Зоны ответственности

      В эту ночь Ризли долго не мог уснуть. Впрочем, не он один страдал от бессонницы ‒ командный чат гудел, как улей. Мужики, не хуже сплетниц, перемалывали всё: от мрачной харизмы нового тренера до панических прогнозов, с какой именно психологической травмой они покинут обитель Дотторе на этот раз. donkorleone (Тома) ставлю сотню, что на стресс-тестах нас заставят бегать, пока лёгкие не выплюнем. кто первый блеванул ‒ тот лох, пшёл вон из команды. IceCreamMan я уже загуглил, как прикинуться мёртвым и беспалевно сойти с дистанции. Puckachu да плевать на бег, лишь бы он снова не полез щупать простату. yametekudasai (Итто) попроси его быть с тобой понежнее. Puckachu Завались, Итто! AjaxProMax (Аякс) после двадцатки её вообще-то надо проверять регулярно. а заодно как раз проверит, на месте ли у тебя яйца. мои после прошлого раза сами прячутся, стоит только услышать его шаги в коридоре. BladeRunnerX бля, а как жутко звучит это его мычание, пока он суёт палец и шевелит им там… Puckachu в прошлый раз мне показалось, что он напевал I believe I can fly. BladeRunnerX а у меня, кажется, была Тейлор Свифт. Я теперь не могу её слушать без дрожи в ногах. donkorleone (Тома) после такого терапия у Нахиды будет в стиле: «Ну, поплачьте, поплачьте, станет легче». IceCreamMan если он реально снова полезет в наши задницы, я потребую прибавку к стипендии. это уже нечеловеческие условия труда. Puckachu ха, тогда нам всем надо оформлять льготы. типа «пострадавшие (морально) от производственных травм». yametekudasai (Итто) медаль за отвагу. на лицевой стороне ‒ хоккейная клюшка, на обратной ‒ перчатка с одним поднятым пальцем. угадайте, каким? AjaxProMax (Аякс) да-да, и почётное звание «герой анального фронта». Puckachu слушайте, а если он реально фанатеет от этого процесса? типа у него хобби такое. donkorleone (Тома) брат, ты только понял? но, думаю, ему не золото в твоём очке искать нравится, а пытать студентов. он страхом жертв питается… BladeRunnerX и всё-таки интересно, что за хрень будет на стресс-тестах? судя по настрою нашего нового тренера, что-то типа: «беги, пока не потерял смысл жизни». Puckachu или: «отжимайся, пока не осознаешь, что ты мусор». IceCreamMan после сегодняшнего собрания мы это и так поняли. зачем лишний раз напоминать? yametekudasai (Итто) чтобы у Нахиды работа была, бро. смотри, какая схема: Дотторе и Пьеро калечат, она лечит. круговорот психотерапии в природе. короче, если завтра я в чат не зайду ‒ помяните добрым словом меня и мою задницу.       Ризли лежал в постели и время от времени скользил взглядом по командному чату, но в переписку не включался. На соседней кровати Аякс тоже уткнулся в телефон: в чате он ещё подкидывал шуточки, а вот в реальности был на редкость тих. Обычно его трёп было не остановить, но сегодня рыжий хранил молчание. Видимо, ему, как и Ризли, не хотелось обсуждать ни фигуру нового тренера, ни завтрашний внеплановый медосмотр ‒ оба слишком хорошо понимали всю серьезность возникшей ситуации.       Остальные парни гасили напряжение привычным способом ‒ остротами и подколами в чате. Ризли же так не умел. Для него подобные разговоры только сильнее подливали масла в огонь тревожности. В этом смысле он даже радовался неожиданной молчаливости соседа по комнате: тишина давала иллюзию уединения, а в общаге это роскошь.       Конечно, он мог бы запрыгнуть в свой «Додж» и до закрытия ворот вырваться на автостраду, гонять там до изнеможения и дожидаться утра где-нибудь на парковке. Но толку? Спать полусидя в машине ‒ сомнительное удовольствие, когда завтра стресс-тесты: нужно быть в форме, собранным и выспавшимся. Значит, оставалось только лежать и пытаться уговорить себя уснуть вопреки острому нежеланию мозга подчиняться.       Разум был готов прокручивать всё что угодно, но только не спать; особенно ему нравилось визуализировать завтрашние муки да пугать своего хозяина перспективой неизвестности: как поведёт себя новый тренер, какими методами предпочтёт руководствоваться со своей новой командой. И стоило Ризли подумать об этом, о ледяных глазах, которые будут незримо следить за каждым его движением и выискивать малейшее отклонение в его показателях, как память неумолимо возвращала к истоку.       На арене давно погас основной свет, остались только боковые лампы, подрагивающие лучи которых подсвечивали белый пар, клубами вырывающийся изо рта. В пустом катке слышались лишь скрип коньков о лёд, эхо от ударов по шайбе и тяжёлое дыхание. Ризли снова и снова загонял шайбу в ворота, пока отец, нахмурив брови, следил за каждым движением, выискивая ошибки одним лишь взглядом.       ‒ Бросок слабый, ‒ отметил Капитано голосом, от которого по пустому катку раздалось гулкое эхо. ‒ Кисть до конца не выжал. Ещё раз.       ‒ Я уже сорок раз забросил! ‒ вспыхнул Ризли, с трудом переводя дыхание.       ‒ Добьёшь сотню ‒ тогда отдышишься.       ‒ Ты говорил пятьдесят бросков!       ‒ Сто десять… ‒ невозмутимо произнёс отец.       – Но, сэр…       – Сто двадцать.              Ризли насупился, однако повиновался. Он разогнался, обогнул пару стоек, резко ушёл в сторону и на ходу бросил шайбу, но та со звоном ударилась в борт. Быстро подобрал её снова и повторил движение, стараясь держать клюшку ниже и шаги шире, обернулся на отца.       ‒ Клюшкой по льду не елозь, это тебе не метла, ‒ сухо бросил Капитано. ‒ Шаг ещё шире. На поворотах опять ленишься.       Ризли стиснул зубы и продолжил, пытаясь удержать все замечания в голове и не повторять ошибок, но тут услышал:       ‒ Когда я был в команде, мой тренер не позволял уходить со льда, пока не видел, что ты вот-вот рухнешь. Однажды я вымотался так, что даже коньки расшнуровать не мог. А он лишь сказал: «Можешь сколько угодно ненавидеть меня, главное чтобы шайба была в воротах противника». Я тогда чуть хоккей не бросил, так мне не понравилась его методика «цель оправдывает средства».       ‒ И как? Не бросил? ‒ ехидно поинтересовался Ризли, не прерывая движения.       ‒ К концу первого сезона он впервые меня похвалил, сказал, что я «живучий», ‒ ответил Капитано. ‒ И это было дороже любой медали.       Ризли резко сменил траекторию, подхватил шайбу и врезал по ней так, что она тут же влетела в сетку.       ‒ Видишь? Даже уставший можешь попадать. А это самое важное, ‒ спокойно заметил Капитано. ‒ Усталость всегда будет, ошибки ‒ тоже. Но если даже в таком состоянии держишь технику, значит, умеешь бороться.       ‒ Я тоже хочу, чтобы ты однажды так сказал, ‒ пробурчал Ризли себе под нос.       ‒ Сказал что?       ‒ То, что будет дороже любой медали, ‒ всё так же, не глядя на него, пробормотал сын.       ‒ Ну, придётся придумать что-то своё. Живучим ты был и до хоккея, ‒ отозвался отец после короткой паузы. ‒ Давай, работай, чемпион. Бросай ещё десять, и каждый ‒ как решающий.       Ризли ничего не ответил, вдохнул глубже и снова рванул за шайбой. Мышцы ныли, лёгкие горели, руки и ноги сводило от усталости, но он всё равно делал бросок за броском, словно от этого зависело всё.       …Вот только чемпионом он тогда ещё не был. Более того, в тот момент его даже не брали в основной состав школьной сборной. Чемпионом он стал лишь спустя годы: после сотен вечеров на пустом льду и тысяч повторений, пройдя через унизительные поражения, слёзы, стиснутые зубы, сбитые в кровь костяшки и трещины в костях. И всё это ради того, чтобы оказаться здесь и сейчас: в команде под руководством одного из лучших тренеров всех лиг, на пути к месту в НХЛ. Тренировки, капитанство, дополнительные обязанности ‒ всё это было тем ещё геморроем, но Ризли никогда не отступал перед вызовами, наоборот, словно нарочно искал их. Или они искали его.       Он не был азартным игроком. Ну, разве что совсем чуть-чуть. Однако несмотря на это его холодный ум всегда брал верх: дробил проблему на задачи, расставлял цели и шаг за шагом вёл его к результату. Неважно, касалось ли это хоккея или…       Ризли вдруг почувствовал, как грудь стянуло, а потом это напряжение растворилось в неожиданно мягком, почти невыносимо сладком тепле. Ведь всё это относилось и к другому испытанию, не менее трудному и, кажется, с каждым днём всё более желанному, ‒ к неприступному Нёвиллету.       Прежде чем сон окончательно сморил Ризли, ему пришла в голову шальная мысль: думать о Нёвиллете оказалось так же приятно, как думать о хоккее. Тем не менее и у того, и у другого была своя изнанка.       За глянцевым медийным блеском и внушительным количеством нулей в зарплатах игроков высшей лиги хоккей скрывал бешеную конкуренцию, частенько игнорирующую моральные принципы, скрывал бессонные ночи, бесконечные изнуряющие тренировки и боль, которую никто не видел. Там вершились жестокие рейтинги, личные амбиции переплетались с корыстью агентов и интересами клубов, а любая ошибка могла стоить не только места в составе, но и доверия общества, репутации, шанса на контракт в следующем сезоне, а значит и карьеры в целом. За фасадной славой таилось постоянное давление, когда каждый пас, каждый бросок и каждое движение оценивается, взвешивается, подчиняется безжалостной логике успеха и поражения.       Что до изнанки Нёвиллета, то, по предварительным заключениям Ризли, она была иной. С президентом всё было наоборот: несмотря на ощущение, что ты противостоишь самому небу, пытаясь подружиться с ним, казалось, Нёвиллет никогда не спешит раскрывать свои карты. Ни взгляд, ни жест не давали точной подсказки, что у него действительно на уме, а вдумчивые глаза смотрели так, словно проверяли, кто перед ним и заслуживает ли он доверия.       Ризли ещё мало наблюдал за ним, но чутьё, не раз спасавшее его и на льду, и вне его, подсказывало, что за этой бронёй скрыто что-то… не то чтобы доброе или злое, а скорее непостижимое. Он ещё не знал наверняка, стоит ли пробираться под эту броню или лучше держаться на безопасном для жизни расстоянии, но уже ощущал, что если он хочет развить это непростое знакомство, то ему придётся быть готовым к тому, что это будет как езда на мотоцикле по ночному шоссе на предельной скорости: свет фар выхватывает лишь несколько метров вперёд, и каждое неверное движение может стоить жизни. Но именно в этом и заключалось истинное удовольствие, не так ли?       В общем, Ризли почти не сомневался: в и хоккее, и в отношениях с Нёвиллетом, только честная грамотная борьба могла привести к настоящей победе. Однако, поспешных выводов всё же не делал, ибо время покажет. И с этой мыслью он наконец погрузился в сон.

***

      Ровно в восемь утра вся команда выстроилась в неровную шеренгу у дверей медицинского крыла. Под глазами у каждого залегли глубокие тени, веки налились свинцом. Судя по сотням сообщений, которыми они заспамили чат за ночь, мало кто сумел сомкнуть глаза хотя бы на час, кроме, разве что, Ризли, который, хоть бодростью и не лучился, на удивление выспался. Но и остальных прямо уж сонными назвать было нельзя, ибо они стояли так, словно готовились не к медосмотру, а как минимум к финалу Олимпиады. Напряжение считывалось невооружённым взглядом: парни молчали, понуро глядя в пол, вздрагивали от каждого шороха, невротически дергали ногой. Они, без сомнения, были до чертиков напуганы.       Ризли не мог их за это осуждать: предстоящий «комплекс медицинских развлечений» и правда обещал мало приятного. Он бы солгал, сказав, что ему самому всё равно, но давно усвоил одну простую истину: временные неудобства ‒ лишь малая плата за то, что действительно важно. Ризли вовсе не изображал равнодушие, просто был научен держать себя там, где другие поддавались панике. Парни это видели, и их собственное беспокойство казалось заметнее и оттого ‒ унизительнее. Но сейчас им было явно не до Ризли. Дверь медкабинета оставалась закрытой, но замок должен был вот-вот щёлкнуть, и это напрягало всех куда больше, чем отстраненный вид нового капитана, что сидел в стороне, откинув голову на стену и прикрыв глаза.       ‒ Ты вообще не переживаешь? ‒ услышал Ризли рядом.       ‒ А толку? ‒ отозвался он, не размыкая век. ‒ Если хочешь остаться в строю, всё равно войдёшь туда.       ‒ Но это не отменяет страха, ‒ не унимался собеседник. ‒ Все боятся буллитов.       ‒ Буллит пугает только тех, кто не понимает, откуда он берётся, ‒ сказал Ризли. ‒ Если его пробивают тебе, значит, ты или кто-то из твоих накосячил. Ну или вся команда дотянула до буллитов, потому что не смогла разрешить игру раньше. В первом случае ты расплачиваешься за свою или чужую ошибку, во втором ‒ за общую вину. Страшно, да. Но куда хуже ‒ не сделать выводов и наступить на те же грабли снова.       Ризли открыл глаза и увидел присевшего рядом Тому ‒ светловолосого защитника с улыбкой «вашего дружелюбного соседа Человека-паука». И если не считать слухи, то в этот его радушный образ охотно верилось. Поговаривали, что он каким-то образом связан с мафией, отпрыски которой не просто учились в университете, но ещё и руководили благотворительным студенческим фондом, который не входил ни в юрисдикцию студсовета, ни спортивного комитета, а существовал сам по себе. Фондом тем заведовали брат с сестрой ‒ Аято и Аяка Камисато. Ризли в эти байки особо не верил, но знал одно: Тома и правда был с ними близок. Близок, но не на равных ‒ их отношения напоминали скорее субординацию в клане, чем дружбу.       ‒ Знаешь, ты иногда говоришь так, будто тебя жизнь уже трижды обкатала, ‒ хмыкнул Тома, почесав затылок.       ‒ Всякое бывало, ‒ спокойно ответил Ризли, не выказывая ни гордости, ни раздражения.       ‒ А может, тебе просто нравится изображать каменную стену?       ‒ Это не моя роль в команде, ‒ пожал плечами Ризли и повернул к нему голову. ‒ Поэтому я искренне надеюсь, что ты чист.       Тома удивился, но ответить не успел, ибо замо́к в обитель зла щёлкнул, и несколько десятков человек синхронно вздрогнули. Из-за двери показался Дотторе: белоснежный халат сидел идеально, волосы собраны в хвост, на лице ‒ маниакальная полуулыбка. В общем, всё при нём.       ‒ Товарищи спортсмены, предъявляем студенческие удостоверения, получаем медкарты и реквизит, ‒ он указал на тележку, доверху нагруженную пластиковыми контейнерами под анализы. ‒ Однако в уборную не спешим. Чтобы не было лишних вопросов касательно результатов, я лично сопровожу вас по трое и прослежу за процедурой. Так будет всем спокойнее, не правда ли?       Паническое «Не правда!» читалось в глазах парней.       ‒ Не волнуйтесь, я буду рядом лишь для того, чтобы никто потом не усомнился, что анализ действительно ваш, ‒ успокаивающе проворковал Дотторе. Но, разумеется, это никого не успокоило.       ‒ При свидетелях я ещё не мочился… ‒ пробормотал кто-то из парней на ухо своему собрату по команде.       ‒ Представь, что тебе три, и мама стянула с тебя штанишки на детской площадке, потому что ты закапризничал и не дотерпел до дома, ‒ мрачно отозвался второй, вызывая нервный смешок у шеренги.       ‒ Только разница в том, ‒ Дотторе обратил свой взор на двух перешёптывающихся игроков из второго и третьего звеньев, ‒ что ваша матушка вряд ли проверяла вас на плотность и кислотность содержимого, а я обязательно проверю. И не только на это. Нас с господином Пьеро и господином Панталоне, а также с мисс Нахидой будут интересовать и иные, не менее любопытные показатели ‒ например, наличие веществ, которые запрещены в спорте… или даже в стране. Так что результат этой маленькой интимной процедуры напрямую определит вашу дальнейшую судьбу: останетесь вы игроками или же станете зрителями.       Парни все как один помрачнели пуще прежнего, Дотторе же, словно ничего не произошло, деловито продолжил:       ‒ После анализов вас ждёт общий осмотр у терапевта. Далее ‒ проверка сердца и давления. Затем ‒ окулист, ЛОР, стоматолог и уролог. Всё это займёт не больше пары часов, если вы будете организованы и дисциплинированы. И, наконец, завершающий этап: нагрузочные тесты. Каждого из вас подключат к датчикам и отправят на беговую дорожку. Маска с газоанализатором позволит измерить уровень кислорода и углекислого газа. Побегаете, подышите, покажете, на что способны ваши лёгкие и сердце, затем поболтаете с мисс Нахидой и будете свободны. ‒ Он оглядел хоккейную команду, его глаза опасно блеснули. ‒ Вопросы?       Хоккеисты хранили гробовое молчание.       ‒ Ну какие послушные мальчики, одно загляденье, ‒ ласково произнес Дотторе, отчего большинство присутствующих бросило в холодный пот. ‒ Тогда начнём.       При мысли о том, что придётся справлять нужду под наблюдением чужого человека, причём не случайного соседа по писсуару, а специально приставленного свидетеля, ‒ Ризли внутренне содрогнулся. Мысль сама по себе казалась ему унизительной и противоестественной, но, как всегда, внешне он оставался спокойным, ибо надо так надо.       Следующий этап оставил ещё меньше пространства для иллюзий. Когда его усадили в кресло и подключили к венозному катетеру, медсестра начала методично наполнять пробирки. Одна, вторая, третья… Ризли молча наблюдал, как баночки сменяют друг друга: пятая, шестая, седьмая. К концу у него уже вырисовывалась чёткая картина: анализы точно будут не выборочными, а полными. Проверят всё, что только можно выжать из человеческой крови: биохимию, гормоны, маркёры инфекций, следы всех элементов таблицы Менделеева. Такая «расшифровка организма» исключала любые лазейки, даже самые малейшие ‒ скрыть или замаскировать хоть что-либо не получится.       Когда последний контейнер защёлкнули в штатив, Ризли попросили срезать прядь волос ‒ тот подчинился и аккуратно положил её в раскрытый медсестрой индивидуальный бокс. Обернувшись через плечо, он бегло окинул взглядом очередь. На лицах многих читалась паника, вот только трудно было понять наверняка, кто дрожит из-за страха медицинской иглы, а кто ‒ от мысли, что в анализах найдут лишнее. Хотя… некоторые парни настороженно и многозначительно переглядывались друг с другом. Понятно, употребляли. Может, неделю назад, может, месяц, а может, полгода ‒ разницы уже не было, ибо правда всё равно всплывёт. И гадать о реакции Пьеро на эту правду не имело смысла ‒ она была очевидна.       После процедурного кабинета Ризли встал в очередь к кардиологу, разрывая зубами упаковку и грызя батончик, который выдали после забора крови. Будучи не большим любителем сладкого, он ел машинально, без особого удовольствия, просто восполняя силы. Итто и Аякса пока видно не было, Кэйи с его неизменной свитой тоже не наблюдалось, так что внимание переключилось на окружающих и их не несущие большого смысла разговоры: перед Ризли обсуждали, что стоматолог наверняка придерётся к каждому кариесу, и гадали, является ли это причиной к исключению из команды; позади кто-то самодовольно рассуждал, будет ли уролог задавать каверзные вопросы про количество сексуальных партнёров, ведь как на это ответить правдиво, если «сбился со счёта после первой сотни». Ризли слушал вполуха, не вникая в суть.       Гораздо интереснее оказалось заметить в стороне их вратаря ‒ Хайтама. Тот, как и практически всегда вне льда и тренировок, был в наушниках, стоял в тени, прислонившись к стене и словно существовал отдельно от всего командного процесса. Никакого интереса к общей суете он не проявлял, будто олицетворял собой не важнейшую часть команды, а случайного прохожего, лишь по стечению обстоятельств оказавшегося рядом.       Ризли невольно отметил: такое отчуждение может оказаться не только одиночеством. Иногда это бывает маской ‒ способом не дать другим прочитать, что у тебя внутри. Не исключено и то, что Хайтам просто экономил энергию, ведь есть люди, которые предпочитают не тратиться на мелочи и находятся в режиме энергосбережения до того момента, когда силы действительно могут понадобиться. А может, ему на самом деле было плевать на команду? Плевать на победы, поражения, амбиции. Или его отрешённость ‒ это защита, которая не позволяла кому-либо получить шанс зацепить за живое? Но… что если за этой тишиной скрывалось что-то совсем иное ‒ внутренний конфликт, с которым Хайтам боролся каждый день?       Размышления Ризли прервал громкий голос:       ‒ Да меня чуть не осушили, как винную бочку! ‒ Итто драматично покачивался, как раненый самурай из фильмов Акиры Куросавы, держась за давящую повязку на руке. Рядом с ним шёл Аякс, тоже перевязанный, но в отличие от многих других пребывающий в приподнятом настроении.       ‒ Если бы из тебя действительно выкачали хотя бы литр, ты бы уже не жаловался, а давно коньки откинул, ‒ удивительно жизнерадостным тоном произнёс он.       ‒ Я же чувствую: у меня внутри пустота!       ‒ У тебя пустота внутри и без сдачи анализов, ‒ отозвался Аякс, и рядом несколько человек прыснули со смеху.       ‒ Кто бы говорил! ‒ воскликнул Итто. ‒ Это вообще-то у рыжих нет души, ты знал?       ‒ И как только меня земля носит… – Аякс с театральным вздохом покачал головой. Ризли всерьёз не стал бы спорить с этим заявлением.       ‒ Общество шагнуло вперёд в своем развитии, ‒ важно заметил Итто. ‒ В средневековье таких, как ты, сжигали, а сейчас все обладают равными правами: геи, трансгендеры, этнические меньшинства, рыжие…       Они подошли к Ризли, который спокойно доедал батончик и наблюдал за их словесной перепалкой. Итто кивнул ему в поисках поддержки:       ‒ Скажи, ну я же прав? ‒ многозначительно сигнализируя другу бровями, спросил он. ‒ Рыжие опасны, потому что бездушные!       ‒ Рыжие ‒ не опасны, ‒ отозвался Ризли, откинув фантик в урну. ‒ Опасен конкретно он, ‒ он кивнул на Аякса, который в тот же момент принял самый что ни на есть правдоподобно невинный вид. Затем Ризли повернулся к уже торжествующему Итто: ‒ Но про тебя тоже ничего хорошего сказать не могу.       ‒ Как ты мог… ‒ трагически выдохнул тот. ‒ Ты был мне как брат…       ‒ Смирись, бро, ‒ Аякс хлопнул его по плечу свободной от повязки рукой. ‒ Кэп считает нас обоих пустоголовыми, интересно, кого он вообще способен считать с мозгами, ‒ он хитро глянул на Ризли.       