Зоны ответственности

      В час-пик столовая была набита битком. Ризли, Итто и Аякс протиснулись сквозь поток студентов и чудом нашли три свободных места прямо рядом с парнем из студсовета, который впопыхах ел и лихорадочно листал какие-то документы.       ‒ Я же говорил, в это время лучше сюда не соваться, ‒ сказал Ризли, ставя поднос и занимая место прямо напротив Нёвиллетового миньона.       ‒ А когда? ‒ откликнулся Итто. ‒ Мы между залом, льдом и парами живём. Итак обед в окно между вдохом и выдохом еле впихнули.       ‒ Питание ‒ тоже часть тренировки, ‒ поддакнул Аякс, плюхаясь на стул рядом с Ризли.       У всех троих на подносах был тот самый привилегированный спортивный рацион: гора мяса, гора сложных углеводов, ведро свежих овощей и никакого пищевого «мусора». Пол-столовой на них косилось с плохо скрываемой завистью, потому что у них подносы были явно скромнее.       Парень из студсовета, сидящий напротив Ризли, поднял глаза, на секунду задержал взгляд на нём и вернулся к своей бумажной кипе. Что ж, Ризли студсоветский клерк тоже был не особо интересен, поэтому он принялся за свой обед молча, пока Итто и Аякс трепались с набитыми ртами.       Итто, жуя так, будто собирался победить еду в честном бою, ткнул в воздухе вилкой в Аякса:       ‒ Говорю тебе, Пьеро окончательно двинулся, когда решил переселить нас всех в одно общажное крыло. Всех. Хоккеистов. Организовал целый обезьяний этаж, куда нормальные люди будут бояться даже заходить. Живём теперь жопа к жопе, как будто нам друг друга на тренировках и выездах мало.       ‒ В какой-то степени это логично, ‒ рассуждал Аякс. ‒ Тренер сказал: «Команда должна дышать одним воздухом».       ‒ Ага. И как тебе в этом хоккейном вольере после тренировки дышится?       Аякс поморщился.       ‒ Что, душок не нравится? ‒ заржал Итто. ‒ Так во имя единства команды же!       Ризли молча жевал говядину и лишь мысленно прокомментировал: «Во имя единства команды? Во имя моей головной боли. Жить в одном крыле с двадцатью минотаврами ‒ то ещё удовольствие».       ‒ Зато, ‒ продолжил Аякс, многозначительно косясь на Ризли, ‒ теперь точно никто не проспит к автобусу. Потому что иначе капитан лично выбросит из окна всех поочерёдно.       ‒ Седьмой этаж… Я, пожалуй, будильник заведу, ‒ буркнул Итто.       ‒ Я тоже. Я вообще ближе всех к эпицентру, ‒ поддакнул Аякс.       При переселении Ризли и Аякс так и остались соседями. А вот Итто пришлось попрощаться со своим прежним руммейтом, с которым они были закадычными приятелями по тусовкам. Теперь «буря и гром» команды жил в одной комнате с её «полным штилем» ‒ Хайтамом.       Идея подселить Итто к Хайтаму принадлежала Ризли. Логика была простая: если к замкнутому вратарю подкинуть социальное стихийное бедствие ‒ рано или поздно он начнёт хоть как-то реагировать. Вратарь ‒ половина команды, и если этот вратарь по какой-то причине считает, что он лишь «отдельный механизм, отвечающий за ворота», то с этим надо что-то делать. Срочно.       Пьеро твердил это Ризли едва ли не каждую тренировку ‒ до, после, между тренировочными периодами, в раздевалке и даже у кулера, пока Ризли набирал воду.       ‒ Я не собираюсь бегать за твоим голкипером и уговаривать его вспомнить, что он ‒ часть команды. Напоминаю для особо одарённых: мы тут в хоккей играем. Возьми его за шкирку и верни в командную игру. Или ты капитанскую нашивку для красоты носишь?       