Манящая кошка

      После ночи, начавшейся с триумфа и закончившейся пьяным откровением перед демоном, Хосок проснулся не в лучшем расположении духа. В такие дни его острее обычного одолевали предчувствия: он почти физически ощущал, как время ускользает, и оттого внутри всё звенело от тревоги. Чем ближе к болезненной точке, тем больше сопротивления. А он уже был близко: ограничения для сословий, правила владения собственностью — весь фундамент будущего был аккуратно выложен. Оставалось лишь удостовериться, что никто не сумеет помешать строительству.              Прямо во время завтрака Кенджи принёс утренние донесения — в основном незначительные отчёты из провинций. Хосок просмотрел их мельком.              — Господин Чон, — почтительно произнёс помощник, пока слуги убирали посуду. — Юноша, которого вы приказали приютить вчера, ожидает ваших распоряжений.              Хосок на мгновение замер. В мыслях о будущем он совершенно забыл о мальчишке, так некстати вынырнувшем из прошлого.              — Приведи его в кабинет через четверть часа, — приказал он и, не закончив с чаем, поднялся из-за стола.              Первое, что он увидел, войдя в рабочий кабинет, были черепки. Голубые с золотом — они устилали пол. На одном из крупных осколков хорошо различалась часть драконьего тела: чешуйчатый бок, изгиб хвоста, начало когтистой лапы. Памятный подарок Канэдзавы Тэйдзиро.              Посреди этого разорения, совершенно невозмутимый, стоял Юнги. Демон даже не повернул головы на звук отодвигаемой двери.              — Что здесь произошло? — счёл нужным уточнить Хосок, хотя и без того всё было вполне ясно.              — Случайность.              — Случайность, — повторил Хосок, переступая через острый осколок. Существо, способное пройти по рисовой бумаге, не оставив следа, случайно задело предмет весом в два канна?              Но едва поймав себя на этих мыслях, он отмахнулся.              — Позовите слуг. Пусть уберут.              В конце концов — какое ему дело? Хоть все вазы в поместье перебьёт Юнги. Выгода от его присутствия многократно перекрывала любые подобные убытки. «Драгоценный дар», — всплыло в памяти. Воистину так.              Не успел Хосок устроиться за столом, как за дверью появился Чонгук. Кенджи сопроводил его внутрь, а следом прошмыгнули двое слуг — в несколько секунд бесшумно собрали черепки и растворились, не оставив и следа от беспорядка.              — Садись, — приказал Хосок мальчишке, замершему у порога.              При дневном свете юноша выглядел совершенно иначе. Одежда из хозяйских запасов пришлась почти точно по размеру, мгновенно превратив вчерашнего оборванца в благородного юношу. Чисто вымытый, с аккуратно причёсанными волосами, Чонгук держался с пугающей естественностью — будто и не было десятка лет изгнания, будто он лишь вчера покинул дворцовые кварталы.              Он молча сел напротив, и Хосок внимательно его рассмотрел. Худое обветренное лицо — но без вчерашней дорожной пыли. И глаза: тёмные, взрослые, без единой тени подобострастия или страха.              — Рассказывайте.              Чонгук повиновался. Говорил коротко, без лишних слов, без пауз, в которых молча ждут сочувствия, словно рассказывал не свою историю, а чужую. Ссылка. Разгар Опиумных войн — имена мест, которые Хосок знал по донесениям, но которые звучали совершенно иначе в устах человека, видевшего всё своими глазами. Хаос, бойня, гибель родителей, погребённых под жерновами чужой войны. Затем — годы возвращения. Пешком, на перекладных, через враждебные земли. Закрытые двери. Нежелательное имя, от которого все шарахались, как от чумы.              — И вы всё же добрались, — произнёс Хосок, когда юноша умолк.              — Добрался.              — И нашли именно меня.              — Я знал, что вы были против ссылки нашей семьи, — сказал Чонгук, без тени извинения в голосе. — И знал, что вы сейчас — человек, от которого зависит многое в нашей стране. Я решил попытать удачу.              — И какую помощь вы надеетесь получить?              — Место, где мои умения и опыт могут пригодиться.              