Зоны ответственности

      В аудитории стояла неимоверная духота. Видимо, в извечной, кровопролитной войне между теми, кто настаивает на открытых окнах, и теми, кто боится сквозняков как чумы, победили последние.       Монотонный голос профессора, рассуждающего о прозе Сэлинджера, о его героях, без конца страдающих от внутреннего разлада и отчуждения, сливался с шелестом перелистываемых страниц и редкими перешёптываниями студентов. Прозвучала фраза: «болезненное неприятие обыденности», и кто-то за последней партой не удержался и зевнул.       Это был Ризли.       Он сидел на галёрке, подперев щёку рукой. Не то чтобы ему было совсем уж неинтересно ‒ просто годы шли, а утро понедельника всё никак не желало становиться его союзником. К тому же, за выходные ему толком не удалось выспаться: в субботу он откатал матч, а в воскресенье был слишком занят тем, чтобы не позволить себе окончательно бросить хоккей.       Справедливости ради, не вся сцена перед его глазами наводила уныние ‒ кое-что всё же удерживало его от полного отключения из реальности. Точнее, кое-кто.       Ризли упрямо вглядывался в спину человека, сидевшего в первом ряду. Солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие окна, играл бликами на длинных светлых волосах, собранных в аккуратный низкий хвост. У их обладателя была образцовая осанка, прямая спина, плечи ‒ достаточно широкие, но без намёка на тяжеловесность, сдержанная грация в каждом движении. Профиль, слегка повёрнутый к профессору, казался не лицом простого смертного, а античным изваянием, выточенным из мрамора и лишь по недоразумению оказавшимся не за пуленепробиваемым стеклом в Лувре, а за первой партой в обычной университетской аудитории.       Время от времени этот человек что-то записывал: брал ручку своими длинными, тонкими пальцами, аккуратно выводил строки, затем изящным движением откладывал её и вновь замирал в сосредоточенном внимании. Ризли не мог оторвать от него взгляда и сам не понимал, что именно зацепило его так сильно, что аж дыхание спирало в груди. Манера держаться? Плавность, сопровождающая каждое его движение? Или, быть может, эта аура неприступности, за которой угадывалось что-то неуловимое, но такое живое и настоящее?       Всё это само по себе действовало на него до странного гипнотически. Однако именно в тот момент, когда Ризли практически уверился, что перед ним ‒ совершенство из мрамора, как идеал вдруг немного нахмурился: дрогнула линия бровей, губы поджались, а пальцы замерли над страницей. Что-то в словах профессора, должно быть, шло вразрез с его убеждениями. И эта мимолётная, небрежно обнажённая уязвимость стала для Ризли контрольным в голову.       Теперь он мог с уверенностью заявить…       ‒ Я бы его трахнул, ‒ пробормотал Ризли, даже не сразу осознав, что сказал это вслух.       Рядом Аратаки Итто, один из нападающих команды Ризли по хоккею, почти уснул на учебнике, но вдруг резко встрепенулся.       ‒ Кого?! ‒ Проследив за взглядом своего приятеля, он замер. ‒ Президента студсовета?.. Нёвиллета?!       Ризли не ответил, лишь склонил голову, напоминая охотника, рассматривающего потенциальную добычу.       ‒ Он выглядит как человек, который вообще не трахается, ‒ прошептал Итто, понижая голос так, будто боялся, что этот самый президент услышит его даже через всю аудиторию.       Ризли негромко фыркнул и наконец отвёл глаза от объекта своего наблюдения, чтобы бросить другу:       ‒ Ты что, слепой?       ‒ Нет. Это у тебя, похоже, на последней игре чувство самосохранения окончательно отбили. Разжижение мозга ‒ это побочный эффект поражения?       Ризли поморщился, вспоминая, как их команда с треском проиграла. В общем и целом, за его спортивную карьеру хватало поражений ‒ и позорных, и не очень. Но ещё ни один сезон не имел для него такого колоссального значения, как этот.       ‒ Похоже, я попал в альтернативную реальность, ‒ Ризли едва не присвистнул. ‒ Ты ‒ и вдруг заговорил о самосохранении?       ‒ Вот именно. Даже я не стал бы пихать свой член в драконью пасть…       Ризли хмыкнул и снова перевел взгляд на спину Нёвиллета.       ‒ Как, чёрт возьми, я его не замечал весь прошлый год?.. ‒ пробормотал он вполголоса.       ‒ Хороший вопрос, ‒ Итто широко зевнул. ‒ Ну и кто из нас ещё слепой?       ‒ Хотя у нас ни один предмет не пересекался, ‒ сам себе ответил Ризли. ‒ Он же на юрфаке, а я ‒ на мехатронике. ‒ И криво усмехнулся: ‒ Спасибо, литература, свела нас лучше любого Тиндера.       ‒ Не знал, что ты любишь классику, ‒ Итто с подозрением глянул на друга.       ‒ Не знал, что ты тоже, ‒ в голосе Ризли сквозило не то чтобы недоверие, а скорее полная убеждённость в том, что здесь кроется какой-то подвох.       ‒ Ага, щас, ‒ отмахнулся Итто. ‒ Я тут, чтобы поспать. У нас в команде есть один с повышенной социальной ответственностью ‒ неймётся ему: всё время гоняет нас и по физухе, и на льду…       Он страдальчески вздохнул и потёр шею, словно из-за одной только мысли об этом поймал мышечный спазм.       ‒ Ночь тебе на что? ‒ спокойно поинтересовался тот самый «с ответственностью».       ‒ А отдыхать мне когда? А с людьми общаться? Изо дня в день ‒ пары да тренировки, света белого не вижу. А теперь ты ещё и спортком возглавил. Начнёшь по традиции с Польши? ‒ Итто насупился и добавил: ‒ Страшно представить, что было бы, стань ты ещё и капитаном. Захочешь уйти со льда ‒ так только ногами вперёд.       Ризли лишь покачал головой и вновь посмотрел на одну приковывающую взгляд спину.       В этот момент Нёвиллет снова взял ручку ‒ разумеется, перьевую. Такие, как он, просто не могли писать ничем, кроме Sheaffer или Conklin, как будто лично унаследовали их от Симоны де Бовуар или Марка Твена.       У Ризли дома, в шкафу в отцовском кабинете, пылился целый склад этих пафосных ручек. Почему-то все вокруг считали своим долгом подарить хоккейному тренеру дорогие пишущие принадлежности. Ну да, действительно, ведь он специализируется на том, что ведёт дипломатическую переписку, а не на том, что в раздевалке кроет матом два десятка здоровенных лбов. По собственному опыту Ризли знал: единственное, что действительно нужно хоккейному тренеру ‒ это ёмкое словцо и тяжёлая рука, чтобы вовремя дать клюшкой по заднице зарвавшемуся шестнадцатилетнему пиздюку с хроническим сперматоксикозом и непреодолимой тягой к мордобою.       Но Нёвиллет, конечно же, принадлежал к совершенно иному миру. Казалось, он и вправду был создан, чтобы вершить правосудие над смертными грешниками.       ‒ Слушай, ‒ заговорил Итто, перейдя на заговорщический шёпот. ‒ Ты вообще слышал, что про него говорят?       ‒ Ну давай, сплетница, поведай мне последние новости, ‒ с ехидцей протянул Ризли.       Итто тут же оживился и подался ближе.       ‒ Говорят, он тот ещё юный диктатор ‒ ни шагу влево, ни шагу вправо. Всё по регламенту, всё строго по уставу, даже если речь идёт о каком-нибудь бюджете на стенгазету. Старшие, которые при прошлом президенте привыкли к поблажкам, его на дух не переносят ‒ в лицо улыбаются, а за спиной зубами скрежещут.       ‒ Так им и надо. Нехрен халявить, ‒ пожал плечами Ризли       Но это было ещё не всё.       ‒ Кто-то считает, что он ‒ китайский киборг с искусственным интеллектом, подосланный в наш университет в качестве эксперимента, ‒ с напускным ужасом шептал Итто.       ‒ М-м-м, теории заговора...       ‒ По крайней мере никто никогда не видел, чтобы он хоть раз улыбнулся, ‒ продолжал он. ‒ С ним невозможно договориться по-тихому ‒ всё исключительно через официальные запросы и оформленные строго по форме заявки. Что до личного контакта… Вот он вроде не хамит, но правду-матку режет без прикрас и прямо в лицо ‒ вообще не церемонится. И интонации у него такие, знаешь, как будто он тебя не осуждает, нет… Он просто уже вынес приговор, а тебе осталось только подняться на эшафот.       ‒ А выглядит как ангел во плоти, ‒ заметил Ризли, и по его мнению это было чистейшей правдой.       ‒ Ты просто с ним ни разу лицом к лицу не сталкивался! ‒ с полной уверенностью заявил Итто. ‒ Я тебе говорю: восстание машин уже началось!       Ризли прищурился и снова уставился в спину Нёвиллета. Его взгляд медленно скользнул по длинной шее, развитым плечам, вернулся к линии челюсти, вырисовывающейся в идеальном профиле.       ‒ Ну как же… встречался, ‒ негромко сказал он.       И в тот же миг объект его пристального внимания, словно услышав эти слова, медленно повернул голову. Профессор продолжал бубнить что-то про «Над пропастью во ржи», но Ризли его уже давно не слышал. Стоило холодным и властным лиловым глазам встретиться с его ‒ время остановило свой ход.       В точности так же, как тогда…       Он сжал бутылку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Пиво было тёплым и отвратительным на вкус, но он пил скорее назло себе, чем ради удовольствия. Вокруг гремела музыка, хорошенькие чирлидерши, вперемешку с шумными парнями в чёрно-красных джерси с оскаленным волком на спинах, извивались под старую добрую Бритни.              Ах да, точно. Это же его команда.       Ризли скривился. Сегодня они проиграли, и сегодня он был по-настоящему зол.       Это было далеко не первое поражение в его жизни ‒ не первое и, объективно, не самое катастрофическое по цифрам. Но их позорно размазали по льду в самом начале сезона, и именно это ударило больнее всего. Даже больнее, чем тогда, в средней школе, когда он, будучи злым и уязвлённым подростком с затуманенным яростью взглядом, врезал парню из команды-победителя. Тому самому, что всю игру провоцировал его на драку, а после ещё и ляпнул что-то унизительное, проходя мимо. Одного удара хватило, чтобы спровоцировать массовую потасовку. Тогда дрались все: мальчишки-хоккеисты, тренеры, родители, которые прибежали их разнимать, но тоже в итоге стали частью побоища.       Отец вспоминал ту историю до сих пор ‒ и, как ни странно, с гордостью. А добиться его одобрения ‒ задача не из простых.       Отец… Так вот в чём крылась истинная причина злости Ризли?       В прошлом сезоне он забил рекордное для себя количество шайб ‒ больше, чем за всю старшую школу. Играл, как на кураже: вытягивал каждый матч, тащил, не чувствовал ни физической усталости, ни морального выгорания. И что же сказал отец?              Сказал, что для их университетской команды это был не сезон, а отпуск «all inclusive» на льду. Сказал, что соперники были слабы: кто-то выпустил ведущих игроков и не успел набрать новые таланты, у других лидеры вылетели из-за травм, завалов по учёбе или академов. Сказал: «Вот когда сыграешь с достойным противником ‒ тогда и будем обсуждать твои победы».       А ещё летом пришло письмо о его назначении на пост председателя спортивного комитета ‒ и тогда Ризли подумал, что хотя бы этим отца удивит. Но тот лишь кивнул и выдал:       ‒ Пустая бюрократия. Отвлекает от учёбы и спорта. Не забывай, зачем ты там.       Это, разумеется, услышала мать, и отец на целых две недели был выселен спать в кабинет. Но своих слов, ожидаемо, назад не взял.       Капитано не упрекал и не обесценивал сына. Оттого и задело так сильно, потому что где-то внутри Ризли понимал: он прав. И про лёгкий сезон, и про бюрократию. Отец у него был мудрый, надёжный, рассудительный ‒ настоящая опора. И Ризли пошёл весь в него, даже чувства они оба привыкли задвигать поглубже, пока те не начинали сжигать изнутри.       Вот и тогда Ризли отреагировал так, как всегда реагировали мужчины их семьи: не сказал ни слова. Просто решил, что вместо громких фраз за него будут говорить поступки: новый сезон он начнёт иначе ‒ с другими установками, с другой яростью, с другими целями.       Вот и начал. С поражения.       Ему было дико паршиво, но он зачем-то согласился прийти на эту вечеринку. Итто уверял, что Ризли развеется, но тот, как и следовало ожидать, разозлился только сильнее. Уже битый час он наблюдал за своей командой, и с каждой минутой раздражение лишь нарастало.       Вот они, красавцы ‒ упиваются до поросячьего визга, тискают девок и даже не пытаются задуматься, что сегодня пошло не так.       Ризли метнул холодный взгляд в сторону их капитана ‒ Кэйи, который вальяжно стоял у бара и кадрил какого-то смазливого паренька. Волновало ли его то, что случилось на льду? Понял ли он, в чём была ошибка, из-за которой они проиграли? Вряд ли. Кэйа играл в защите и, по наблюдениям Ризли, просыхал разве что пару раз в год ‒ по большим католическим праздникам. Ну и во время матчей, но лишь потому, что того требовал допинг-контроль.       Другой защитник, Тома, рубился в карты на раздевание и, судя по тому, что остался в трусах и одном носке, удача сегодня явно была не на его стороне. Вокруг него весело галдела группа девчонок: одна из них уже натянула его джерси и щеголяла перед подругами, которые снимали её на телефон.       В стартовой пятёрке, где играл сам Ризли, помимо Томы и Кэйи было ещё трое новичков ‒ двое нападающих, отобранных этим летом, и вратарь.       Вот, например, один из новых форвардов – Аякс ‒ как раз пытался перепить всех, кто ещё держался на ногах. Парень был с мотором в одном месте: шустрый, что на льду, что в жизни. Крутился, как юла, мельтешил, влезал куда ни попади, а потом внезапно исчезал ‒ ищи-свищи. Ризли редко встречал игроков с такой скоростью и ловкостью. Он был хорош, реально хорош ‒ и не только в попойках. Пластичный, быстрый, абсолютно нестандартный. Но, как и большинство таких талантов, мозги у него частенько отставали от коньков, и управлять им было всё равно что пасти стадо котов, гуляющих сами по себе.              Сейчас же эта мамина звездочка, взращенная континентальной лигой, стоял на стуле, с бутылкой пойла в каждой руке, громко объявляя, что в его стране водку пьют на завтрак, обед и ужин, и если кто-то думал, что может его переплюнуть ‒ пусть рискнет. У подножия стула уже валялся один обмякший нападающий из запасного состава и какой-то второкурсник, судя по всему, сбежавший с собственной вечеринки. Аякс же лишь злорадно хохотал и зазывал следующих жертв.              Итто был третьим нападающим в их пятёрке. Хоккеист с внешностью вышибалы из бара и неожиданно добродушной харизмой ‒ он мог одним лишь своим появлением завести толпу с пол оборота. Чаще всего Итто просто гавкал или пародировал волчий вой ‒ в честь их маскота, ‒ и трибуны взрывались восторженным лаем и воем в ответ. Его обожали как болельщики, так и сама команда. Он был одногодкой Ризли, и хотя только в этом сезоне попал в основной состав, уже считался чем-то вроде сердца команды. Будучи гриндером до мозга костей, на льду Итто был готов ломать чужие челюсти, выгрызать шайбу из невозможных ситуаций, не щадя ни себя, ни соперников. А в раздевалке превращался в душу компании: стоило кому-то загрустить, замкнуться или сцепиться с другим, как Итто тут же оказывался рядом ‒ с шуткой, хлопком по плечу или странной, порой откровенно нелепой, но почему-то чертовски действенной речью.       