И Ризли честно пытался. Проблема была не в том, что Хайтам был букой ‒ если к нему обращались, он общался, отвечал, слушал. Но всё равно казался… чужим. Как будто вся команда была в чёрно-красном, в цвете их клуба, а он ‒ в зелёном. Присутствующий, но не принадлежащий.       Пока Ризли предавался своим мыслям, Аякс уже успел перескочить на другую тему:       ‒ Хороший был вчера матч.       ‒ О да, ‒ оживился Итто. ‒ А этот гол на пятьдесят четвертой минуте ‒ это ж, мать его, чистая магия. Нападающий «Брюинз» шайбу так закрутил, будто в неё демон вселился.       ‒ Это не магия, а корректный угол атаки, ‒ не удержался Ризли. ‒ И плюсом вратарь противника проебался.       ‒ Да ну тебя, ‒ пробухтел Итто. ‒ Это была чистейшая магия! Вот бы нам так же…       ‒ Нам бы для начала перестать играть так, словно мы друг друга впервые видим, ‒ отозвался Ризли.       ‒ Началось, режим капитана врубил, ‒ Итто закатил глаза. ‒ Дисциплина, взаимодействие, командный дух и бла-бла-бла. Не расслабляемся даже за обедом, да, кэп?       ‒ Я расслаблюсь, когда вы перестанете устраивать массовые потасовки у своих ворот со своими же, ‒ отрезал Ризли.       ‒ Не «вы», а Итто, ‒ вставил Аякс, вертя между пальцев вилку. ‒ Именно он на прошлой тренировке снёс меня, Хайтама и чуть не протаранил борт насквозь. Наш достопочтенный бульдозер ‒ меткий, как слепой на оба глаза снайпер.       ‒ Я ‒ важная стратегическая единица!‒ гордо провозгласил Итто. ‒ Скажешь спасибо на игре, когда я спасу тебя от какого-нибудь здоровенного защитника, решившего сбить твою тщедушную тушку с ног.       ‒ Надеюсь, ты не перепутаешь цвета формы, ‒ пробормотал себе под нос Ризли.       ‒ Эй, капитан, не забывай: в любой команде должен быть свой берсерк. Я ‒ хаос, кара божья для любого, кто посмеет посягнуть на нашу шайбу. Прими и возлюби, ‒ с пафосом объявил Итто.       ‒ Рассказать, как я тебя возлюблю, если ты ещё раз уложишь Хайтама? ‒ Ризли поднял на него предостерегающий взгляд. ‒ Голкипер у нас один, и он нам нужен живой, не в гипсе и не с черепно-мозговой.       ‒ О, лёгок на помине, ‒ шепнул Аякс, глядя поверх голов в толпе.       Ризли проследил за его взглядом и тут же узнал своего вратаря ‒ высокого, крепкого парня с пепельно-серыми волосами и отсутствующим выражением на лице, словно ему с этим миром было все абсолютно понятно. Однако, несмотря на это, поесть всё-таки нужно. Он шёл, пробираясь через толпу и стараясь не опрокинуть поднос, взглядом выискивая свободное место.       ‒ Это что, Нёвиллет? ‒ нарочито громко спросил Ризли, глядя в сторону входа в столовую. Никакого Нёвиллета, разумеется, там не было ‒ будь он здесь, Ризли бы уже давно обрадованно вилял хвостом.       Сидящий напротив парень из студсовета (Ризли наконец понял, почему он был уверен в этом с первой секунды: он уже как-то видел его, сопровождающего Нёвиллета) дёрнулся, как по команде и, засовывая на бегу булку в рот, испарился. Ризли же поднял руку, ловя взгляд Хайтама, и кивком указал на освободившееся место.       Прежде чем занять его, Хайтам оценил обстановку за столом, и Ризли показалось, что когда он скользнул взглядом по Итто и Аяксу, в его глазах блеснуло некоторое опасение. Неужели за пару дней проживания под одной крышей Итто уже успел его достать?       Вокруг всё находилось в движении ‒ шум, смех, звон посуды. Но за их столом царило неловкое молчание. Итто и Аякс делали вид, что полностью поглощены едой, хотя обменивались такими выразительными взглядами, что они едва ли не звенели в воздухе. Хайтам просто ел, словно в его мире не существовало такого понятия как неловкость. А Ризли… Ризли нужно было как-то начать диалог. Да так, чтобы эти двое не переборщили и не спугнули молчуна раньше, чем Ризли успеет его сковырнуть.       ‒ Смотрел вчерашний матч? ‒ буднично начал Ризли, прекрасно зная, что Хайтам явно из тех, кто не пропускает ни одного матча НХЛ, даже если не смотрит их в шумной гостиной в компании всей команды.       Хайтам поднял взгляд. Контакт зафиксирован.       ‒ Да. «Брюинз» опять устроили цирк, ‒ спокойно ответил он. ‒ Как можно вести 3:0 после первого периода и всё равно слить матч?       ‒ Это ещё что, ‒ фыркнул Аякс. ‒ «Лифс» каждую игру делают то же самое.       ‒ «Лифс» ‒ это философия боли, ‒ мрачно согласился Ризли. ‒ Они дают тебе надежду только для того, чтобы потом напомнить, что ты существуешь в этом мире не для счастья.       Итто вмешался:       ‒ Я, может, не эксперт, но если вы ведёте 3:0, так дожимайте соперников, чтобы им было не до шайб! Где стратегия? Где кровь? Где характер?!       ‒ Есть правила, ‒ терпеливо пояснил Ризли. ‒ Есть дисциплина. Есть этика игры. Хотя ты, наверное, не знаешь таких слов…       ‒ Да, и ещё есть судьи, которые рыдают каждый раз, когда наш двадцать третий выходит на лёд, ‒ не удержался от ремарки Аякс.       ‒ Я не виноват, что у меня такие габариты! Меня природа таким сделала! ‒ возмутился Итто. ‒ Хайтам, слушай, по-братски, извини, на прошлой тренировке… Я не специально…       Брови Хайтама на мгновение сошлись на переносице, как от легкого раздражения.       ‒ Ничего, ‒ отозвался он, даже не посмотрев в сторону Итто. ‒ Это хоккей.       Итто с Аяксом многозначительно переглянулись, делясь друг с другом безмолвными впечатлениями от кое-чьей снисходительной надменности. Но Ризли было не до этого ‒ он думал о другом.       В прошлом сезоне у них был вроде бы неплохой вратарь, но если задуматься, статистика поражений говорила об обратном. Ризли, в большинстве своём находящегося с шайбой в зоне противника, редко волновали вратарские дела. Но стоило ему уйти со смены или хотя бы потерять контроль над игрой, как начиналось неприятное: если Кэйа и Тома были на удалении или просто выдохлись, шайба тут же оказывалась в воротах. Регулярно. Едва ли не закономерно. Иными словами, их прежний вратарь был решетом.       Но Хайтам ‒ нет. Хайтам не был. Даже несмотря на то, что первый матч сезона волки проиграли. Хотя, по правде говоря, там было кому проигрывать: соперником оказались гадюки из Южного Технического, что в прошлом году не только вышли в плей-офф, но и взяли второе место в чемпионате. Они обладали защитой, через которую приходилось продираться с боем. Форвардам волков хоть и удавалось пробиться, но с неимоверным усилием. Если бы не Итто, который расчищал путь, Ризли пришлось бы гораздо тяжелее. Он и сам в том матче примерил на себя роль тафгая ‒ столько силовых за одну игру у него ещё не было.       Но всё оказалось впустую.       Сейчас Ризли уже не так остро переживал из-за поражения: видел, где просела команда, где просел лично он. Да и знал, что напихать за шиворот гадюкам они ещё успеют, когда сойдутся снова, но уже на домашней арене южан. И на этот раз волки должны быть готовы. Включая Хайтама.       Потому что он не просто «перспективный новичок». Он уже в школе был самородком: реакция, стойка, техника, холодный рассчёт. На выходных Ризли устроил себе марафон и пересмотрел все доступные архивы по участникам команды, чувствуя себя грёбаным сталкером.       