Хосок не ожидал этого. В первую очередь он бы предположил просьбу о возвращении имущества, доброго имени, родового поместья — что угодно, только не это.              — До ссылки я успел научиться немногому, — продолжал Чонгук. — Но отец занимался моим образованием до самых последних дней. То, чего я не знаю, — усваиваю быстро. Я гражданин этой страны, — голос его сделался твёрже, — и я не могу допустить, чтобы здесь случилось то, что случилось в Китае.              Намерения Чонгука казались до того чистыми, что в них было откровенно сложно поверить.              — Чон Чонгук, — произнёс Хосок, выдержав паузу. — Спрошу прямо. Государство, которому вы желаете служить, — то самое, которое уничтожило вашу семью. Почему я должен полагать, что вы пришли не для того, чтобы свести счёты?              Чонгук не торопился с ответом.              — Было время, — произнёс он наконец, и голос его звучал почти безразлично, будто он уже не раз объяснялся на эту тему. — Когда месть казалась мне единственным смыслом. Я прожил с этим несколько лет. Но мертвецам не становится легче от того, что их убийцы тоже отправятся на тот свет. — Он взглянул на Хосока прямо. — Я не пришёл сводить счёты, господин Чон.              Хосок долго смотрел на него, пытаясь прочесть что-то за этой маской холодного прагматизма.              — Хорошо, — произнёс он наконец. — Я приму решение позже.              В лице Чонгука почти неуловимо мелькнуло разочарование — и сразу же принятие, чувствовалось, что он был готов и к такому ответу.              — Тогда хочу попросить ещё об одном.              — Говорите.              — Позвольте мне увидеться с Его Величеством.              Хосок едва не поднял брови. Просьба была неожиданной — и в то же время совершенно логичной. Как ни крути, эти двое выросли вместе. Так же, как они с Намджуном и Сокджином.              — Император довольно занят, так что придётся подождать. Но я устрою это, будьте уверены. — Хосок выдержал паузу. — А пока можете оставаться в моём доме. Если будут вопросы — обращайтесь к Кенджи.              Чонгук благодарно поклонился и покинул кабинет.              Хосок некоторое время смотрел на закрытую дверь, потом повернулся к Юнги, всё это время простоявшему у створок, выходящих в сад.              — Что скажешь? Он лжёт?              Юнги перевёл на него золотистый взгляд.              — В его стремлении служить государству нет лжи. И ненависти к тебе он не питает.              — А что насчёт Тэхёна?              — К Его Величеству он испытывает лишь тёплые чувства. Остатки прежней дружбы, не замутнённые тем, что ему пришлось пережить.              Хосок тяжело вздохнул. Демон не мог лгать — и всё же доверить непонятным образом выжившему волчонку близость к государственным делам было откровенным безрассудством. Но по правде говоря, именно такие люди были нужны Хосоку. Без груза семьи, без связей, без состояния. Те, на чью лояльность можно рассчитывать хотя бы до поры до времени. Может быть, из мальчишки и выйдет верный союзник.                     

***

                    В последующие дни Хосок стал осторожно, по крупицам, приобщать Чонгука к мелким делам. И не прогадал. Юноша ни единым словом не солгал, когда говорил, что схватывает всё на лету: семейные узы, лица, интересы — он запоминал всё, что ему говорили. По вечерам Хосок часто видел его сидящим над очередной книгой — философской или политической, немецкой или английской.              У Чонгука было всё необходимое, чтобы стать эффективным управленцем: ровный, жёсткий, абсолютно последовательный ум, предельная корректность, желание выполнять задачи, а не следовать за фантазией или абстрактной идеей. И ещё одно обстоятельство, которое Хосок ценил выше прочего: Чонгук был совершенно свободен от влияния каких бы то ни было политических или финансовых сил, а молодость избавляла его от страха столкновений.              Так что спустя пару недель Хосок однажды вечером подозвал помощника.              — Кенджи. Попросите портного пошить для Чонгука парадный мундир. На следующий совет он едет со мной.                     