Ризли склонил голову и скосил взгляд в сторону Хайтама, держащегося особняком. Аякс и Итто, всё ещё стоящие почти в обнимку, проследили за его взглядом и тихо присвистнули.       ‒ Он шайбу видит раньше нас всех, ‒ полушёпотом согласился Итто.       ‒ А вот нас самих, будто и не замечает, ‒ так же тихо отозвался Аякс.       ‒ Узнать бы, что у него в голове… ‒ пробормотал Ризли вполголоса.       Пока Итто с Аяксом наперебой спорили, чья пустота в понимании их капитана «уникальнее», Ризли пригласили в следующий кабинет. Так, шаг за шагом, он прошёл всех врачей и собрал отметки, словно на квесте ‒ каждое заключение подтверждало его пригодность для игры в хоккей. Видимо, Пьеро действительно взялся за них со всей присущей ему серьёзностью, если их проверяла не только неизменная тень в белом халате ‒ Дотторе, но и целая делегация приглашённых специалистов. Даже урологический осмотр, которого все боялись как огня, оказался не столь страшным: процедуру провела милая и заботливая, внушающая доверие старушка. Нет, приятнее от этого она не стала, но по крайней мере утратила ореол мучительной позорности.       Отстрелявшись по всем кабинетам, Ризли направился к залу стресс-тестов и занял место в очереди, аккурат за Томой, Итто и Аяксом. Команда кучковалась небольшими группами, и теперь, когда напряжение осмотра спало, парни делились впечатлениями.       ‒ Я думал, этот старик-кардиолог мне ребра сломает, так сильно он свою штуку вдавил, ‒ пожаловался кто-то из начала очереди.       ‒ Ага, ‒ подхватил Тома, ‒ а у меня ЛОР полез фонариком так глубоко, будто собирался подать световой сигнал, тому, кто захочет посмотреть снизу.       ‒ Ничего вы не понимаете, ‒ вставил Итто. ‒ Меня унизили как личность! Заставили снять портки при бабушке. Бабушке!       ‒ Ты бы предпочёл, чтобы вместо неё был Дотторе? ‒ скептически уточнил Тома.       ‒ Я бы предпочёл, чтобы в мою задницу лезли по любви, а не ради хоккея, ‒ отозвался Итто.       ‒ А хоккей ты типа не любишь что ли?       ‒ Люблю! Больше жизни люблю!       ‒ Ну и вот, считай, по любви и залезли. Во имя великого!       Низкие, сдавленные смешки разнеслись эхом по коридору. Кто-то по-братски хлопнул Итто по спине, другие начали наперебой уверять, что с такой бабушкой хоть в разведку. И тут влез Аякс. Впрочем, кто бы сомневался.       ‒ А по-моему, вот кому реально было стыдно, так это тем, кому она сделала комплимент за мускулатуру, ‒ сказал он.        ‒ За какую ещё мускулатуру? ‒ тут же с подозрением уточнил один из ребят.       Аякс почесал затылок с видом, словно только что сам себе подножку поставил, и нерешительно пробубнил:       ‒ Вот поди разбери… внешнюю или всё-таки внутреннюю.       В коридоре повисла тишина. Несколько секунд все молча таращились на него, переваривая сказанное, и наконец кто-то осторожно переспросил:       ‒ Она… реально такое кому-то сказала?..       ‒ Мне не говорила! ‒ разом воскликнуло несколько голосов.       ‒ И мне нет!       ‒ И мне!       ‒ Мне тоже!       ‒ Пу-пу-пу… ‒ Аякс попытался состроить невинное лицо, но его уши предательски покраснели.       На мгновение в коридоре снова воцарилось напряжённое молчание. А потом вся очередь взорвалась смехом, кто-то даже едва не свалился со скамейки, держась за живот, Итто гоготал громче всех, утирая выступившие слезы и хлопая ладонью по бедру.       Да уж, эту историю про «хорошую мускулатуру» Аяксу точно припомнят ещё не один раз.       Ризли слушал их болтовню и думал о том, что когда-нибудь парней будет волновать что-то кроме сохранности их задниц, но точно не сегодня. Впрочем, он понимал, что через эти идиотские шутки они просто сбрасывают напряжение. А что бы помогло сбавить градус напряжения ему самому? В целом, кабинет уролога он уже прошёл ‒ можно было и задуматься кое о ком. А то ведь неловко вышло бы, если бы у него привстал прямо во время осмотра. Не катастрофа, конечно, но приятного мало.       Хотя, не такой уж он и озабоченный, чтобы возбуждаться от одной только мысли о человеке, чьё имя начинается на «Н» и заканчивается на «ёвиллет». Завтра у них должна была состояться совместная практика по литературе, и он сам себе не хотел признавать, что ждёт утра понедельника с куда большим нетерпением, чем окончания медосмотра. Перспектива встречи с Нёвиллетом, как ни странно, действовала на него лучше любого успокоительного. Да-да, с президентом студсовета ‒ тем самым, о чьей холодности и безэмоциональности ходило множество слухов. Вот только настоящий эмоциональный импотент не стал бы так тонко, пусть и по-своему сдержанно, парировать провокации Ризли в тот вечер.       «Интересно, он вообще готовился к этой практике? ‒ размышлял Ризли, наблюдая за тем, как Итто спорит с Аяксом и Томой о том, кто из них больше унижен врачами. ‒ Ну разумеется, учитывая его успеваемость. И придёт, наверное, как обычно, с видом, будто весь мир обязан молча внимать ему одному. Хотя… если он обронит пару фраз на французском, то я даже не против».       Уголки его губ непроизвольно дёрнулись. Не то чтобы ему не было стыдно за своё поведение в их первую встречу или в тот понедельничный вечер, который он провел наедине с главой студсовета. Признаваться самому себе в том, что ему нравилось поддевать Нёвиллета, было немного неловко, но уж слишком заманчиво выглядела перспектива увидеть реакцию на этом красивом, но безэмоциональном лице. Услышать, как трещит по швам стоическое самообладание при каждой провокации, отпущенной Ризли. Узнать, что скрывается по ту сторону фасада из благородной сдержанности.       В голове Ризли непроизвольно стали прокручиваться варианты начала их будущего диалога:       ‒ Добрый день, господин президент. Ну что, сегодня будете снова изображать из себя ледяную скульптуру?       Нет, слишком тупо и сразу в лоб. Он наверняка отбросит своей фирменной подчёркнутой вежливостью ‒ и конец разговору.       ‒ Скажите честно, вы специально делаете вид, что не замечаете меня, или это у вас талант врождённый?       Ага, гениально. Давай, Ризли, пожалуйся или вообще поплачь, что тебя не замечают. Отличный способ заставить кого-то перестать воспринимать тебя всерьёз окончательно.       ‒ Месье президент, не хотите проверить мою начитанность? Или… выдержку?       Да уж, звучит как завязка дешёвого порно…       ‒ Добрый день, месье президент. А вы никогда не задумывались, что равнодушие ‒ это тоже форма внимания?..       «Боже, чем я занимаюсь, ‒ сокрушённо подумал Ризли. ‒ Если и дальше буду репетировать в голове несуществующие диалоги, то меня завернут прямо у психолога и отправят не на лёд, а в комнату с мягкими стенами». При мысли о психологе у Ризли вдруг нутро в морской узел стянуло.              Дверь в кабинет стресс-тестов наконец распахнулась, и оттуда, шумно переводя дыхание, вышли Аякс и Итто. Щёки у них горели, на футболках проступили тёмные пятна пота ‒ эффект беговых дорожек на пределе возможностей был на лицо. Медсестра выглянула в коридор и пригласила:       ‒ Следующие, Ризли и Тома.       Они безмолвно переглянулись и зашли внутрь, стянули футболки, позволяя медсестре прикрепить датчики к груди. Ничего нового и страшного, они делали это не впервые, для тех, кто с детства в спорте, стресс-тесты ‒ скорее рутина, чем что-то из ряда вон. За аппаратом сидел Дотторе со своим коронным выражением лица, в котором внимание и безразличие каким-то образом уживались вместе.       ‒ Инструкция стандартная, ‒ произнёс он ровно. ‒ Сначала ходьба, потом бег. Если почувствуете недомогание ‒ немедленно сообщайте. Всё ясно?       Оба кивнули. Медсестра подала им маски, они закрепили их и встали на дорожки. Первые минуты всё шло гладко: дыхание удерживалось в ритме, хотя воздух в маске был тяжёлым, и каждый вдох давался с усилием; сердце отбивало чёткий такт, шаги уверенно подхватывали темп беговой ленты.       Но с увеличением скорости Ризли краем глаза заметил неладное. Дыхание Томы, что бежал рядом, вдруг начало сбиваться. Сначала едва заметно, но с каждой секундой всё сильнее ‒ его грудь судорожно вздымалась, словно воздуха в ней становилось всё меньше. Лицо налилось краской, брови сошлись на переносице в напряжении. Ризли слышал, как он хватал ртом воздух, словно маска вдруг полностью перекрыла ему доступ кислорода.       ‒ Тома?.. ‒ Ризли уже был готов сбросил скорость, рука сама потянулась сорвать маску и остановиться.       Но властный тон Дотторе прорезал напряжение, как удар хлыста:       ‒ Продолжайте, Ризли.       Сам врач в ту же секунду оказался около Томы. Его движения были быстры и привычны: резкий удар по панели, дорожка под ногами Томы замедлилась и вскоре остановилась; уверенным движением Дотторе сорвал с него маску. Тома едва держался на ногах, хватая ртом воздух, лицо покраснело, а на висках выступили вены. Дотторе откуда-то извлёк ингалятор, будто заранее знал, что тот понадобится, и поднёс к его губам парня.       Ризли показалось, что всё вокруг остановилось ‒ гул беговой дорожки, стук сердца в груди, шум крови в ушах. Он видел только, как Тома вцепился в рукав Дотторе, с трудом вдохнул лекарство и жутко закашлялся.       ‒ Отведите его в палату, ‒ сухо велел Дотторе. Медсестра подхватила Томy под руку и осторожно повела к двери. Тот шёл, спотыкаясь, на его щеках всё ещё алел нездоровый румянец, но он хотя бы уже дышал.       Дверь за ними беззвучно закрылась.       ‒ С вашим товарищем всё будет в порядке. Продолжайте, ‒ приказал Дотторе, словно ничего особенного не произошло.       Ризли сглотнул подступивший к горлу ком, стиснул зубы и, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги, добежал положенное время. Только когда показания были сняты, он стянул маску и сошел с дорожки, накинул футболку и предательски подрагивающими пальцами застегнул молнию на толстовке.       ‒ Поздравляю, ваши результаты впечатляют, ‒ произнёс Дотторе, бегло просматривая цифры на экране.       ‒ Благодарю, ‒ откликнулся Ризли, но, помедлив, обернулся и вдруг спросил: ‒ Это был… приступ астмы?       Дотторе коротко кивнул, его лицо оставалось холодным и отстранённым, словно речь шла не о том, что человек секунду назад задыхался у него на глазах, а о банальной формальности.       ‒ С астмой вообще допускают играть в хоккей?       ‒ Бывает, ‒ ровным тоном ответил врач. ‒ Если болезнь под контролем и рецидивов не наблюдается. Но риск остаётся всегда.       ‒ У него никогда ничего подобного не было, ‒ тихо проговорил Ризли. И действительно ‒ он ни разу за весь прошлый сезон не видел, чтобы Тома пользовался ингалятором. Ризли поднял взгляд на Дотторе: ‒ Это веская причина, чтобы вычеркнуть его из команды?       ‒ Вескость причин определяет мистер Пьеро, ‒ безучастно произнёс тот. ‒ Моё дело ‒ собрать данные и предоставить их ему.       Когда Ризли вышел из кабинета, воздух коридора показался ему тяжелее, чем в газоанализаторной маске. Десяток глаз уставилось на него в ожидании ответа, и напряжение в этих взглядах было едва ли не осязаемым.       ‒ Что за херня с Томой? ‒ тут же получил Ризли вопрос, который интересовал всех присутствующих.       ‒ Потом, ‒ коротко бросил он. ‒ Где Кэйа?       ‒ У психолога очередь топчет, ‒ откликнулся кто-то из парней.       Ризли без лишних слов направился туда. И правда, Кэйа сидел на скамье под дверями кабинета Нахиды, по привычке окружённый своими прихвостнями. Те оживлённо что-то обсуждали, но стоило Ризли появиться, как разговор мгновенно стих.       ‒ Надо поговорить, ‒ сказал он прямо.       На лицах парней мелькнуло удивление: бывший капитан и нынешний ‒ не лучшие кандидаты для дружеской беседы. Но Кэйа лишь ухмыльнулся и нехотя поднялся.       ‒ Ладно, пошли, раз уж так приспичило.       Они отошли в сторону, подальше от чужих ушей и любопытных глаз. Кэйа скрестил руки на груди, глядя на Ризли с лёгкой насмешкой:       ‒ Ну? Чего тебе, новоиспечённый капитан?       ‒ Ты знал про Тому? ‒ сразу и без прелюдий начал Ризли.       Кэйа вопросительно вскинул бровь:       ‒ Понятия не имею, о чём ты.       ‒ Да брось. Ты его сосед по комнате и не в курсе, что он астматик?       ‒ А ты знаешь, где вечно пропадает Аякс? ‒ с легкостью парировал Кэйа.       Ризли сжал челюсть, но не повёлся.       ‒ Почему ты мне не сказал? Или это, по-твоему, херня какая-то?       Кэйа отвёл взгляд:       ‒ У него никогда не было проблем. На матчах ингалятор всегда лежал в сумке, на скамье.       ‒ Теперь докажи это Пьеро, ‒ заметил Ризли, сведя брови.       Кэйа вернул на него взгляд и скептически прищурился:       ‒ А с чего вдруг Пьеро должен узнать? Если только не скажет сам Тома, я или, может… ты собираешься донести?       ‒ От Дотторе, например, ‒ мрачно ответил Ризли.       ‒ Откуда он…       ‒ Томе поплохело на стресс-тесте, ‒ коротко пояснил Ризли.       Брови Кэйи удивленно поползли вверх. Ого, первая не фальшивая эмоция на его лице за весь разговор ‒ достижение.       ‒ И что теперь?       ‒ Понятия не имею, ‒ Ризли нервно дёрнул плечом. ‒ Но я уже репетирую коленопреклонную позу перед Пьеро.       Кэйа негромко хмыкнул:       ‒ Зачем тебе это? Защитников, что ли, больше нет?       ‒ Мы с тобой весь прошлый сезон отыграли с ним в связке, ‒ твёрдо сказал Ризли. ‒ Ты сам знаешь ‒ лучше него нет.       Кэйа свёл брови и какое-то время сверлил Ризли взглядом ‒ тяжёлым, пристальным, но и не лишённым какой-то скрытой мысли. Он собирался что-то сказать, но в этот момент дверь кабинета приоткрылась, и психолог позвала его. Кэйа бросил короткое «потом поговорим» и ушёл внутрь, а Ризли направился в конец очереди.       Мысли всё крутились вокруг Томы. Тот действительно был чертовски талантлив. В прошлом сезоне ребята сами прозвали его «стеной», и прозвище прилипло намертво. Сквозь Тому пройти было практически невозможно: он считывал чужие замахи, угадывал траектории, а если требовалось, то легко выдвигался вперёд, подключался к атаке, не сбивая ритма игры. Координация с ним у Ризли получалась идеальная: даже если они не обменивались взглядами, Тома всё равно понимал, куда нужно скинуть, где центрфорвард будет через секунду.       Во многом благодаря ему Ризли прошлый сезон закрыл на рекордной отметке. Все шайбы, что Тома вылавливал у своих ворот, либо шли прямиком Ризли, либо попадали в распасовку по схеме, которая в итоге выводила шайбу снова к нему, а затем и в ворота противника. И Ризли забивал снова и снова.       Чем больше он вспоминал, тем яснее понимал: Тома доверял ему. Доверял настолько, что не задумывался и отдавал Ризли шайбу, зная, что та принесёт команде очко в их пользу. Странное чувство ‒ думать о том, что теперь, возможно, всей их связке придётся сказать «прощай».       