И вот что он понял: Хайтам ‒ это будущий Флёри. Или Бобровский. Если, конечно, не перегорит и не решит, что миру хватит и пары сезонов его сияния.       ‒ Вы-то мне и нужны, капитан! ‒ раздалось рядом так внезапно, что Ризли, погружённый в мысли, заметно вздрогнул. Он поднял голову и встретился взглядом с молодым человеком со светлыми волосами, витиевато заплетенными и украшенными заколкой в египетском стиле. Его рубиновые глаза хитро блеснули: «Поймал!» ‒ читалось в них.       И если остальные за столом лишь недоумённо переглянулись, то Ризли узнал его сразу.       ‒ Я что, где-то облажался перед вашим боссом, господин первый… или второй помощник президента? ‒ осведомился Ризли.       ‒ Пока нет, ‒ парень улыбнулся и с загадочностью уровня тв-шоу про экстрасенсов добавил: ‒ Но за вами наблюдают. Пристально. Так что не расслабляйтесь, капитан.       ‒ Он сам? Лично? ‒ удивился Ризли. ‒ Какая честь.       Незнакомец хмыкнул, скользнул взглядом по компании и задержался на Хайтаме, который даже головы не поднял, сосредоточенно поглощая еду.       ‒ Меня зовут Кавех, ‒ наконец представился парень, возвращаясь к делу. ‒ Я ‒ левая рука Нёвиллета…       ‒ Левая? ‒ переспросил Итто.       Аякс тут же влез с комментарием:       ‒ Лучше не спрашивать, чем занята правая?       ‒ Ризли, ‒ представился капитан, поднимаясь и пожимая руку помощнику Нёвиллета. ‒ Думаю, мои титулы можно опустить.       ‒ И титулы, и подноготную ‒ я все о тебе знаю, ‒ Кавех обвёл взглядом стол, снова задержавшись на Хайтаме, что не могло не показаться если не странным, то как минимум необычным, ‒ и о вас всех. ‒ Вернулся к Ризли. ‒ А что пока не знаю ‒ узнаю завтра.       Тот нахмурился.       ‒ Произошёл пересмотр рекламной кампании хоккейной команды, ‒ пояснил Кавех. ‒ Нужно обновить профайлы, баннеры, официальный сайт и соцсети клуба.       ‒ Обновить… чем именно? ‒ осторожно уточнил Ризли.       ‒ Как чем? Фотографиями, разумеется, ‒ ответил Кавех. ‒ Вашими новыми фотографиями. И… ‒ он снова обратился к капитану, ‒ твоим интервью.       Вот тут Хайтам всё-таки поднял голову и послал Ризли сочувственный взгляд. Итто и Аякс же восторженно воскликнули:       ‒ Фотосессия!       ‒ Стоп… Моё интервью? ‒ вдруг до Ризли дошло. ‒ Я не давал согласия…       ‒ Думаешь, твоё мнение кого-то интересует? ‒ перебил его Кавех, сверкая лучезарной улыбкой. ‒ Но знаешь, где твоё мнение очень даже пригодится?       Ризли уже не ждал ничего хорошего ‒ и правильно делал.       ‒ Маркетинговому отделу нужно, чтобы ты, как капитан, принял несколько пустяковых решений.       ‒ На это есть Панталоне, ‒ спокойно возразил Ризли. ‒ Наш менеджер.       ‒ Мистер Панталоне и всё руководство сейчас заняты подготовкой к визиту инспекторов, отчётами, корпоративной комиссией. Он перевёл стрелки на тебя.       Ладно. Допустим.       ‒ И что нужно решить? ‒ спросил Ризли.       ‒ Да так, пару вопросов, ‒ небрежно отмахнулся Кавех, явно наслаждаясь произведенным на членов хоккейной команды эффектом.       Ризли смотрел на него в упор, а Итто и Аякс в этот момент давились от сдержанного смеха ‒ они-то знали, как тот ненавидит всё, что связано с прессой, фотосессиями и словами вроде «брендинг».       Хайтам в свою очередь снова пребывал в полной остранённости. И, похоже, Кавеху это казалось довольно любопытным: его взгляд то и дело соскальзывал на голкипера волков.       ‒ Ладно, ‒ сдался Ризли. ‒ Во сколько и куда явиться?       