***

                    Десять представителей малого совета, раз в месяц неизменно собиравшегося в зале при дворе Дайдзёкана, уже заняли свои места и с шумом поднялись, когда вошёл император.              Хосок появился следом, коротко кивнул собравшимся и занял своё место по правую руку от Тэхёна, привычно ощущая незримое присутствие Юнги в соседней комнате, где тонкая перегородка позволяла чуткому слуху демона улавливать каждое слово. Чонгука Хосок благоразумно оставил в приёмной, подальше от любопытных глаз — призраки прошлого имеют неприятное свойство пугать живых.              — Господа, — произнёс Хосок, когда стихло шуршание бумаг и приглушённый обмен приветствиями. — Полагаю, все успели ознакомиться с вариантами проектов, переданных на прошлой неделе. Предлагаю перейти к делу. Вопрос о конституции более откладывать нельзя.              По залу прошло лёгкое движение — несколько голов неуверенно качнулось в знак согласия. Тэхён заёрзал на месте.              — Господин Чон. — Молодой император постарался придать голосу надлежащую весомость. — Указ об ограничении ношения мечей всколыхнул всю страну. Только на прошлой неделе в столице разгорелись несколько забастовок. Быть может, стоит дать людям время привыкнуть — прежде чем мы снова…              — Ваше Величество совершенно правы, — немедленно поддержал глава финансового ведомства — тот, что имел привычку соглашаться со всеми словами тех, кто выше по статусу. — Поспешность в подобных вопросах обходится дорогой ценой. Если новый порядок будет установлен так же скрытно, как все прежние указы, мы не завоюем расположения ни торговых домов, ни образованного сословия. Следует устроить более широкое обсуждение…              В этот момент слово взял министр промышленности Хирата; он принялся рассуждать негромко, будто просто думал вслух:              — Бросьте, советник. Если обсуждать текст конституции с каждым, кто хоть что-то мнит о себе, состаримся прежде, чем поставим подпись. — Он перевёл взгляд на Хосока. — Мне кажется важнее узнать, почему в последней редакции, вышедшей из-под руки министра Чона, границы между кабинетом и парламентом столь размыты.              Вопрос прозвучал вежливо. Почти невинно. Но Хосок прекрасно понимал, о чём на самом деле говорит Хирата. В его проекте основного закона ключевые решения принимали министры, опиравшиеся на доверие трона, тогда как парламентарии лишь утверждали то, что им предлагали. И кто держал кабинет министров, тот держал всё. А кабинет держал Хосок.              Хирата давил именно на это. Он был самым прозападным из всех, кто сидел за этим столом — учился в Европе, свободно говорил на трёх языках, клялся в верности прогрессу, и несколько лет назад числился среди надёжнейших союзников. Но в последние месяцы Хосок всё отчётливее улавливал его недовольство тем объёмом власти, что сосредотачивался в руках самого Хосока.              — Вы и сами знаете, что парламент в переходный период не способен функционировать без сильного центра, господин Хирата, — Хосок выдал давно заготовленные слова. — Когда через пару лет страна будет выглядеть иначе, вопрос о границах полномочий потеряет свою остроту.              — А если вы ошибаетесь?              — Тогда снова соберёмся за этим столом, — ответил Хосок.              Хирата склонил голову с совершенно спокойным видом. Но можно было не сомневаться: он аккуратно занёс обещанное в память.              Больше никто спорить не стал — хотя молчание в зале было красноречивым.              Многие из сидящих здесь и вовсе не видели в принятии конституции того смысла, который вкладывал в неё Хосок. Ведь конкретные реформы уже были проведены: сословные ограничения пересмотрены, торговые договорённости заключены, военный устав переписан. Основной закон в их глазах был лишь красивым переплётом поверх уже написанного текста. Зачем тратить силы?              Но именно в этом и заключался весь смысл. Разрозненные указы можно отменить, людей — уволить, договоры — переписать. Но переписать саму основу государства несравнимо сложнее: для этого понадобится либо небывалая лояльность всех уровней власти, либо большая кровь. Хосок шёл к этому с самого начала. Не к реформам по отдельности, а к тому, чтобы реформы стали необратимыми. Чтобы всё, что он строил, не рассыпалось с переменой ветра. Чтобы ушло в будущее вместе со страной даже после того, как его самого не станет.              Это было его главное детище. От того, что другие не чувствовали в нём особой ценности, было немного тягостно. Но так или иначе, молчаливое согласие куда лучше, чем открытое противостояние.              Совещание продолжалось обсуждением менее важных вопросов: подступающие сроки выплат по торговым договорам, строительство нового пути на севере, затянувшееся из-за нехватки рабочих, и ещё с полдюжины дел, требовавших решения.              