Он стоял так, не обращая ни на кого внимания, пока не услышал своё имя ‒ погружённый в нелёгкие думы, сам не заметил, как очередь дошла до него. Настал момент встретиться с тем врачом, которого он опасался больше всего. И если у других это был уролог, то у Ризли…       ‒ Как давно мы с тобой не виделись, Ризли, ‒ пропела Нахида, встречая его с доброжелательной улыбкой и жестом приглашая войти в свою обитель.       ‒ При всём уважении, не скажу, что рад нашей встрече, мисс Нахида, ‒ отозвался он и вошёл внутрь.       Кабинет Нахиды утопал в зелени, больше напоминая оранжерею, чем офис университетского психолога. Горшки с раскидистыми растениями стояли у окна и на полках, вьющиеся лианы свисали с книжных стеллажей. Мягкие кресла были завалены подушками, на столике лежала научно-популярная публицистика по теме, а на стенах вместо дипломов о квалификации или медицинских схем висели постеры с жизнеутверждающими девизами и аффирмациями. Всё здесь будто нарочно создавалось для уюта и покоя. Но Ризли наоборот чувствовал себя ещё более неуютно ‒ ведь это не мамин гараж и не ледовая арена, где он был как рыба в воде.       ‒ Ну что ж, ‒ сказала Нахида, закрыв за ним дверь и приглашая занять одно из кресел. ‒ Устраивайся поудобнее. Сегодня без тестов и без бумажек, просто поговорим.       ‒ Как будто это проще, ‒ пробормотал он, усаживаясь в низкое мягкое кресло и утопая в подушках.       ‒ Ты прав, иногда обычный разговор бывает сложнее любых тестов, ‒ она заняла кресло напротив и, расправив юбку своего неизменного вязаного костюма капустного цвета, уставилась на него. ‒ Итак, как тебе начало сезона? ‒ спросила Нахида будничным тоном. ‒ Новая роль, новые обязанности. Обычно это вызывает напряжение.       ‒ Справляюсь, ‒ ответил Ризли, отчётливо помня давно выученное правило: с психологами фраза «не знаю» ‒ как красная тряпка для быка. Скажешь это раз, и вопросы начнут сыпаться лавиной, пока не утонешь в них с головой. ‒ По крайней мере, пока никто не жалуется. Но, судя по лицам, им очень хочется.       ‒ А если убрать остальных из уравнения… ‒ мягко уточнила Нахида. ‒ Для себя самого ‒ ты тоже справляешься?       Он замялся. Хотелось отшутиться, но слова застряли поперёк горла.       ‒ Я привыкну, ‒ наконец выдавил он.       ‒ «Привыкнешь», ‒ повторила за ним Нахида, медленно кивая. ‒ Звучит так, будто это знакомое ощущение не только из роли капитана команды.       ‒ Может быть, ‒ Ризли пожал плечами. ‒ Людям ничего не остаётся, кроме как адаптироваться, особенно если выбора нет.       ‒ А когда выбора действительно нет ‒ что помогает тебе проходить через это?       ‒ Хоккей, ‒ ответил он, даже не задумываясь. ‒ И… семья, ‒ добавил с заминкой, словно всё ещё удивлялся тому, что способен произнести нечто подобное вслух.       ‒ Это важно, что у тебя есть такие надёжные опоры, ‒ подтвердила Нахида, тепло ему улыбнувшись, и уточнила: ‒ А бывает ли, что этого недостаточно? Что нужно что-то ещё, чтобы восполнить силы?       Ризли подумал, что ответ «доводить президента студсовета до белого каления» она по достоинству не оценит, и произнёс:       ‒ Медитации…       ‒ Хм, ты сказал это так, будто проверяешь мою реакцию, ‒ спокойно заметила она, покачав головой.       Ризли шумно выдохнул и, подняв на женщину взгляд, удивительно смело для человека с аллергией на мозгоправов спросил:       ‒ Если я скажу, что скорость, вы назначите мне дополнительные сессии?       Она не была удивлена, а, если и была, то не показала этого.       ‒ Нет, не назначу, ‒ спокойно отозвалась Нахида. ‒ Мне важно лишь понять, кто чем управляет в этой связке. Ты скоростью или она тобой?       При ответе на этот вопрос Ризли терзали сомнения, но один весомый факт быстро расставил всё на свои места: если бы он был просто безбашенным фанатом адреналина и скорости, то вряд ли дожил бы до сегодняшнего дня. И дело было вовсе не в том, что он со всей дури разбился бы в лепёшку о первый же отбойник ‒ нет, куда раньше его отправила бы на тот свет мать. Своими же руками.       ‒ Всё детство перед моими глазами был пример того, кто умеет держать свой адреналин под контролем, ‒ сказал Ризли, ощущая холодок, пробежавший по позвоночнику при мысли о ее реакции на нарушение правил дорожного движения или, что ещё хуже, правил безопасной езды на мотоцикле. Наверное, если бы он хоть раз выехал без шлема, она в ту же секунду почувствовала бы это материнской интуицией, и любое из средств передвижения вплоть до самоката он увидел бы лишь в своих мечтах.       Нахида кивнула, принимая ответ. Тот факт, что Ризли был сыном не только хоккейной легенды, но и известного пилота MotoGP, знали все ‒ и тем не менее, это не делало его жизнь проще, а лишь добавляло давления, но уже с другой стороны.       ‒ Понимаю, это для тебя не просто увлечение, а часть семейной традиции, ‒ кивнула она. ‒ Судя по всему, ты впитал страсть обоих родителей, и это здорово отражается на твоей личности. А твой младший брат ‒ он тоже увлекается хоккеем или гонками?       ‒ Оророн? Он всего этого терпеть не может, у него свои увлечения, и родителям приходится подстраиваться под них.       ‒ Например?       ‒ Огород. Этим летом отец разбил для него уже третью теплицу.       ‒ Замечательно, что твои родители одинаково сильно любят обоих сыновей, ‒ сказала Нахида с улыбкой. ‒ Даже если один разделяет их интересы, а другой нет, любовь остаётся неизменной.       ‒ Мисс Нахида, а зачем люди заводят детей? ‒ вдруг спросил Ризли.       Нахида задумалась, а затем деликатно ответила:       ‒ Не могу говорить за всех, но, полагаю, для многих дети ‒ это повод стать лучше, учиться заботе и ответственности, открывая в себе новые грани.       ‒ А мои, походу, завели детей просто для того, чтобы их любить, ‒ сказал Ризли и вдруг остро ощутил, как сильно хочет оказаться дома, среди своих. Обнять маму, почувствовать крепкое и ободряющее похлопывание отца по плечу, слушать, как Оророн с азартом рассказывает о новом сорте томатов, попробовать бабушкин односолодовый, что пьётся, как компот, но наутро память стирает напрочь. Терпеливо выслушивать тётю, которая уже который год твердит, что ему пора найти девушку. Сыграть с кузенами в приставку, выкатить байк на шоссе, умчаться в закат, а потом остановиться где-нибудь в поле и просто смотреть, как тает небо.       Он любил всё это и хотел однажды разделить эти простые радости с кем-то ещё. Разделить с ним свою жизнь ‒ с одной стороны незамысловатую, с другой ‒ полную того, что действительно имеет значение: любви, доверия и простых человеческих радостей. Ту, где за простотой скрывается бесконечная глубина, которую он, как и его родители друг для друга, был готов раскрыть только одному человеку. И это желание было искренним.       ‒ О чём ты сейчас думаешь, Ризли? ‒ поинтересовалась Нахида негромко, словно боясь потревожить его мысли.       ‒ О том, что я слишком дорожу этой жизнью, чтобы поддаваться бездумной жажде адреналина, мисс Нахида, ‒ медленно проговорил Ризли.       ‒ Он для тебя нечто большее, чем просто острые ощущения, ‒ она понимающе закивала. ‒ То, как ты об этом говоришь… Твои слова больше про контроль и про навык, чем про риск ради риска.       ‒ Риск есть всегда и во всём, но истинное удовольствие не в нём. Истинное удовольствие в контроле, когда ты владеешь ситуацией, сам держишь скорость в узде, а не она держит в своей власти тебя.       ‒ То есть для тебя это способ почувствовать уверенность в себе, когда ты управляешь чем-то мощным, быстрым и, казалось бы, не подконтрольным?       ‒ Когда я за рулём ‒ я спокоен, ‒ твёрдо ответил Ризли.       ‒ Звучит как ресурс. Замечательно, что ты можешь находить в этом равновесие, а не поддаваться азарту.       Ризли кивнул, и на лице его отразилась такая редкая улыбка. Он вспомнил, как в детстве смотрел трансляции заездов и затаивал дыхание, когда мама низко закладывала на поворотах, входя в вираж и практически касаясь коленом асфальта ‒ идеальный баланс, точный расчет и настоящее произведение искусства.       ‒ Это медитация, мисс Нахида, ‒ сказал он, глядя на психолога прямо. ‒ Просто на двухстах километрах в час.       ‒ Похоже, ты умеешь находить порядок там, где для других начинается хаос, ‒ с улыбкой похвалила своего подопечного она. ‒ Но бывает ли так, что иногда ты садишься за руль не ради этой медитации, а чтобы уйти от чего-то?       «Браво, мисс Нахида», подумал Ризли, уже предвкушая, что сейчас начнётся самое интересное. Впрочем, чего он ожидал? Что она не затронет тему, которой посвящена большая часть его личного дела, что сейчас стопроцентно лежало на её столе в ожидании, когда в него внесут новую пометку.       ‒ Мне не от чего убегать, мэм, ‒ Ризли достойно встретил вопрос о том, о чём хотел говорить меньше всего.       ‒ Я не утверждаю, ‒ мягко заметила Нахида, внимательно следя за реакцией пациента, ‒ но иногда люди ищут острые ощущения, чтобы не сталкиваться лицом к лицу с тем, что трудно вынести в тишине и одиночестве. У тебя такого не бывает?       Ризли отлично понимал: солгать нельзя ‒ она сразу поймёт. Но и мусолить эту тему совсем не хотелось. Да, можно было отказаться от обсуждения, но кто знает, какой формулировкой этот отказ окажется записан в отчёте и, что ещё хуже, как Пьеро это будет трактовать.       ‒ Бывает, ‒ сказал он после короткой паузы, таки решившись на правду.       ‒ И что же ты предпринимаешь?       ‒ Переживаю в тишине, ‒ спокойно, даже слишком спокойно произнёс он. ‒ Наедине с собой.       Нахида растерянно моргнула. Похоже, она ждала другого ответа: отговорок, ухода от темы, может быть, сопротивления или даже откровенной лжи. Но Ризли не лгал. Он не привык убегать, даже от боли, которая выматывает сильнее любых тренировок.       ‒ А как у тебя со сном, Ризли? ‒ её голос прозвучал мягко, но сам вопрос резанул по нервам ‒ ещё один из тех, которые он терпеть не мог.       ‒ Сплю, ‒ коротко ответил Ризли.       ‒ Это «сплю крепко» или «сплю как придётся»?       ‒ Иногда просыпаюсь, ‒ сдержанно признался он. ‒ Ничего особенного.       ‒ И это тебя тревожит? ‒ Нахида сделала паузу, специально давая ему пространство для ответа.       Ризли пожал плечами и, будто речь шла о чём-то обыденном, ответил вопросом на вопрос:       ‒ Ну а кому бы это понравилось? ‒ Его голос оставался ровным, но за сухой констатацией пряталась усталость, слишком знакомая каждому, кто регулярно наблюдается у психолога едва ли не с пелёнок. ‒ Но это всего лишь сны, не так ли, мисс Нахида? ‒ продолжал Ризли. ‒ Я уже давно отношусь к ним, как к хреново поставленному фильму ужасов ‒ и сюжет не очень, и актёры так себе…       Нахида внимательно смотрела на него, но не перебивала.       ‒ Иногда, правда, просыпаюсь с таким ощущением, будто меня снова туда затянет, стоит только глаза закрыть, ‒ добавил Ризли, слегка нахмурившись. ‒ И тогда ночь превращается в длинное ожидание утра.       ‒ Я не настаиваю на толкованиях, Ризли, но иногда сны ‒ это всего лишь шум, а иногда ‒ отражение того, что глубоко внутри нас просит внимания.       ‒ Я всё понимаю, ‒ откликнулся Ризли и, выдержав задумчивую паузу, добавил: ‒ Но иногда лучше держать дверь в подвал закрытой. Если то, что живет там, способно устраивать такие спектакли во сне, то я бы предпочёл не видеть премьеру наяву.       Из кабинета университетского психолога Ризли вышел морально выпотрошенным. Внутри зияло чувство, что кто-то взял и вывернул его наизнанку, поднял пыль со старых полок памяти, сунул свой нос туда, где он сам обычно старался не задерживаться. Именно это он и ненавидел в подобных встречах: не саму беседу, а то, что после неё приходилось собирать себя заново, по кусочкам, словно разбросанный по всему дому конструктор. И пусть снаружи он выглядел всё так же, но внутри звенел гул пустоты и тяжесть, которую не так-то просто унять.       Когда дверь за пациентом закрылась, Нахида неторопливо села за свой письменный стол и открыла внушительных размеров дело с именем вышедшего студента на обложке. Занеся ручку над чистым листом, она несколько минут взвешивала формулировку, которую собиралась запротоколировать. Наблюдения требовалось зафиксировать максимально точно, без излишней субъективности, но и не с безразличием, достойным работника морга. Она ведь не Дотторе.       Наконец определившись, она написала:       Копинг-стратегии преимущественно носят контролирующий характер, элементы принятия выражены слабо. Пациент акцентирует внимание на собственной стойкости, что сопряжено с недостаточной готовностью к переживанию эмоциональной слабости. Отмечаются персистирующие нарушения сна, воспринимаемые пациентом как вариация нормы, без обращения к ним как к проблеме.       Перо ручки замерло в миллиметре от листа, пока она думала над тем, стоит ли писать то, что может стать концом её карьеры, если все пойдёт по худшему сценарию. Но в итоге, взвесив все за и против, всё же решилась:       При этом отмечается выраженная устойчивость к фрустрации, а также способность функционировать под длительным экстремальным внешним давлением. Ресурс стойкости выше среднего, однако сохраняется риск внутреннего истощения при отсутствии адекватной разрядки.       Откинувшись на спинку кресла, она прикрыла глаза, мысленно проверяя, не смягчила ли случайно вывод о пациенте, особенно учитывая его прошлое. В комнате воцарилась тишина, в которой было слышно, как стрелка настенных часов лениво отмеряет секунды.       Мальчишка держался так, будто у него не было права быть слабым: упрямый, жёсткий, замкнутый. Он не позволял никому увидеть, где тонко, где болит. Но обычно именно там, под бесчисленными слоями защиты, скрывалась хрупкость и трогательная детская ранимость. Эта смесь непростого прошлого и непоколебимой стойкости вкупе с тонкой душевной организацией невольно напомнила Нахиде кое-кого другого.       Она перевела взгляд на стеллаж с аккуратно расставленными папками личных дел студентов. Где-то там хранился ещё один кейс, когда-то переданный в университет из элитной частной школы. Формально его можно было бы определить в секцию «пловцы», если бы тот студент продолжил карьеру или хотя бы записался в университетскую секцию по плаванию. Но, ознакомившись с документами, Нахида в целом понимала: даже у такого таланта в плавании могли быть веские причины больше не переступать порог бассейна.       ‒ Самые крепкие стены строятся вокруг самой большой уязвимости, ‒ тихо пробормотала она. Затем выпрямилась, подобралась и направилась к двери: пора было встречать нового хоккеиста, которого успели напугать Пьеро, Панталоне, Дотторе и целая свита врачей, ‒ а ей, Нахиде, теперь предстояло успокоить и собрать их воедино.

