перевешаны. Это будет на моей совести!       Он отнял руки от лица и повернулся к Намджуну. Его глаза блестели.       — Но и дать им то, что они хотят, я не могу! Как скоро имперские солдаты прибудут по нашу душу, если я возьму три сотни солдат под свое покровительство? Понимаешь, как это будет воспринято? Я не хочу войны! Я не хочу, чтобы Тэхен плакал над моим трупом, или я — над его.       Намджун накрыл холодные руки Джина своими, неосознанно, может быть, пытаясь тем самым облегчить свалившуюся на него в одночасье ношу. Ладони бывшего императора были чуть огрубевшими от работы, но очень теплыми.       — Они всего лишь ищут новый смысл для себя. Любой, — сказал Намджун тихо. — Это не обязательно должна быть война.       Джин криво усмехнулся, но в его глазах не было веселья.       — Что ты предлагаешь? Отправить их всех работать на нашем огороде?       Намджун тоже позволил себе тень улыбки.       — Ну… учитывая наши последние успехи, помощь бы точно не помешала.       Джин фыркнул, но вдруг замер. Полуулыбка на его лице застыла, а потом медленно сползла, сменяясь выражением крайнего удивления. Он вдруг вскочил на ноги и начал мерить шагами маленькое пространство у крыльца, взад-вперед.       — Постой... А ведь это неплохая идея! На самом деле!       — Ты о чем?       — Земля! — воскликнул Джин, обводя рукой темные склоны. — Мы можем выдать им землю. Небольшой надел на каждого. Пусть живут здесь. Строят дома, обрабатывают поля, собирают урожай. Ты говоришь, у них все отняли? А здесь им хотя бы будет с чего начинать новую жизнь.       — Ты говоришь о сотнях людей. Откуда ты возьмешь столько земли? — едва поспевая за потоком чужих мыслей, уточнил Намджун.       — Здесь вокруг полно пустошей! — отмахнулся Джин. — Земля дешевая, потому что никто не хочет возиться с ней. Возделывать ее сложнее, чем на равнинах. Нужен характер. А у кого больше упрямства, чем у обиженных самураев? Мы посадим ячмень, пшеницу, хорошие сорта риса...       — Земля дешевая, но она не бесплатная, — резонно заметил Намджун, все еще до конца не понимая, как относиться к этой идее. — У большинства из них нет ни гроша, чтобы заплатить даже за крошечный клочок.       — Зато деньги есть у меня! — торжествующе объявил Джин.       Намджун замер. Он смотрел на Джина, лицо которого пылало воодушевлением.       — При нашей скромной жизни они нам не так уж и нужны, правда? А учитывая деньги с продажи поместья и накопленное жалование, там имеется приличная сумма. Хватит, чтобы выкупить всю эту долину!       Намджун знал, что сбережения Джина должны быть немаленькими. Но эти деньги он всегда воспринимал как страховку, возможность для опального принца сбежать из страны, если здесь станет совсем плохо.       И Сокджин готов был швырнуть это состояние в голую, каменистую землю. Ради кучки отчаявшихся душ. Ради того, чтобы не пролилась кровь.       — Правда здорово я придумал? — Джин улыбнулся широко и искренне.       Намджун знал, что как друг, как верный советник он должен был сейчас отговорить, предупредить. Это чистое безрассудство, даже если денег не жаль как загнать гордых воинов за соху? Он все это знал, но не мог вымолвить ни слова, потому что почувствовал, как именно в этот момент всё то огромное, отказывающееся дальше оставаться в тени чувство сломило плотину.       Он сделал шаг вперед, обхватил лицо Джина ладонями и, не давая себе ни мгновения на раздумья, потянулся к его губам.