Когда темы для обсуждения наконец иссякли и измученные министры уже надеялись откланяться, начальник тайной полиции Мацунага, сидевший в самом дальнем, самом тёмном углу, вдруг произнёс:              — Есть ещё одно дело.              Его тихий, бесцветный голос, который все слышали необычайно редко, заставил многих замереть.              — Несколько дней назад наши люди в провинции Сацума доложили, что видели в городе генерала Ким Намджуна. — Мацунага сделал паузу, обводя присутствующих непроницаемым взглядом. — Вместе с Ким Сокджином.              На несколько мгновений воцарилась тишина.              — Вместе?! — первым опомнился казначей Нисидзима. — Я говорил! Я предупреждал! Отпустить его было ошибкой!              Затем возмущённые возгласы полились уже со всех сторон.              — Этот вопрос давно было пора решить! — подхватил общее недовольство Хирата. — Все знали, что бывший император нечист в помыслах, но мы позволили ему спокойно оставаться в стране. А теперь что? Генерал, отказавшийся от службы, примкнул к нему. Я вижу здесь лишь один…              Тэхён резко поднял голову. Его лицо, до этого растерянное от неожиданных вестей о брате, побледнело и сделалось жёстким.              — Объяснитесь, советник! — он едва не вскочил с места. — Что значит «нечист в помыслах»? На каком основании вы оскорбляете моего брата?              — Ваше Величество, — Хирата чуть склонил голову с безупречной вежливостью, в которой при желании можно было не заметить снисхождения. — Я ни в коей мере не желал оскорбить вас или вашу семью. Мои слова касались исключительно политической ситуации.              — Вы сказали «нечист в помыслах», — перебил Тэхён. — Это не имеет отношения к политической ситуации. Это оскорбление.              — Я прошу прощения, Ваше Величество, — повторил Хирата.              — Если я ещё раз услышу нечто подобное…              Но министр явно не принял угрозу всерьёз. Более того, то ли накопившаяся усталость, то ли просто дерзость человека, полагающего себя достаточно незаменимым, позволили ему осведомиться:              — Прикажете меня повесить?              Время сделалось острым, как наконечник стрелы.              Тэхён не ответил сразу. Хосок видел, как в нём происходит внутренняя борьба — отступить или нет. И видел, как Тэхён принимает решение.              — Если до того дойдёт, — наконец произнёс император тихо. — Каждый, кто посмеет оскорбить моего брата, получит свою плату.              Хирата несколько долгих секунд выдерживал тяжёлый взгляд Тэхёна.              — Что ж, — произнёс он наконец. — Тогда я вовсе не стану говорить об этом, как и все остальные. — Он медленно повернул голову к Хосоку, и этот взгляд Хосоку не понравился. — А то, не ровён час, Ваше Величество и вовсе останется без советников.              Тэхён уловил этот едва различимый намёк. И немедленно повернулся к Хосоку.              — Довольно, — сказал Хосок, поднимаясь, стараясь не замечать требовательного взгляда императора. — То, что их видели вместе, ничего не доказывает. Ким Сокджин отказался от трона и по закону имеет право на родовое поместье и жалование. Он не лишён гражданских прав. Генерал Ким Намджун подал в отставку законно, в соответствии с указом, и как частное лицо вправе находиться где угодно. Наблюдение, полагаю, вы уже установили, господин Мацунага? Тогда надуманные выводы нам ни к чему. Совет закрыт.              Министры в спешке засобирались, хоть в процессе большинство всё же находило силы бросать заинтересованные взгляды то на Тэхёна, то на Хосока.              Когда за последним из советников затворилась тяжёлая дверь, в зале стало слишком тихо.              Тэхён опустился обратно на стул. Он выглядел растерянным и злым — человеком, у которого только что выбили почву из-под ног.              — Что Хирата имел в виду? — произнёс он наконец, впиваясь в Хосока цепким и всё же полным надежды взглядом. — Господин Чон.              Под этим взглядом Хосок ощутил знакомую тяжесть. Не совсем вину. Скорее то, что чувствуешь, когда понимаешь: от того, как именно ты произнесёшь правду прямо сейчас, зависит, разрушатся ли отношения с человеком напротив.              — Ваше Величество, — начал Хосок ровным голосом. — Несколько лет назад…              — Не нужно предисловий, — отрезал Тэхён. — Вы говорили мне, что слухи о предательстве моего брата — это интриги врагов. Ложь, чтобы опорочить его имя. — Пауза. — Вы мне лгали?              Хосок выдержал его взгляд.              — Я не посвящал вас в детали, которые могли бы вас ранить и дестабилизировать правительство. Существовала переписка между вашим братом и корейским подданным. Её содержание, будучи вырванным из контекста, могло быть истолковано как государственная измена.              Лицо Тэхёна не дрогнуло ни единым мускулом.              — Кому конкретно были адресованы эти письма?              — Ан Рэну.              Вот тут Тэхён не удержался. По его лицу промелькнуло изумление — чистое, почти детское.              — Но ведь… он всю жизнь прожил рядом с нами. При чём здесь измена?              — Содержание писем не так важно. Достаточно уже самого факта переписки с человеком, которого считают врагом.              Тэхён на мгновение отвернулся. Он не был глуп, прекрасно понимал, как мало нужно окружавшим его чиновникам для того, чтобы состряпать заговор. Ан Рэн — сын корейского вельможи, с малолетства живший при дворе, пусть и в качестве заложника, хотя они никогда не считали его таковым. Но эти трогательные обстоятельства едва ли разубедили бы хоть кого-то. И всё же…              — Откуда вы узнали об этих письмах?              — Они были у меня.              Тэхён резко вскочил. Чернильница, стоявшая на краю столика, опрокинулась. Тёмная жидкость расплылась по полированному дереву.              — У вас? — голос его сорвался. — Письма, способные уничтожить моего брата?!              Он шагнул к Хосоку, руки сжались в кулаки.              — Значит… — выдохнул Тэхён, губы его дрожали. — Это вы его принудили. Вы шантажировали его! Он не отрекался добровольно — вы пришли к нему с этими письмами и поставили ультиматум!              — Это не так, Ваше Величество, — возразил Хосок.              — Не так?! — Тэхён подошёл ближе, почти вплотную. — Тогда как же?! Мой брат, император, вдруг устаёт от власти и уезжает доживать свои дни в глуши, а компрометирующие его письма в то же время оказываются у его ближайшего советника, который после этого и становится фактическим правителем страны! Картина складывается сама собой, господин министр! Все эти годы вы водили меня за нос. Каждый ваш совет, каждый указ — всё это было построено на лжи! Кому мне теперь верить?! Вокруг враги, а единственный человек, которого я считал своей опорой, оказывается — главным из них!              Тэхён замолчал, тяжело дыша. Казалось, ещё мгновение — и из глаз хлынут слёзы. Он был главой целой страны. Но что с того, если вся его власть, вся его жизнь пребывала в руках этого человека, который только что признался в страшном обмане?              Тэхён отвернулся. Провёл ладонью по лицу, пытаясь совладать с собой.              — Уйдите, — произнёс он глухо. — Оставьте меня. Мне нужно подумать.              Хосок склонил голову, принимая поражение. Сейчас нужно было отступить — достучаться до Тэхёна в таком состоянии не выйдет. Но и просто уйти нельзя. В своей ярости, в своём одиночестве он мог раздуть пожар, унять который потом окажется несравнимо сложнее.              И тут Хосок вспомнил о последнем козыре. Это было рискованно. Но…              — Ваше Величество, — произнёс он так спокойно, как только мог. — Прежде чем я уйду. Прошу вас принять ещё одного человека.              — Я не желаю никого видеть! — процедил Тэхён, не оборачиваясь.              Но Юнги, несомненно внимательно следившему за всем разговором, не нужно было объяснять дважды: дверь отворилась почти в ту же секунду, и в комнате появился Чонгук.              Тэхён всё же обернулся. Мгновение, и злость сменилась недоумением, затем узнаванием, а после — ошеломлением. Ярость, обида, подозрения — всё смела одна волна чистого, незамутнённого шока. Он сделал неуверенный шаг назад, словно увидел призрака.              — Чонгук?              Юноша, стоявший неподвижно, чуть развёл руки в стороны. На губах проступила тень тёплой улыбки.              — Ваше Величество.              Тэхён издал сдавленный звук — похожий разом на всхлип и стон. Буря эмоций, за последние минуты несколько раз перевернувшая сердце, нашла неожиданный выход. Он бросился к Чонгуку, позабыв о своём статусе, о присутствии Хосока, об унижении и предательстве. Вцепился в старого друга, обнял так крепко, словно боялся, что тот растворится в воздухе.              — Чонгук… ты же… тебя… мне сказали, что вся твоя семья… — шептал он, и по его щекам текли слёзы, а губы, дрожа, всё же растягивались в слабой улыбке.              Хосок молча наблюдал за этой сценой. Видел, как Тэхён не отпускает Чонгука, держит за руки, засыпает бессвязными вопросами — и понимал: его присутствие здесь более неуместно.              — Я оставлю вас, Ваше Величество, — сказал он тихо и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты.              Мгновение он стоял у двери, медленно вдыхая и выдыхая, пытаясь восстановить равновесие. Следом за ним бесшумно выскользнул Юнги.                     