Кавех улыбнулся ему.       ‒ Скажем… сегодня после пар в кабинет маркетинга. Он находится на том же этаже, что и студсовет, ‒ сказал он.       ‒ Это надолго? У меня тренировка.       ‒ Освободишься быстрее, чем скажешь слово «вбрасывание».       Ризли вылетел из отдела маркетинга с таким видом, словно спасался из многолетнего плена. Он отбивался от идиотских вопросов маркетологов почти два грёбаных часа! За это время он мог бы повторить «вбрасывание» столько раз, сколько порно-актриса стонет «ещё!» в каком-нибудь хардкорном гэнг-бэнге. Хотя, если подумать, это и был он самый ‒ только без удовольствия и достойного вознаграждения за труды.       А ведь он вообще не для такого создан. Он знает, как перебрать карбюратор мотоцикла. Знает, как перепаять схему со сборкой, сделанной левой пяткой. Знает, как вытащить шайбу из-под чужой защиты, когда на тебя летит трёхсотфунтовая туша, и при этом остаться на ногах.       Но вот выбирать оттенок чёрного для новой командной формы…       ‒ Они же все одинаковые, ‒ недоумевал Ризли, глядя на разложенные перед ним образцы ткани.       ‒ Одинаковые? ‒ оскорбился парень из маркетинга. ‒ Элис, ты слышала? Одинаковые!       Девушка, сидящая рядом, звонко рассмеялась.       ‒ Чтобы вы знали, капитан, вот это, ‒ она ткнула ручкой в один из кусочков, ‒ чёрный обсидиановый. А это ‒ эбонитовый, полуночный, чёрный янтарь, оникс, чёрная икра, чугунный…       ‒ Пусть будет обсидиановый, ‒ перебил её Ризли, назвав единственное слово, которое успел уловить из этого потока.       ‒ Прекрасный выбор! ‒ воскликнула она.       ‒ Будет отлично сочетаться с цветом ваших глаз! ‒ добавил её коллега. ‒ Скажите, они ведь и правда голубые? Это не линзы?       ‒ Слепой? Разве не видишь, что они льдисто-голубые!       ‒ Думаешь? А, по-моему, ближе к васильковому...       Когда настало время выбрать в пару к чёрному оттенок красного, Ризли, уже наученный горьким опытом, не стал наступать на те же грабли дважды. Он просто ткнул пальцем в первый попавшийся образец.       Тут же последовали восторги: как, мол, гениально этот оттенок будет сочетаться с выбранным ранее чёрным, как изысканно он подчеркнёт энергетику команды и характер капитана.       Для Ризли же это был просто красный. И просто чёрный. Но он был готов согласиться с чем угодно, лишь бы его наконец отпустили.       Вот только за одним неизменно следовало другое. Стоило ему выдохнуть после мучений с палитрой, как на него обрушился новый фронт под названием «организационные моменты». То инструктаж где кто должен стоять, сидеть, лежать на фотосессии. То обсуждение, под каким углом держать клюшку перед камерой (эти рекламщики учили Ризли, как держать клюшку!), как улыбаться так, чтобы не выглядеть, будто тебя в команде держат в заложниках. А потом ‒ святая святых маркетологов: спонсорские логотипы. Они говорили об этом с таким благоговением, будто речь шла о священных письменах. Сколько раз логотип должен попасть в кадр, на каком плече он смотрится «более уверенно», и как сделать так, чтобы зритель «почувствовал бренд».       Что Ризли мог сказать на это? Ну, спасибо хоть, что логотипы были на футболках, а не на трусах.       Когда разговор перешёл к теме музыкального сопровождения выхода команды на лёд, Ризли, уже готовый лезть на стену от бесконечных обсуждений, не выдержал и ляпнул первое, что пришло в голову:       ‒ Раммштайн.       