***

      На понедельничную пару по литературе Ризли пришёл один: их с Итто распределили по разным группам, но это была малая плата за то, что он попал в ту же, где и Нёвиллет. И первое, что Ризли сделал, войдя в кабинет ‒ скользнул взглядом по аудитории, и тут же нашёл его.       Нёвиллет сидел у окна с таким видом, словно не принадлежал ко всей этой шумной студенческой толпе. Лучи осеннего солнца мягко ложились на его строгое лицо, подчёркивая благородные аристократические черты. Белоснежная рубашка сидела идеально, жилет и галстук дополняли образ героя, сошедшего со страниц старого романа, а на запястье поблёскивали механические часы с металлическим ремешком. Длинные серебристые волосы были собраны в низкий аккуратный хвост, отчего шея казалась ещё изящнее, но и сильнее одновременно. И ‒ какая удача! ‒ место рядом с ним пустовало.       Ризли уверенно подошёл и, остановившись напротив, стараясь звучать ровно, спросил:       ‒ Здесь занято?              Нёвиллет медленно повернул голову. Его спокойный, пронзительный взгляд скользнул по Ризли сверху вниз и вновь вернулся к глазам ‒ от этой молчаливой оценки Ризли пробрало до костей. Нёвиллет покачал головой, и Ризли, ощущая странное волнение и необъяснимую, едва ли не детскую радость, опустился на соседнее место.       ‒ Какой план на этот понедельник, месье президент? ‒ с ехидцей протянул Ризли. ‒ Будете цитировать классику и делать вид, что я для вас пустое место?       «О, Мисс Нахида, я вам солгал, каюсь, ‒ сокрушённо подумал он. ‒ Кажется, у меня действительно проблемы с жаждой адреналина».       Нёвиллет, до этого смотревший в окно, снова повернул голову к Ризли. Его взгляд задержался на нём чуть дольше, чем требовала вежливость.       ‒ Если бы вы были для меня пустым местом, Ризли, я бы не тратил на вас время. Ни тогда, ни сейчас, ‒ спокойно заметил он.       ‒ Так значит, я всё-таки достоин вашего внимания? Какой приятный комплимент, почти краснею, ‒ ухмыльнулся Ризли, доставая всё необходимое. Судя по взгляду, Нёвиллет ожидал, что он, подобно Итто, приходит на литературу исключительно поспать.       ‒ Рад, что вы способны находить радость в столь малом, ‒ отозвался Нёвиллет, неторопливо поправив манжету. Кончики его пальцев как будто бы машинально скользнули по часам на запястье. ‒ Хотя это заслуга, скорее, вашей фантазии, нежели моих слов.       ‒ Фантазия ‒ моя сильная сторона, месье. Хотите, посвящу вас в подробности? ‒ Ризли откинулся на спинку стула и развернулся к нему всем корпусом. Его поза прямо говорила: «Я готов играть с тобой бесконечно».       ‒ Благодарю, но нет. В отличие от вас, я предпочитаю реальность, ‒ невозмутимо ответил Нёвиллет и снова скользнул взглядом к окну.       ‒ А что, если и в моей фантазии, и в моей реальности ‒ вы?       На секунду Ризли показалось, что в фиалковых глазах мелькнуло что-то большее, чем сухое равнодушие. Жажда хладнокровного убийства, быть может? Ну или просто раздражение. Но Ризли не успел различить, он был слишком заворожён тем, как дневной свет вырисовывал лицо Нёвиллета, оттеняя скулы и подчёркивая едва заметные веснушки.       ‒ Тогда, смею надеяться, вы найдёте способ прожить её достойно, ‒ Нёвиллет поймал на себе его взгляд, но Ризли не стушевался и даже не думал отводить глаза. ‒ А не станете тратить на пустые подколки.       ‒ Намекаете, что я зря трачу своё природное обаяние? ‒ Ризли усмехнулся.       ‒ Лишь констатирую факт. Что и на что тратить ‒ исключительно ваше право. Но, как и с любыми вложениями, рекомендую рассчитывать убытки.       ‒ Холодный расчёт и ноль процентов годовых… Это ваше кредо, месье президент?       ‒ Скорее, умение отличать ценные бумаги от цветных фантиков.       ‒ А если фантик у конфеты слишком красивый? ‒ не унимался Ризли, разглядывая его профиль. Свет играл в лиловых глазах Нёвиллета так, что хотелось рассматривать их бесконечно.       ‒ Тогда он остаётся всего лишь красивым фантиком, Ризли.       ‒ А если конфета внутри вкусная?.. ‒ Ризли сам не заметил, как его голос превратился в низкий полушёпот, обволакивающий и тягучий.       Нёвиллет глубоко вдохнул, и на миг показалось, что он оставит этот вызов без ответа. Но затем его голос прорезал повисшую между ними тишину:       ‒ Откуда вы можете это знать, если ещё не пробовали её? ‒ Нёвиллет смотрел прямо в глаза, пронзая этим взглядом насквозь.       Ризли в мгновение ока потерял дар речи. Сердце остановилось и тут же застучало с удвоенной силой. Жар мгновенно наполнил грудь, поднялся к лицу и опустился к низу живота ‒ Ризли чувствовал, что буквально закипает на месте. Секундное молчание между ними оказалось длиннее целой вечности. Внутри у Ризли всё скрутило, захотелось или сорваться в откровенную провокацию, или притянуть этого статного парня к себе, чтобы наконец проверить, каков он на вкус. Но Нёвиллет продолжал смотреть на него своим ледяным, непроницаемым взглядом, и это лишь добавляло масла в огонь.       В этот момент в кармане завибрировал телефон, заставив Ризли едва не вздрогнуть от неожиданности. Он машинально достал его и скользнул взглядом по экрану. Сообщение от университетского спортивного координатора: новый график тренировок хоккейной команды. Чем дальше он читал, тем сильнее ощущал, как плечи наливаются тяжестью.       ‒ Нихрена себе… ‒ тихо выдохнул он и поднял глаза.       Нёвиллет ничего не спрашивал, лишь вопросительно приподнял бровь, и Ризли без лишних слов протянул ему телефон.       ‒ Насыщенный график, ‒ негромко заключил Нёвиллет, бегло скользнув взглядом по экрану. ‒ Только не думайте, что, ссылаясь на него, сможете увильнуть от собраний.       ‒ Я бы не посмел, месье, ‒ с преувеличенной учтивостью отозвался Ризли и снова посмотрел на сообщение координатора, на этот раз прикидывая, как отреагируют парни, когда он скинет расписание в общий чат. ‒ В раздевалке мне за это устроят бойкот… ‒ пробормотал он себе под нос.       ‒ Почему? ‒ неожиданно спросил Нёвиллет.       ‒ Никто не любит гонцов, приносящих плохие новости, ‒ усмехнулся Ризли, отправляя сообщение команде и убирая телефон обратно в карман джинсов. ‒ А я и без того у них не в фаворе. Тебе ведь это знакомо, не так ли?       Нёвиллет помедлил с ответом, но в итоге коротко кивнул.       ‒ Скажи, Нёвиллет, ‒ вдруг спросил Ризли, ‒ ты умеешь играть в шахматы?       Тот снова кивнул. Впрочем, в этом не было сомнений: дисциплина, расчёт, стратегия ‒ да, он играл, и явно хорошо.       ‒ Допустим, у тебя есть ладья, что держит линию обороны и прикрывает короля. Но вдруг выясняется, что эта ладья уязвима. Кто-то скажет, что проще убрать фигуру с доски и не рисковать. Но тогда позиция рушится, и королю грозит опасность. Другой вариант ‒ королева встаёт под удар и закрывает ладью собой… но цена такого шага может оказаться слишком высокой.       ‒ Насколько высокой? ‒ осведомился Нёвиллет.       В голове у Ризли мелькнули немногочисленные рассказы отца о своём тренере, то, что он сам успел выудить из статей и форумов в бессонную ночь перед медосмотром, и, конечно, собственный небольшой опыт взаимодействия с Пьеро.       ‒ Вплоть до того, что королева может покинуть доску, ‒ сказал он.       Нёвиллет снова невольно коснулся кончиками пальцев наручных часов. Теперь Ризли смог разглядеть их лучше: старые, явно не из новых моделей, они выглядели так, будто достались ему от кого-то по наследству.       ‒ Вы и сами не так давно говорили мне о важности «своих» людей рядом, ‒ негромко заметил Нёвиллет. ‒ Так что если это «ваша» ладья, и вы в ней уверены… ‒ Он скользнул длинными пальцами по столешнице, словно расставляя фигуры на доске. ‒ Тогда, возможно, цена хода не столь однозначна. Иногда жертвуют пешкой, иногда даже фигурой поважнее, но смысл в том, чтобы сохранить структуру. Ведь утрата ладьи способна разорвать оборону куда быстрее, чем потеря самой королевы. ‒ Он замолчал, обдумывая дальнейшую мысль, затем добавил: ‒ Не в моей компетенции раздавать вам советы, Ризли, но… атака может блеснуть, а партия при этом быть уже проиграна. Стратегия без должной опоры на оборону рано или поздно делает доску пригодной только для игры соперника.       Ризли смотрел на него как заворожённый. Нёвиллет не просто уловил смысл шахматной метафоры, но и, казалось, безошибочно понял скрытый подтекст. Это было поразительно.       ‒ Почему вы так смотрите на меня? ‒ вдруг спросил Нёвиллет. ‒ Я сказал что-то не так?       К щекам Ризли стремительно прилил жар, и он невольно зарделся, наверное, впервые в жизни, ведь он никогда ‒ никогда! ‒ не краснел подобным образом. Смущение едва не захлестнуло его с головой, и потому он поспешно натянул привычную маску, спрятав неловкость за кривой усмешкой, в которой слышалась и колкость, и признательность:       ‒ Наоборот. Кажется, вы только что подсказали мне, как сделать пару правильных ходов…       Он старался дышать ровно, но, даже когда Нёвиллет снова отвернулся к окну, решив, что разговор окончен, взгляд то и дело соскальзывал в его сторону. Внутри всё закипало от противоречий, и Ризли подумал, что Нахида волновалась не зря: у него действительно огромные проблемы с жаждой адреналина. Только она подразумевала риск и авантюры в отношении скорости, но у него эта тяга оборачивалась не менее опасным образом ‒ неукротимым стремлением всё сильнее тянуться к Нёвиллету.