***

                    — Куда же подевалась твоя удача? — произнёс Хосок на обратном пути.              Юнги взглянул на него — спокойно, и, может быть, даже с лёгким сочувствием.              — Я говорил, что вовсе не всесилен. Чем больше сопротивления, тем сложнее обеспечить благоприятный исход.              Хосок не ответил. В действительности вопрос был задан без надежды на объяснение: произошедшее, конечно, нельзя было назвать удачей — но лишь если не смотреть на всё разом. Тэхён узнал бы о письмах рано или поздно, потому что большинство министров о них знали или хотя бы догадывались. Может быть, именно сейчас и был подходящий момент — когда рядом вдруг оказался Чонгук, способный смягчить удар самим фактом своего появления.              Но всё же следовало быть осмотрительнее. Чёрт бы побрал Хирату. Нужно распорядиться, чтобы тайная полиция понаблюдала за ним — Хосок не хотел бы расставаться с его талантами, но сделать это придётся, если министр перейдёт границы в своём недовольстве.              И всё же — не Хирата занимал его мысли.              Сокджин и Намджун. Вместе.              Хосок смотрел в окно кареты на темнеющее небо. Если рассуждать трезво — у них не было ни денег, ни армии. Сокджин получал жалование, которого хватало разве что на достойную его статуса провинциальную жизнь. Намджун покинул службу без состояния. Каким образом они могли составить реальную угрозу? Хосок не исключал волнений — особенно если в Сацуме соберутся недовольные. Но сотни разобщённых самураев — это ещё не армия. Опасаться было нечего. По крайней мере — пока. А «пока» было лучшим, на что он вообще мог рассчитывать.              Где-то на самом дне тлело и ещё одно разочарование, почти ирония: эти двое снова по одну сторону, а он — по другую. С того самого момента, как он вступил в этот маленький круг учеников великого наставника, всё, чего он желал, — это дотянуться до двух своих благородных соучеников, показать, что он, несмотря на происхождение, ничем не хуже. Друзья никогда не давали ему повода сомневаться — ни Сокджин с его удивительной способностью видеть в людях лучшее, ни Намджун с его твёрдым, упрямым принятием. И всё же — что-то в самом Хосоке, навеки закоренившееся, из тех ещё времён, когда он был мальчишкой без имени и без рода, цеплялось за эту картину: двое в провинциальном поместье, вместе, без него.              Карета остановилась у резиденции. Совсем стемнело. Хосок вышел и полной грудью вдохнул прохладный влажный воздух. Ему определённо требовалось успокоить душу.                     

***

                    Густой пар поднимался к потолку из резного кедра, наполняя воздух ароматом мокрого дерева и морской соли. Хосок откинул голову на бортик и закрыл глаза. Мышцы, сведённые напряжением, медленно расслаблялись. Горячий источник, ради которого по задумке архитектора поместье министра и было построено чуть в отдалении от центральных улиц вблизи горного склона, был самым ценным личным приобретением Хосока. Тут можно было даже за короткое время отдохнуть вперёд на несколько недель напряжённой работы, по-настоящему расслабиться и ни о чём не думать.              Но сегодня даже здесь мысли не отпускали Хосока.              — Позовите Юнги, — не открывая глаз, бросил он вошедшему слуге.              Всего через несколько минут послышались тихие, почти бесшумные шаги. Юнги остановился у края источника — его силуэт расплывался в клубах пара.              — Ты можешь спрятать вещь так, чтобы её никто не нашёл?              — Да.              — Тогда мне понадобится твоя помощь.              Юнги смотрел на него необычайно внимательно, так что Хосоку стало неуютно, но он не отвёл взгляда.              — Я не шантажировал бывшего императора. — Произнести имя почему-то оказалось выше его сил. — Он сам выбрал отречение.              Казалось бы, к чему он оправдывается? И перед кем? Перед демоном, которому совершенно безразличны все эти интриги.              — Но он ведь знал, что письма у тебя, — неожиданно точно подметил Юнги, недовольно смахивая в мгновение взмокшие от пара волосы со лба.              — Знал, — подтвердил Хосок.              Демон снова пронзительно долго глянул в ответ. Без суждения, без торопливости.              — Говори, что думаешь, — приказал Хосок.              — У тебя в сердце вина. — Юнги указал ладонью на собственную грудь. — Сколько бы ты ни убеждал себя, ты не уверен, что не сделал бы этого — если бы пришлось выбирать. А ещё ты думаешь, что он отрёкся именно для того, чтобы не ставить тебя перед этим выбором. Что он так дорожил вашей дружбой, а для тебя она, выходит, значила не так много.              Хосок молчал. Каждое слово Юнги било чётко в цель. Но оттого вовсе не становилось легче. Напротив — правда, высказанная в глаза, грызла душу.              