Сейчас он держал на плечах какую-то подвыпившую девчонку, которая заливисто смеялась каждый раз, когда он делал вид, будто вот-вот уронит её, но всё равно упрямо тянулась к воздушному шару с мордой волка, улетевшему под потолок. Он смеялся вместе с ней, но то и дело бросал взгляды в сторону Ризли, сидящего в тени. Волновался, что тот сорвётся и сиганёт с моста из-за одной просранной игры? Как трогательно.       Но Итто не единственный, чьё внимание было приковано к Ризли.       Дамы. С ними у молодого центрального нападающего никогда не было проблем. Особенно он пользовался популярностью у тех, кого тянуло на мрачных, молчаливых и холодных с виду. И сегодня, когда он как раз сидел чернее тучи, некоторые девушки поглядывали на него, как на котёнка под дождём. Добрые души, спасательницы по призванию. Вот только спасать Ризли не требовалось ‒ в такие моменты, как сейчас, он предпочитал одиночество.       Единственным, кто мог посоревноваться с Ризли в любви к одиночеству, был их новый вратарь ‒ Хайтам, настоящая загадка команды. Ризли был готов поклясться, что с начала сезона не слышал от него ни слова, кроме «привет» и «пока». Концентрация у него была зверская, игру читал как по нотам, реагировал раньше, чем кто-то успевал коснуться шайбы. Но даже с такими данными расти ему было куда. Если бы всё было идеально, они бы сегодня не проиграли.       И всё же дело было не только в сыгранности ‒ дело было в нём самом. Хайтам смотрел на всех, будто они грязь под его ногами, и команду это не могло не беспокоить, хоть вслух никто серьёзно не жаловался. Разве что вполголоса шутили: не психопат ли он часом. Но, как известно, в каждой шутке есть доля шутки.       Сегодня Хайтама на вечеринке не было. И, по правде говоря, это не удивляло никого.       Ризли снова пригубил тёплого пива и поморщился ‒ по-прежнему мерзкое, как и весь этот вечер. Ему казалось, что он попал не на вечеринку, а на поминки своей команды ‒ вот только никто, кроме него, не заметил, что она уже давно и безвременно почила. Все эти дурацкие танцы, пьяные возгласы, бьющий по слуху звонкий смех ‒ жалкая попытка не признавать очевидное. Как будто если нажраться до потери пульса, то счёт на табло можно будет открутить назад.       Он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как внутри медленно, но неумолимо разрасталось раздражение. Всё бесило: примитивная попса, чужие тела, снующие перед глазами, и даже собственная злость, которая уже начинала отдавать пустыми пиздостраданиями и избыточной драматизацией. Он знал, что нырнул слишком глубоко в критический саморазбор, и теперь просто не мог вынырнуть обратно. Больше оставаться тут не было никакого смысла, и Ризли уже было собрался встать и уйти, как услышал:       ‒ Привет, председатель.              Перед ним нарисовались две длинноногие девицы ‒ спортивные, подтянутые, наверняка из группы поддержки, но имён Ризли не знал.       Он решил доиграть образ мрачного ублюдка до конца: не ответил и даже не повернул головы. Однако девицы оказались явно не из робкого десятка, и приглашения не ждали. Одна без зазрения совести уселась справа, вторая ‒ слева. Блондинка ловко перехватила его пиво и сделала глоток с таким видом, будто вкусила нектар богов. Хотя Ризли-то знал: это пойло больше походило на нечто среднее между ослиной мочой и водой, в которой прополоскали форму всей хоккейной команды после скоростно-силовой тренировки.       Ладно, допустим.       ‒ Тяжёлый день? ‒ с придыханием спросила вторая, придвигаясь ближе. Не дождавшись ответа, продолжила: ‒ Мы за тебя болели. Ты был хорош, даже несмотря на... ‒ Она замялась, закусив губу. ‒ Ну, ты понял.       Ризли продолжал упорно молчать. А что он должен был сказать?       ‒ Может, тебе стоит отвлечься? ‒ предложила блондинка, подавшись к нему и игриво коснувшись его плеча своим. ‒ Кажется, он язык проглотил, ‒ хихикнула она, бросив взгляд на подругу.       ‒ Застенчивый? Или…       ‒ Или, ‒ буркнул Ризли.       ‒ Эй, хоккейный бог, ‒ та, что забрала у него пиво, скользнула бедром ближе. Он не мог не заметить, насколько короткое у неё было платье. Это… точно платье? ‒ У всех случаются поражения. Всего лишь первая игра в сезоне. Вся команда расслабляется, может, и тебе стоит?       ‒ Всего лишь первая игра, ‒ повторила её подруга нараспев, водя пальцем по его предплечью. ‒ И ты всё равно выглядел безумно горячо.       Ризли втянул воздух через нос. Он по-прежнему смотрел вперёд, но тело уже начинало выдавать реакцию ‒ кровь ещё бурлила после насыщенной игры, плечи напряглись, челюсть свело.       ‒ Мы могли бы... пойти куда-нибудь, где потише, ‒ прошептала одна ему на ухо, её губы едва коснулись мочки. ‒ Ты явно не из тех, кто привык отдыхать в толпе.       Чьи-то пальцы медленно скользнули по его бедру, джинсы не спасали от прикосновения.       ‒ Дай угадаю: ты сейчас снова прокручиваешь в голове ту самую ошибку в первом периоде? ‒ голос блондинки звучал ласково. Она обвила его плечо обеими руками. ‒ Отпусти. Просто… отпусти это на вечер.       Они пахли сладкими духами и соблазном. Их пальцы были ловкими, дыхание ‒ горячим, бёдра ‒ гладкими и податливыми. Будто сирены они тёрлись о него и нашептывали:       ‒ Ну же, красавчик… Что плохого в том, чтобы просто забыться?       Вторая девушка практически полностью прижалась к нему. Её пальцы скользнули под рукав футболки, неторопливо исследуя его напряженные мышцы.       ‒ Мы умеем поднимать боевой дух. И не только его, ‒ хихикнула она. ‒ У нас... свои методы.       Ризли прикрыл глаза, и девушки хитро переглянулись: почувствовали, что лёд тронулся.       ‒ Тебе просто нужно немного ласки, ‒ продолжала одна, легко касаясь его шеи. ‒ Мы не будем задавать вопросов. Не будем ничего требовать. Только поможем расслабиться…       ‒ Просто позволь себе отпустить контроль, ‒ добавила другая. ‒ Хотя бы на одну ночь.       Их бёдра плотно прижимались к нему с обеих сторон. Запах ‒ приторный и терпкий, с нотками алкоголя ‒ дурманил, словно креплёное вино, выпитое на голодный желудок. Они коснулись его одновременно: одна провела пальцами по скуле, другая обрисовала контур губ.       В голове шумело. Алкоголь, усталость, пустота после матча, тяжесть поражения, растворённая в пиве, в разгорячённой коже, в чужих настойчивых прикосновениях.       А может, к черту всё?       Не думать. Не чувствовать. Не быть.       ‒ Ладно, ‒ выдохнул он, открывая глаза. ‒ Но без обид, если завтра не встанете.       ‒ О-о-о, ‒ протянули девушки в унисон.       Они тут же поднялись на ноги и, взяв его под руки, потянули прочь из зала ‒ сквозь гудящую толпу, мигающие гирлянды и пьяный смех. Кто-то окликнул Ризли по дороге, кажется, это был Итто, но он не обернулся.       Когда дверь в одну из прилегающих комнат закрылась за ними, где-то на задворках сознания Ризли мелькнуло, что он должен быть не здесь, что все происходящее ‒ совсем не то, что ему действительно было сейчас нужно. Но стоило проворным дамским пальцам сжать его член сквозь джинсы, как мысли эти тут же улетучились. В следующий же миг Ризли уже сидел на диване, откинувшись назад и наблюдал, как две хорошенькие незнакомки, стоящие перед ним на коленях, возились с его ремнём и ширинкой, действуя в четыре руки.       Ризли резко вскинул голову и шумно втянул воздух, когда их пальцы обхватили его член. Девушки переглянулись и хихикнули, а потом одна из них, не сводя с него взгляда, жарко прошептала, обдавая горячим дыханием чувствительную кожу:       ‒ Расслабься, красавчик. Мы сделаем тебе приятно.       Но если бы сегодняшний уже и без того испорченный день вдруг пошёл по плану, сама ткань мироздания не выдержала бы такого поворота событий. Однако мы этого никогда не узнаем, потому что стоило одной из девушек лишь наклониться к обнажённому возбуждению Ризли, как дверь в их развратную обстановку с грохотом распахнулась.       Яркий свет хлынул из коридора в комнату, разрезав полумрак. Девушки вздрогнули, зажмурились и отшатнулись, а Ризли поднял голову и, щурясь, попытался разглядеть того, кто так беспардонно решил нарушить чужое уединение.       Пока он пытался сообразить, что происходит, глаза уже понемногу привыкли к свету, и в дверном проёме начала вырисовываться фигура: широкие плечи, узкая талия, длинные ноги, гладкие волосы, собранные в хвост. Когда контуры прояснились окончательно, Ризли разглядел и лицо незваного гостя: высокие скулы, благородный профиль, точёные брови и взгляд… такой пронзительный, что Ризли показалось, будто его просветили насквозь, как рентгеном.       Гость обвёл девушек равнодушным взглядом, затем перевёл его на стоящий член Ризли и на мгновение задержался, то ли оценивая, то ли что. Незнакомец не выглядел раздражённым, скорее немного разочарованным, словно ожидал большего ‒ как профессор, заставший любимого студента за списыванием.       ‒ У нас с вами была назначена встреча, ‒ произнёс вторженец холодно, без тени эмоций. ‒ Но, как вижу, вы предпочли... более приятную компанию.       Он сделал паузу, а Ризли, совершенно не зная, что сказать, продолжал сидеть с членом наголо и видом подростка, которого родители застали за дрочкой. Девушки не шелохнулись.       ‒ Раз вы сейчас заняты, ‒ продолжил незнакомец, глядя Ризли прямо в глаза, ‒ тогда жду вас послезавтра вечером. Время уточню позже.       Он уже собрался было уйти, но вдруг обернулся через плечо и добавил:       ‒ И, пожалуйста, председатель... не вынуждайте меня бегать за вами. Мне это не по вкусу.       С этими словами он исчез в коридоре. Дверь за ним захлопнулась, и Ризли ни с того ни с сего вдруг осознал, что кто-то только что поставил точку в его смертном приговоре.       ‒ Охренеть… Это что, был… Нёвиллет? ‒ выдохнула одна из девушек, бросив взгляд на дверь.       Имя щёлкнуло у Ризли в голове, как спусковой крючок.       Нёвиллет. Президент студсовета. Тот самый, который уже три недели безуспешно пытался добраться до Ризли. А он, зашиваясь между тренировками, разгребанием дел спорткомитета и учёбой, всё откладывал встречу.       Ризли поспешно заправил член обратно в штаны, застегнулся и, пробормотав что-то невнятное на прощание, вылетел в коридор. Нёвиллет уже шёл прочь, в его поступи не было ни намёка на спешку, и только легкое напряжение в идеально ровной спине выдавало его раздражение.       Ну ещё бы. Ризли переносил встречу несколько раз, а сегодня и вовсе забыл ‒ после поражения впал в нирвану и вместо назначенного рандеву с коллегой по бюрократическому цеху припёрся на одну из этих идиотских вечеринок, которые сам терпеть не мог. Нет ему прощения.       ‒ Нёвиллет! ‒ окликнул его Ризли.       Тот даже не обернулся.       ‒ Подожди, пожалуйста… я… Прости, я забыл о встрече, ‒ Ризли наконец поравнялся с ним, и они зашагали плечом к плечу по залу, полному продолжающегося веселья.       Никто не обращал на них внимания. Хотя стоило бы. Не на Ризли ‒ он ничем особо не выделялся среди прочих здоровенных хоккеистов. Разве что был трезв и уже в штанах. А вот Нёвиллет… на него стоило посмотреть, ибо он выглядел так, словно прибыл не на вечеринку спортсменов, чтобы найти среди них одного безответственного председателя спорткома, а на аудиенцию к королеве ‒ и не как проситель, а как равный. И видом своим, манерой держаться, аурой, витающей вокруг, вызвал у этого самого безответственного председателя острый приступ косноязычия.       ‒ Я… У меня всё вылетело из головы… ‒ выдавил Ризли, сбиваясь на полуслове и пытаясь справиться с заплетающимся языком.       ‒ Вы забываете о нашей встрече уже три недели, ‒ отрезал Нёвиллет, не удостоив его ни жестом, ни взглядом, ни малейшим изменением в тоне голоса.       ‒ Я готовился к игре и едва доползал до кровати, ‒ с трудом собрался с мыслями Ризли. ‒ При всем уважении, мне было не до студсовета.       Он не лгал, и сейчас, по-хорошему, должен был встретиться с Нёвиллетом, как они и запланировали, а потом отсыпаться. Однако выбрал тусовку с командой и облажался по всем фронтам. Молодец Ризли, охренительное начало хоккейного сезона, и еще более охренительное начало сотрудничества со студсоветом!       ‒ Разумеется, ‒ отозвался Нёвиллет всё также ровно. ‒ Скучные административные дела. Зачем вам это?       Он резко остановился и наконец повернулся к Ризли лицом. Они были почти одного роста, и теперь их взгляды встретились на одном уровне. Но всё же между ними ощущалась разница.       Мускулистое телосложение Ризли позволяло швырнуть соперника о борт так, что после у того сжималось все нутро всякий раз, как он замечал номер Ризли на льду. Он привык чувствовать силу ‒ свою и чужую; привык загонять противника в угол, дышать в затылок, нагоняя страх, буллить до тех пор, пока тот не сломается.       Нёвиллет же был сложен совсем по-иному: статный и стройный, с утончённой, но отнюдь не хрупкой фигурой. Рукава рубашки были закатаны, и хватало беглого взгляда на его оголённые жилистые предплечья, чтобы понять: сила в этих руках не показная, а вполне реальная. И если он когда-нибудь прижмёт, то просто так не отпустит.       Нёвиллет смерил Ризли долгим, тяжёлым взглядом, а затем шагнул вперёд ‒ теперь между ними почти не осталось свободного пространства. У Ризли волосы на затылке встали дыбом: инстинкт самосохранения вопил о нешуточной опасности. Обычно так сближались те, кто вот-вот пойдёт вразнос ‒ на льду, за спортцентром, во дворе ‒ те, кто был в шаге от драки. Но перед ним стоял не одноклубник и не пацан с района, а президент студсовета, выглядевший так, точно сошёл прямиком с музейного портрета восемнадцатого века.       И всё же угроза от него исходила самая настоящая, хоть и отличная от того, к чему привык Ризли. Возникало впечатление, словно Нёвиллет с легкостью мог подчинить себе кого угодно ‒ и вовсе не кулаком, а одним только взглядом. И Ризли, к собственному смущению, всерьёз подумал, что, возможно, не смог бы противостоять его воле.       Но Ризли это не устраивало. Какого хрена его отчитывают, как провинившегося мальчишку? Он уже собирался быкануть в ответ, но Нёвиллет вдруг заговорил:        ‒ Интересно, председатель, ‒ тихо начал он, не отводя от Ризли взгляда проникновенных лиловых глаз, ‒ если бы я пообещал в счёт одной встречи встать перед вами на колени… ‒ Он подался ближе, встречая грудь Ризли своей грудью ‒ несомненно такой же твёрдой, скрытой под безупречно выглаженной, белоснежной рубашкой. ‒ …сколько секунд понадобилось бы вам, чтобы оказаться в нужном месте в нужный час?       Фантазия Ризли вспыхнула быстрее, чем он успел её остановить.       Нёвиллет ‒ в тени у его ног. Его длинные пальцы с чётко очерченными фалангами скользят по бедрам Ризли. Он медленно склоняется и, не отрывая ‒ господи, какого же блядского ‒ взгляда, вызывающе медленно проводит языком по всей длине…       Ризли мысленно одёрнул себя и машинально отступил на шаг.       ‒ Признаю, я виноват, ‒ проговорил он, всё ещё сражаясь с внезапным наваждением. Он просто перевозбудился, а потом со стояком наперевес бежал за Нёвиллетом ‒ неудивительно, что теперь ему мерещится всякое. ‒ Послезавтра. Вечер. Я буду.       