Хосок уже собирался отослать демона, чтобы не наговорить чего от досады — и тут Юнги тихо произнёс:              — Прости.              Лицо его будто даже смягчилось и сделалось по-настоящему печальным, отчего Хосок сразу упрекнул себя за несправедливую обиду.              — Нет, ты во всём прав, — вздохнул он, смачивая лоб холодной водой. — Что касается просьбы: спрячь письма. Они до сих пор у меня. Возможно, мне всё-таки придётся ими воспользоваться в крайнем случае. Но сейчас лучше, чтобы никто не знал об их существовании. Особенно Тэхён.              — Он был сильно зол. Не думаю, что прежнее доверие удастся вернуть.              Собственные слова прозвучали чуждо и холодно:              — Прежнее — нет. Но будем надеяться на его благоразумие. Он, к счастью, не располагает ни реальной властью, ни сторонниками среди министров. Как минимум, у меня сейчас есть враги куда более опасные.              Тот же Хирата может принести куда больше проблем, чем Тэхён. А ещё остаётся Канэдзава Тэйдзиро. Ни старик, ни его брат так и не объявились на торгах; ни один контракт не был подписан. Для их семьи в новом году это обернётся колоссальными потерями, и не могло быть, чтобы Канэдзава с ними смирился. Значит, он попросту не рассчитывает пожать плоды своего демарша — переговоров не будет, а будет открытая «война». Что ж. Время льстивых речей и дорогих подарков, судя по всему, подошло к концу.              И тут перед глазами всплыла утренняя картина. Черепки. Голубые с золотом осколки на полу его кабинета.              «Случайность».              Он перевёл взгляд на Юнги — и всё встало на свои места.              Хосока внезапно прорвало. Он расхохотался, громко, от души, и смех гулко отразился от стен купальни.              — Не может быть! — выдохнул он, утирая выступившие слёзы. — Ты разбил её специально? Так ведь?              Он посмотрел на Юнги. В золотистых глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на замешательство — прежде чем они вновь стали непроницаемыми.              — Ваза всё равно была ненастоящая, — холодно произнёс демон. — Дешёвая подделка.              Это признание — это мелкое, злопамятное мщение — привело Хосока в настоящий восторг. Что за чудное создание! Оказывается, ему знакомы и гордость, и злость, и даже эта маленькая жажда унизить обидчика — пусть и таким, почти детским способом. Значит, слова Канэдзавы тогда в рётэе, его ядовитые намёки на природу их «родства» — всё же задели эту, казалось бы, совершенно апатичную душу. Юнги был зол. Был унижен. И отомстил, как смог.              — Поэтому ты её и разбил, — не переставал веселиться Хосок. — Ты был зол на него за те слова. Воистину, кое-что человеческое тебе не чуждо.              Юнги промолчал. Хотя его взгляд, что, кажется, уже потихоньку учился читать Хосок, явно говорил что-то в духе: «думай как пожелаешь».              — Заходи, — наконец поуспокоив свой задор, предложил Хосок. Благодаря выходке Юнги он теперь пребывал в по-настоящему благодушном расположении духа, которого в этот сложный день определённо не заслуживал. — Вода отличная.              — Я ненавижу источники, — был ответ.              Хосок усмехнулся. Эта неожиданная строптивость развеселила его ещё больше, на мгновение заслонив все тяжёлые думы.              — Да неужели? Демон-кот, который не любит воду. Не подчинишься приказу?              Юнги ничего не ответил. Он медленно, с видимой неохотой, развязал пояс юкаты. Хосок с насмешливым любопытством наблюдал, как тот ступил на первую ступеньку, ведущую в воду: сначала осторожно коснувшись поверхности кончиками пальцев, словно ему предложили войти в мутное ледяное болото, а не в чистый горячий источник.              Дойдя до последней ступеньки, Юнги позволил тёмной ткани юкаты соскользнуть с плеч.              И улыбка застыла на губах Хосока.              Даже в клубах пара было отчётливо видно, что грудь, шея и плечи демона покрыты чудовищной паутиной старых шрамов. Длинные рваные полосы пересекались с уродливыми розоватыми отметинами от круглых, похожих на оспины ожоговых рубцов.              Юнги остановился, когда вода скрыла его по грудь, и глянул на Хосока с привычной бесстрастностью — словно не замечая ошеломлённого молчания.              — Откуда всё это? — голос у Хосока сел.              Юнги заговорил не сразу, слегка подёрнув плечами, отчего вода вокруг пошла лёгкой рябью.              — Продавать талисманы на удачу из плоти демона куда выгоднее, чем продать его самого целиком, — произнёс он без предисловий. — По крайней мере до тех пор, пока находятся готовые верить, что такие талисманы работают. К тому же ты сам знаешь: забрать меня у прежнего хозяина проще всего силой, так что из рук в руки я переходил редко в хорошем состоянии. — На губах демона скользнула кривоватая усмешка. — Демона сложно убить или изувечить. Заживает всё быстро, но отметины иногда остаются.              