Нёвиллет выпрямился и смерил его критичным взглядом ‒ не поверил. Что, впрочем, неудивительно, учитывая предысторию.       ‒ На этот раз ‒ без фокусов и отговорок, ‒ пообещал Ризли. ‒ Я серьёзно отношусь к своей должности и… к тебе.       ‒ Не опаздывайте, председатель, ‒ холодно бросил Нёвиллет. Уже собрался уйти, но задержался и, скользнув по лицу собеседника странным, совершенно нечитаемым взглядом, добавил: ‒ И… поздравляю вас с началом сезона.       ‒ Не с чем поздравлять, ‒ мрачно отозвался Ризли. ‒ Ты, наверное, не смотрел, но первую игру мы позорно всрали.       ‒ Поражения учат нас куда большему, чем победы, ‒ туманно проговорил Нёвиллет, затем развернулся на каблуках и ровной поступью направился прочь, растворяясь в темноте ночи.       Ризли остался стоять, как вкопанный. Только когда Нёвиллет скрылся из виду, он отмер и устало провёл ладонью по лицу в попытке стереть след прикосновения, которого так и не случилось. Перед глазами всё ещё стоял этот образ ‒ длинные пальцы, бездонные лиловые глаза, горячий, мать его, язык, скользящий по…       Ризли несколько раз мотнул головой, сбрасывая остатки наваждения, обернулся и окинул взглядом эпицентр студенческого веселья: всё по-прежнему гремело, переливалось всеми цветами радуги, отдавало душком алкоголя и приторного парфюма. Потом снова посмотрел в ту сторону, куда ушёл Нёвиллет.       Поражения учат нас куда большему, чем победы.       Странно, но эта фраза пришлась и ко времени, и к месту. Вроде бы обычный пафосный штамп из мужского цитатника, однако в голосе Нёвиллета не слышалось ни высокопарности, ни показной патетики. Может, Ризли лишь показалось, но в его интонации проскользнуло что-то… солидарное? Как будто он не понаслышке знал, что значит проигрывать: с болью, со стыдом, с ощущением, что подвёл всех, кто в тебя верил.       Ризли вырос в семье спортсменов и, по давней семейной традиции, люто ненавидел, когда его жалели. Жалость всегда казалась ему унизительным приговором, от которого хочется отплеваться. Но в брошенной напоследок реплике Нёвиллета не было жалости. Он не жалел ‒ он понимал. И это попадало безошибочно точно в самые больные места Ризли.       Как выдержать чужую ясность о тебе, если сам захлёбываешься в сомнениях? Вот бы и ему так же ‒ понять про самого себя хоть что-то. Понять, как быть хоккеистом, как быть председателем, как быть хорошим сыном.       Хотя... Одно Ризли всё-таки понял: возвращаться на вечеринку он не хотел. Он хотел домой.       Прийти к себе и встать под горячий душ ‒ смыть с себя весь этот сраный день, пропитанный потом, разочарованием, возбуждением, растерянностью и ещё бог знает чем. Выспаться наконец, а завтра ‒ выйти на лёд в полном одиночестве: без команды, без тренера, без плана. Просто надеть коньки, включить музыку в наушниках и гонять тактические схемы до изнеможения ‒ лишь бы ни о чём не думать.       Ну, может быть, немного, совсем чуть-чуть ‒ подумать о Нёвиллете. И не как о президенте студсовета.       Потому что трудно не думать о человеке, который выглядит как аристократ, но при этом способен щемить тебя с напором дворовой шпаны. Не без налёта интеллигентности, конечно ‒ с холодной выдержкой, сложносочинёнными формулировками и идеально выглаженной белоснежной рубашкой.       И попытаться понять, почему во всём этом Ризли ощущал для себя какую-то странную, завораживающую, въедающуюся под кожу и, скорее всего, совершенно ненормальную прелесть.       ‒ Кстати, как у тебя всё прошло с теми цыпочками в субботу? ‒ вдруг спросил Итто, вырывая Ризли из воспоминаний.       ‒ С какими? ‒ отозвался тот, не отрывая взгляда от Нёвиллета, который как раз в этот момент отвёл глаза и, как ни в чём не бывало, уселся ровно, точно скопировав позу, в которой был до того, как поймал на себе нахальный взгляд Ризли.       ‒ Ну, с теми, что увели тебя предаваться сладострастному грехопадению, ‒ Итто хохотнул, прикрыв рот кулаком. ‒ Утешили хоть? А то сидел чернее тучи ‒ страшно было на тебя смотреть. Я видел, как они тебя уводили, а потом ‒ всё, испарился. А фигуристочки, кстати, были что надо ‒ у тебя губа не дура.       ‒ Кто?.. ‒ Ризли резко повернулся к нему. ‒ Фигуристки?       Итто утвердительно кивнул.       Хоккеисты и фигуристы в университете были как местные Монтекки и Капулетти ‒ между ними шла непримиримая война за лёд (и, надо признать, Ризли понимал претензии вторых: после тренировок хоккейной команды лёд действительно порой напоминал поле сражения). Но ситуация накалилась, особенно после того, как в прошлом году один из хоккеистов по пьяни переспал с фигуристкой ‒ Арлекино, глава секции фигурного катания, тогда едва не развязала священную войну за «обесчещивание её подопечной» и успокоилась только после того, как пара обручилась.       Ризли передёрнуло. Он определённо не был готов к свадьбе. А к свадьбе на двоих разом ‒ тем более. Боже, храни президента студсовета за то, что он их прервал.       ‒ Надо напомнить всей команде, особенно новичкам, чтобы держали члены при себе и даже не думали приближаться к фигуристам. Ни к девушкам, ни к парням ‒ ни к кому.       ‒ Так у тебя что, сорвалось? ‒ искренне удивился Итто. ‒ Арлекино с разборками не ждать? А я уже смокинг на твою свадьбу приготовил.       ‒ Временно остаюсь холостяком, ‒ хмыкнул Ризли.       Он снова перевёл взгляд на прямую спину Нёвиллета, который в этот момент спокойно достал телефон и начал что-то печатать. Назначал встречу какому-нибудь очередному бедолаге, чтобы отчитать его? Ах, Ризли почти завидовал этому несчастному.       В памяти вспыхнули лиловые глаза, горящие безмолвным гневом в полумраке вечера; стройные ноги в узких брюках; изящная талия, так резко контрастирующая с размахом плеч. И эти закатанные рукава, обнажающие жилистые предплечья… А голос ‒ спокойные интонации с ноткой высокомерия, ведь их обладатель, Ризли был готов поклясться, привык получать желаемое, во что бы то ни стало. Даже если для этого приходится открывать дверь с ноги, прекрасно зная, что происходит по ту сторону.       В кармане джинс завибрировал телефон. Ризли достал его и взглянул на экран:       Жду вас сегодня в 20:30 в кабинете студсовета.       P.S. Если будете продолжать смотреть в том же духе ‒ рискуете прожечь во мне дыру.       Он моргнул, перечитал сообщение, затем посмотрел на имя отправителя: "Нёвиллет. Студсовет. Встреча после игры (!!!)".       О, как.       Ризли вовсе не был смущён тем, что его поймали с поличным, хотя ладони почему-то вспотели, когда он затапал по экрану, набирая ответ:       Буду вовремя.       P.S. В следующий раз постараюсь смотреть аккуратнее.       Он тут же метнул взгляд на Нёвиллета, уже читающего это сообщение. Тот держал телефон в одной руке, а другой ловко и небрежно крутил между пальцами свою без сомнения дорогую перьевую ручку. На лице ‒ ни малейшего намёка на эмоции. Казалось, этот постскриптум не задел его вовсе. А может, и задел, но Нёвиллет попросту не счёл нужным это демонстрировать.       Спустя мгновение он заблокировал экран, не сменив ни позы, ни выражения лица, и, самое интригующее, не удостоил Ризли даже взглядом. Ни беглым, ни осуждающим, никаким.       А у Ризли во рту пересохло.       Почему ‒ он бы и сам не смог сказать. Но от этого ледяного безразличия щекотало где-то под рёбрами так, как не должно было. И с каждой секундой всё сильнее хотелось понять, что скрывается под этой отлитой из стали, непробиваемой бронёй. Похоже, чтобы добраться до сути, сокрытой под чешуёй, придётся подкрасться к этому строптивому зверю ближе.