Он говорил об этом с обычным спокойствием — так, что вполне можно было поверить: Юнги не чувствовал по этому поводу ровным счётом ничего. Хосок бы и поверил — по крайней мере пару месяцев назад, — но сейчас уже не мог: слишком много на его руках имелось доказательств, что демон видел, ощущал и думал куда больше, чем показывал. Только вот, несмотря на эти доказательства, до сих пор Хосок упорно продолжал воспринимать Юнги как инструмент. Как тот самый талисман.              Юнги и сам в своей отрешённости потворствовал этому. «Меня невозможно задеть, сколько ни пытайся». Подобная вечная безучастность нередко подначивала Хосока — вдохновляла на пусть и только словесные, но откровенные издевательства. Чего только стоит его остроумно выдуманное «Бесценный дар». Отвратительно. В конечном итоге — чем же он лучше всех тех, кто владел Юнги до?              — Среди них были не плохие люди? — спросил Хосок, ожидая, что Юнги поймёт, о ком он говорит.              Демон уже давно не смотрел в ответ. Его взгляд был прикован к камням, по которым вода с тихим журчанием стекала в источник. Хосок снова обнаружил, что способен читать по его лицу: «ты ведь не ребёнок, Чон Хосок».              — Не помню таких, — ответил он наконец.              Хосоку после этих слов отчаянно захотелось хоть как-то заглушить чувство вины, полосовавшее внутренности. Одна его часть всё ещё пыталась отбиться, убеждая себя, что в чужих прегрешениях он не виновен, пока другая тонула в пучине стыда и отвращения — к себе самому, к миру.              Он с самого детства не был далёк от реальности. Видел несправедливость, жестокость, от которой леденела душа. И всё же, невзирая на всё это, продолжал верить: большинство людей достойны лучшей жизни. Что природа человека в основе своей одинакова и достойна сострадания. Но сейчас он вдруг ощутил, что вовсе не так уверен в этом.              Он вспомнил, что говорил Юнги вчерашней ночью: что ему дорога жизнь рода, а не отдельных людей. Наследие человечества — то, что остаётся после каждого из них. Тогда Хосок воспринял это как эксцентрику существа, привыкшего мыслить столетиями. Теперь же начинал понимать. Может быть, только так и можно честно любить такой мир — не каждого человека в отдельности, это больно и ненадёжно, а то общее, что сохраняется после всех них.              Хосок не вполне понимал, что делает. Рука вдруг потянулась к корзине с чистыми полотенцами и, подчиняясь странному порыву, он шагнул к Юнги. Тот мгновенно напрягся, замер, а Хосок принялся осторожно промокать капли воды с его плеч и шеи, стараясь не касаться грубых рубцов. Юнги отвёл взгляд в сторону. Вода рядом с ним снова пошла рябью от дрожи. Щёки и шея, обычно бледные, заалели от пара. Или не только от него.              Лишь спустя несколько минут Хосок пришёл в себя от этого странного порыва и мгновенно отступил на шаг.              Что он такое делает? Неужели настолько перегрелся, что совсем перестал соображать?              Юнги тоже отступил на шаг, сжал губы и повёл плечами, словно от озноба.              — Я хочу уйти. Вода слишком горячая.              — Да… да, — прошептал Хосок, тщательно изучая мокрую ткань, всё ещё сжатую в собственной руке. — Спасибо за компанию.              Он не смотрел, как демон торопливо одевается и покидает купальню. Когда за ним затворилась дверь, Хосок ещё долго сидел неподвижно, уставившись в клубящийся над водой пар.              Перед глазами стояла тонкая сетка уродливых шрамов. Хосок строил государство, которое должно было ценить личную свободу. Он готов был пожертвовать многим, всем, как он думал, ради этой цели — и чужим, и личным. И уже пожертвовал многим. И несомненно должен будет отдать ещё. Так почему же так страдает по несправедливости, случившейся с Юнги? О, много ещё несправедливости свершится во имя светлого будущего! Хосок ведь даже обещал отпустить демона, когда всё закончится. Так почему?              Ответа не было, но вдруг появилось чёткое беспричинное понимание: Хосок не сможет больше пользоваться Юнги как раньше. Не существует никакого «конца» в его пути к тому самому светлому будущему: всегда найдётся новый враг, новая угроза, новое препятствие.              Значит, ему нужен личный рубеж, после которого, в каком бы он ни был положении, он отпустит Юнги.              И подходящее событие — принятие Конституции — очень кстати маячило на горизонте. Единожды принятая и закреплённая, она станет той самой стеной, за которой можно будет наконец перевести дыхание. После этого он сдержит слово.              Вода продолжала тихо журчать. На поместье опустилась ночь. Хосок, выбравшись из воды и укутавшись в юкату, ещё долго сидел неподвижно на краю источника, думая о том, что он стал слишком сентиментальным и что обещания, данные самому себе, всегда самые трудные для исполнения.