***

      Конференц-зал, где хоккейная команда обычно собиралась на видеоразборы, был не слишком просторным и с трудом вмещал три десятка кресел, расставленных амфитеатром перед экраном проектора. На стенах висели старые командные фотографии и выцветшие от времени грамоты в потёртых рамках. В углу притулился кулер с водой и стопкой бумажных стаканчиков. Вот и все их «роскошное» убранство.       Внутри стоял непрекращающийся гул низких голосов, из которого то и дело вырывалась отборная брань, обрывки обсуждений субботнего матча, сдавленные смешки и похрюкивания, вызванные очередной шуткой ниже пояса. Парни перекрикивались через проходы, окликали друг друга с разных концов зала, перебрасывались пустыми стаканчиками через два ряда. В общем, дисциплина здесь давно лежала под капельницей.       Ризли с Итто вошли последними и заняли крайние свободные места в среднем ряду. Итто тут же включился в оживлённый разговор с соседями, а Ризли, бросив рюкзак к ногам, молча окинул зал взглядом ‒ ни тренера, ни менеджера пока не было. Он быстро пересчитал игроков и нахмурился: кого-то не хватало. Вгляделся внимательнее ‒ вратари и три полные пятёрки были на месте, а вот в стартовой недоставало одного неуловимого рыжего засранца.       ‒ Где Аякс? ‒ спросил Ризли у Итто, но тот лишь пожал плечами.       И в этот момент дверь в конференц-зал распахнулась.       Ризли сразу почувствовал, как вдоль позвоночника пробежали неприятные мурашки. Всегда одно и то же. Сколько бы он ни пытался взять себя в руки, такой эффект сопровождал каждое появление Панталоне. И, Ризли был уверен, что не одинок в этом.       На Панталоне был неизменный чёрный костюм с иголочки, который тот носил вне зависимости от времени года и погоды; а еще туфли, начищенные до зеркального блеска, и строгие очки в тонкой металлической оправе. Высокий, сухой, с вежливой, но леденящей душу улыбкой и взглядом прожженого ростовщика, он был не просто менеджером хоккейной команды, а кем-то вроде серого кардинала всего университета. Финансы, стипендии, контракты, бюджеты, распределения, спонсоры ‒ всё проходило через него. Ходили слухи, что без его ведома нельзя купить даже чистящее средство для университетских унитазов.       Ризли передёрнуло. Менеджер – редкий гость на хоккейных собраниях, поэтому виделись они нечасто, но теперь, в роли председателя спорткомитета, Ризли предстояло регулярно сталкиваться с Панталоне для обсуждения смет на униформу, поездки, замену инвентаря. Безумно увлекательное занятие, щедро приправленное унижением.       Но не успел он подумать об этом, как поймал себя на мысли, что ему вдруг стало очень любопытно, что о Панталоне думает Нёвиллет. Ведь студсовету, по логике, тоже приходилось регулярно совершать это коленопреклонное паломничество за финансированием. Только вот Нёвиллет совсем не походил на того, кто запросто склоняет голову перед кем бы то ни было. Интересно, какой выход он для себя нашёл ‒ или найдёт?       Тем временем Панталоне неторопливо прошёл вдоль зала, направляясь к экрану проектора, и Ризли всерьёз ожидал, что сейчас прозвучит:       ‒ На этом уроке не будет дурацких взмахов волшебной палочки и глупых заклинаний...       Однако Панталоне лишь остановился у экрана, медленно повернулся к залу и окинул всех пронизывающим взглядом, явно прикидывая, сколько каждый из них стоит не только как спортсмен, но и в пересчёте на органы. И в зале, ещё минуту назад гудевшем от голосов, сальных шуток и угроз за попадание стаканчиком, воцарилась противоестественная тишина ‒ точно кто-то выключил звук одним нажатием кнопки.       А затем произошло то, что было способно вселить леденящий кровь ужас пуще самого неожиданного скримера ‒ Панталоне улыбнулся своей фирменной, вежливой, но пугающей до дрожи в коленях, улыбкой, и произнёс с любезностью палача:       ‒ Приветствую, джентльмены.       Он сделал паузу, позволяя каждому прочувствовать момент своей ничтожности, а затем продолжил с деловым спокойствием, которое ощущалось как угроза острым лезвием, скользящим по коже, но не ранящим (пока):       ‒ Начну с прискорбной новости. Ваш тренер... ушёл в отставку.       Никто не проронил ни слова, только несколько голов обернулись в сторону Кэйи, словно капитан должен был знать больше остальных. Но, судя по промелькнувшему удивлению на его обычно флегматичном лице, он тоже слышал об этом впервые.       ‒ Не буду ходить вокруг да около, ‒ продолжил Панталоне все тем же приторно мягким тоном. ‒ Думаю, мы все понимаем: недопустимо начинать сезон с поражения.       ‒ И кто же теперь будет нашим тренером? ‒ подал голос Кэйа, принявший свой коронный вызывающе расслабленный вид, словно он единственный не ощущал ледяных щупалец вежливости Панталоне у себя на шее.       Панталоне повернул к нему голову ‒ Ризли вдруг подумал, что выглядел тот, как змея, почуявшая копошение добычи в траве ‒ и улыбнулся.       ‒ Эта информация пока засекречена, ‒ ответил он ласково.       Кэйа вскинул бровь.       ‒ Даже от нас?       ‒ Даже от вас, ‒ все с той же улыбкой вкрадчиво произнёс Панталоне.       Больше половины парней заметно напряглись ‒ особенно те, кто играл под началом прошлого тренера с первого курса.       Панталоне заложил руки за спину и неспешно двинулся вдоль первого ряда с видом заядлого садовода, прогуливающегося по своим ухоженным плодородным угодьям.       ‒ Иногда перемены вызывают тревогу, ‒ начал он тоном коуча по успешному успеху. ‒ Особенно у тех, кто привязан к устоявшимся моделям. Это естественно, но без перемен не бывает развития. Сезон только начинается, и мы обязаны встретить его с обновлённой энергией, новым фокусом и, как бы болезненно это ни было, с кардинальными изменениями.       Он сделал паузу и обвел взглядом присутствующих, видимо, взвешивая степень доступности собственных слов к пониманию каждого, кто сидел перед ним.       ‒ Руководство университета, а также Совет попечителей и спонсоров ‒ я напомню, людей, благодаря которым у нас вообще есть форма, клюшки и лёд, ‒ пришли к выводу, что текущая ситуация требует не только смены тренера, но и… – Панталоне выдержал театральную паузу, – капитана команды.       В зале разом напряглось около двадцати широких спин, заскрипели кресла. Глаза игроков метнулись к Кэйе, который всё ещё сидел, не изменившись в лице.       ‒ Прошу прощения, ‒ вкрадчиво произнёс он. ‒ Я разжалован?       Панталоне посмотрел на него с глубочайшей печалью, в которую отчего-то верилось с трудом.       ‒ Как бы мне ни было неприятно это говорить ‒ да, ‒ он издал нарочито тяжкий вздох. ‒ Решение обжалованию не подлежит, и я надеюсь, вы воспримете его с соответствующим достоинством.       Кэйа фыркнул, но ничего не сказал, только сцепил пальцы, медленно потирая костяшки.       ‒ Тогда, по логике, ‒ раздался голос Томы с другого конца ряда, ‒ нужно провести голосование и выбрать нового капитана.       ‒ В иных обстоятельствах ‒ мы так бы и поступили, ‒ произнес Панталоне. – Но сейчас, учитывая срочность и мнение спонсорского совета, кандидат на должность капитана уже утверждён.       В зале снова воцарилась звенящая тишина. Панталоне неторопливо повернулся и молча посмотрел прямо на Ризли. И все взгляды в тот же миг разом метнулись к нему.       Ризли не шелохнулся, только челюсть сжалась так, что заходили желваки.       ‒ Вы ведь выросли на льду, насколько я помню, ‒ заговорил Панталоне все тем же приторным тоном. ‒ Кому, как не сыну хоккейной легенды, взять на себя ответственность за команду в трудную минуту?       Лестные слова менеджера звучали как песня. И если бы Ризли умел носить короны и титулы, если бы отец не изгнал из него остатки тщеславия ещё в подростковые годы ‒ он, возможно, и купился бы: выпятил грудь колесом и возомнил бы себя лучше остальных. Но Панталоне был прав: Ризли действительно вырос на льду, под надзором и прессингом своего отца ‒ и именно поэтому он как никто знал, насколько опасно начинать командование с позиции «мальчика с привилегиями».       Десятки взглядов прожигали Ризли насквозь. Тишина с каждой секундой становилась всё тяжелее и тяжелее, и в ней Ризли практически слышал:       Папин наследничек. Не успел сезон начаться, а ему уже корону подогнали.       Нам ‒ пот, кровь и травмы, а ему ‒ уважение за имя?       Ему даже клюшку держать не обязательно, всё уже у него в кармане.       Ризли стиснул зубы еще сильнее. Он не собирался размахивать кулаками или с пеной у рта что-то доказывать. Прекрасно понимал, как со стороны все выглядело: его назначили и капитаном, и председателем ‒ и всё это на втором курсе. Совпадение? Да кто в такое поверит.       Никакие старые заслуги на льду или хорошие отношения с командой сейчас не спасали от предвзятости, от шепота за спиной, от взглядов, в которых читались сомнение и враждебность.       ‒ Раз уж команда на время осталась без тренера… – сладко пропел Панталоне, ‒ капитан, не составит ли вам труда восполнить этот пробел?       Погруженный в свои мрачные мысли Ризли даже не сразу понял, что обращаются именно к нему.       ‒ Хорошо, ‒ он коротко кивнул, не меняясь в лице.       ‒ Прекрасно, ‒ Панталоне жестом пригласил Ризли занять тренерское место. ‒ Тогда прошу. Видеоразбор ‒ за вами.       Ризли поднялся и, расправив плечи, проследовал к креслу тренера, откуда тот бросал реплики, не слишком выбирая выражения, останавливал запись, чтобы отчихвостить кого-нибудь за самодеятельность или, что реже, похвалить. Ризли провёл весь первый курс под руководством этого человека и нельзя сказать, что успел к нему привязаться, но занимать его место сейчас было до странного неправильным. Как-то неестественно ‒ словно он вдруг стал чужим в собственном теле.       Панталоне, тем временем, без спешки направился в конец зала и занял место в последнем ряду.       Ризли взял пульт и включил проектор, дождался, пока на экране замелькают кадры последней игры, и сухо произнёс:       ‒ Начнём с первого периода и первой пропущенной шайбы. ‒ Он перемотал запись, нажал на паузу и указал на левый фланг: ‒ Здесь я поздно сместился на подстраховку. Опоздал буквально на полсекунды, еще и путался под ногами у Томы, но этого хватило, чтобы нас прорвали…       Никаких пафосных вступлений, шуток или назиданий ‒ только конкретика. Его ладони вспотели, но он не подавал виду.       В стае волков вожак не должен дрогнуть: стоит показать слабость ‒ начнут проверять на прочность. И если не выдержишь ‒ разорвут.       Когда полуторачасовой видеоразбор подошел к концу, Ризли выключил проектор и поднялся из кресла. Он ни разу не повысил голос, не перешёл на личности, но прошёлся по каждому эпизоду, отмечая как свои просчёты, так и ошибки сокомандников ‒ без прикрас и только по делу. Его лицо сохраняло сосредоточенное, мрачноватое выражение, а внутри всё гудело от напряжения.       Один за другим поднялись и остальные. Заскрипели стулья, зашуршали форменные куртки с символикой команды, зазвучали низкие голоса. В конференц-зале вновь «включили звук», но атмосфера оставалась натянутой.       Парни неторопливо расходились, направляясь на раскатку. Кэйа задержался, и, проходя мимо Ризли, будто невзначай бросил, лениво растягивая слова:       ‒ Спасибо, капитан, за такой исчерпывающий разбор наших косяков.       Он даже не посмотрел на Ризли и, не сбавляя шага, просто направился к выходу. Формально ‒ действительно поблагодарил, но интонация, выражение лица и подчёркнутая небрежность ясно давали понять: ты занял моё место, и тебе это с рук не сойдёт.              Ризли едва слышно выдохнул, и в тот же миг рядом материализовался Итто.       ‒ Портовая шлюшка недовольна смещением с должности? ‒ вполголоса осведомился он.       Ризли бросил на него выразительный взгляд ‒ молчаливый, но вполне однозначный. Итто вздохнул и, пожав плечами, замолчал.       Они уже собирались покинуть конференц-зал, когда с последнего ряда послышался знакомый притворно мягкий голос:       ‒ Капитан. Прошу вас остаться на пару минут.       Панталоне всё это время не двигался с места. Он сидел с таким видом, словно и не слушал вовсе, но, без сомнений, не упустил ни единого слова. Ему достаточно было кинуть Итто беглый взгляд, чтобы тот всё понял и самоликвидировался из помещения, оставив их с Ризли один на один. Затем он не спеша поднялся с кресла и, поправив очки, медленно направился в сторону капитана, которого сам же сегодня провозгласил.       ‒ Решение назначить капитаном именно вас… ‒ начал он, и от прежней фальшивой мягкости в голосе не осталось и следа. Теперь в его интонациях звучала холодная, сдержанная деловитость. ‒ …действительно было принято советом попечителей и спонсоров университета ‒ людьми, которым небезразлична судьба команды и будущее университета в целом.       Ризли молчал, глядя на Панталоне без выражения, почти не моргая.       ‒ Это большая честь, Ризли. Но ещё большая ‒ ответственность. Теперь на вас держится всё: атмосфера в раздевалке, динамика на льду, командный дух, ‒ он остановился в паре шагов от него и окинул Ризли оценивающим взглядом. Но не таким, каким его обычно оценивали, когда хотели склеить. Панталоне смотрел на новоиспеченного капитана, как на особо выгодную инвестицию. ‒ Ваша игра ‒ это уже не только ваша карьера. Теперь вы ‒ лицо и стержень команды.       Он говорил спокойно, взвешивая каждую интонацию и не допуская ни одного отклонения от тщательно продуманной риторики. Местами это звучало почти искренне ‒ настолько грамотно он владел голосом.       ‒ В прошлом году вы играли хорошо, очень хорошо, ‒ продолжил Панталоне, обходя Ризли сбоку. ‒ Но в этом году нам нужно нечто большее, чем блестящий индивидуальный игрок, способный забить рекордное количество шайб за сезон. Нам нужна команда, сыгранная до автоматизма. Выстроенная, как часовой механизм.       ‒ Почему именно в этом году? ‒ наконец спросил Ризли. ‒ Столько усилий ради одного кубка?       Панталоне на мгновение задумался, а потом одарил его своей фирменной, безупречно вежливой улыбкой:       ‒ Скоро это станет известно официально, но я скажу вам сейчас. В этом учебном году среди университетов будет разыгрываться грант. Финансирование, которое перевернёт всё. Спорткомплекс, технологии, стажировки, контракты. Сумма настолько большая, что о таких цифрах говорить вслух просто неприлично.       Ризли даже не кивнул ‒ он уже всё понял. Вся эта показуха ‒ тренерские и капитанские рокировки, лесть, давление авторитетом ‒ лишь способ заставить университет сверкать своим величием, как тщательно начищенные котовы яйца.       Он не перебивал, пока Панталоне в красках расписывал перспективы для всего состава и для самого Ризли в частности, если университет получит грант. Но когда монолог закончился, то всё-таки не удержался и задал один интересующий его вопрос:       ‒ Скажите честно, мистер Панталоне. Кто подал идею сменить капитана Альбериха на меня?       Во взгляде напротив мелькнуло что-то хищное, но лицо Панталоне тут же разгладилось, а на губах появилась привычная безупречно вежливая улыбка:       ‒ Ваш новый тренер.       ‒ Я его знаю? ‒ Ризли нахмурился.       ‒ Лучше, чем думаете.       Ризли хмыкнул:       ‒ Надеюсь, это не мой отец.       ‒ Близко. Но нет, ‒ Панталоне мягко рассмеялся ‒ и от этого смеха у Ризли мерзкие мурашки поползли по предплечьям. ‒ Всё узнаете через неделю. А до тех пор... ‒ он выдержал паузу, наполненную смыслом и неподъемной ответственностью, которую только что взвалил на плечи Ризли. ‒ Прошу вас позаботиться о команде.       Новоиспеченный капитан задержался на мгновение, взглянув на Панталоне и мысленно прокляв менеджера за то, как именно тот делегировал ему должность. Худшего способа просто не придумаешь. Но Ризли понимал, зачем всё это ‒ у него не должно было остаться ни единого шанса сказать «нет». А затем всё так же молча развернулся и пошёл прочь ‒ туда, где всё было проще. Где не нужно было прятаться за вежливыми формулировками, полунамёками, полутонами и подтекстами. Где решения принимались не через интриги, а через движение, скорость и мастерство. Там всё называли своими именами. Там за тебя говорила только игра. И именно там, на катке, ему теперь предстояло отстоять своё право быть вожаком.

***

      Кабинет студсовета был погружён в полумрак, озарённый лишь тёплым светом настольной лампы. Всё вокруг дышало порядком и дисциплиной: лаконичная мебель, идеально ровные стопки бумаг и папок, книги на стеллажах, выстроенные в алфавитном порядке. На экране ноутбука сменяли друг друга таблицы и графики, над которыми корпел Нёвиллет. Быстро нажимая клавиши, он переносил данные из распечатанного документа в электронную таблицу, почти не отрывая взгляда от монитора.       В углу кабинета негромко шипел старенький фонограф. Нёвиллет нашёл его среди пыльных архивов студсовета в первые дни своего президентства, почистил и теперь иногда ставил пластинки, когда оставался работать допоздна.       Сейчас в темной комнате сквозь шелест винила звучал тёплый, тягучий голос Нины Симон:       He never treats me sweet and gentle...       The way he should…       I got it bad and that ain't good…       Песня звучала как признание, случайно брошенное неизвестно кем и неизвестно зачем. Мягкий, полный тоски голос певицы привносил в рутину что-то такое, что нельзя было загнать ни в одну таблицу, даже самую исчерпывающую.       Нёвиллет был предельно сосредоточен на своём занятии. Ну… почти. Если не считать взглядов, которые он то и дело бросал на наручные часы.       Вроде бы он был полностью погружен в работу, глаза скользили по цифрам, пальцы не сбивались с ритма, но в следующую секунду что-то щёлкало внутри, и Нёвиллет отрывался от экрана, привычным движением вскидывал запястье, чтобы в который раз за вечер взглянуть на часы. Встреча с председателем спортивного комитета была назначена на половину девятого, и до нее оставалось всего пять минут. Однако в коридоре по-прежнему стояла тишина ‒ ни шагов, ни голосов, будто университет в одночасье вымер.       Этот Ризли…       Нёвиллета раздражала не сама его персона ‒ ему была чужда и непонятна та легкость, с которой он позволял себе игнорировать деловые договорённости. Их знакомство, в идеале, должно было состояться ещё месяц назад, до начала семестра ‒ строго и официально, по всем правилам: два равных звена одной системы, один в ответе за спорт, другой ‒ за общее руководство. Но Ризли, похоже, к идеалам не стремился. Он переносил встречи, забывал о них, иногда просто исчезал с радаров. Один раз отписался за час до собрания, в другой ‒ прислал вместо себя свою заместительницу. Что там у него вечно случалось? Просыпал? Перетренировался? Застревал между парой стройных дамских ног?       Да уж, сложно забыть их первую встречу. Увиденное тогда не слишком удивило Нёвиллета ‒ начиная от чужого достоинства, пребывающего в боевой готовности, и заканчивая обстановкой и характером компании. Он был наслышан о популярности Ризли ‒ и, надо признать, основания у неё были. Говорили, половина университета мечтает затащить его в постель, если ещё не успела. Талантливый, мужественный, харизматичный ‒ а вдобавок, по слухам, ещё и не глупый. Такой набор редко остаётся незамеченным.       Но кое-что его тогда всё же удивило.       Зачем Ризли выбежал за ним? Неужели вечер с двумя эффектными девушками был для него менее важен, чем испорченное первое впечатление? Или, может, он действительно почувствовал вину? Трудно в это поверить, особенно ‒ в отношении хоккеиста.       Нёвиллет рассеянно вертел в пальцах перьевую ручку, затем вытянул вторую руку, чтобы задрать манжету и снова взглянуть на циферблат. Несмотря на то, что перед ним светился экран ноутбука, он привык сверяться с наручными часами по старой привычке, унаследованной от отца ещё в детстве.       20:29       Он проводил взглядом секундную стрелку, не питая особых иллюзий.       20:30       И тут… За дверью послышались шаги. Нёвиллет сразу уловил в них что-то характерное. Ему пришла в голову шальная мысль, что так может идти тот, чьё появление невозможно не заметить ‒ в аудитории, в руководящем составе, в жизни…       Он не знал, как объяснить, откуда пришло это чувство, словно тело решило за него раньше, чем разум успел оформить хоть сколько-нибудь внятную мысль.       Хотя, а вдруг не он?..       Спустя несколько секунд в дверь уверенно постучали.       Он.       Похоже, сегодня в иерархии приоритетов Нёвиллет оказался выше секса.