Маркетологи переглянулись. Ризли уже было подумал, что они завернут его предложение, мысленно перебирая более нейтральные варианты из своего плейлиста. Правда, выбирать там особо не из чего ‒ весь его музыкальный вкус крутился вокруг старого рока, гитарных риффов и треков, под которые можно как чинить двигатель, так и в одиночестве оттачивать маневры на льду.       ‒ Мощно! ‒ наконец выдал один из маркетологов.       ‒ Брутально! ‒ подхватила девушка.       ‒ Агрессивно! ‒ добавил третий. Он потянулся к Ризли через стол и сказал с улыбкой, в которой таилось лёгкое опасение: ‒ Только, капитан, давайте обойдемся без песни со строкой «Deutschland über allen», ладно? Любую другую ‒ только не эту, хорошо?       В конце концов, Ризли удалось сослаться на тренировку, которая вот-вот должна была начаться, и улизнуть от этих маркетинговых маньяков. Самое важное он уточнил, а остальное пусть решают без него ‒ он своё отстрадал.       До тренировки оставалось всего ничего, и Ризли уже собирался свернуть к лестнице, когда заметил, что дверь в кабинет студсовета, что находился в самом конце коридора, была приоткрыта. Изнутри лился мягкий, тёплый свет.       В коридоре было пусто. Ризли торговался с совестью лишь мгновение, прежде чем сдвинулся с места в направлении студсоветской обители. Он бесшумно подошёл ближе и, не открывая дверь, заглянул внутрь. Ему было прекрасно известно, что он делает что-то не совсем правильное, но перспектива увидеть Нёвиллета, если тот был внутри, конечно, в его среде обитания, казалась слишком уж соблазнительной, чтобы удержаться и не воспользоваться возможностью.       И он действительно оказался там ‒ сидел за столом, совершенно один, склонившись над ноутбуком. В углу негромко мурлыкал фонограф ‒ снова какой-то джаз? В этот раз Нёвиллет был без пиджака и даже без жилета ‒ только рубашка с закатанными рукавами, а на запястье как обычно поблёскивали механические часы. И как всегда, он производил впечатление мужчины ‒ по-настоящему мужественного, не только внешне, но и внутренне.       Нёвиллет учился на юридическом и мог бы с большой долей вероятности однажды стать верховным судьей ‒ беспристрастным и справедливым. Мог бы стать учредителем адвокатской коллегии и восстанавливал бы справедливость. Мог бы стать успешным акционером, инвестором вложившимся во что-то, что действительно способно изменить мир. Это бы подошло Нёвиллету ‒ причастность к высокой цели.       Еще Нёвиллету подошла бы статусная жена ‒ уверенная и образованная, открывающая от его имени благотворительные фонды, сопровождающая его на светских мероприятиях, любящая его… А он любил бы её.       Почему-то Ризли думалось, что Нёвиллет был бы верен своему выбору, сколько бы лет ни прошло. От него веяло надёжностью, решительностью… и собственничеством. Таким, которое не унижает, а подчёркивает: смотреть можно, касаться ‒ только мне.       Ризли даже невольно представил, как Нёвиллет в сопровождении своей пассии возвращается в свой роскошный особняк после очередного благотворительного вечера. Он развязывает галстук, она снимает лабутены ‒ и вдруг оказывается прижатой к столу, или к стене, или к чему угодно. Шёлк галстука скользит по коже, когда он поднимает её руки над головой…       Горечь непрошенной ревности подступила к горлу, но тут картинка сменилась. Точнее, изменилась в ней только одна деталь: теперь к столу Нёвиллет прижимал не женщину ‒ а его, Ризли. И галстук в чужой руке был уже для него.       ‒ Ты же знаешь, меня это не удержит, ‒ услышал он собственный голос, низкий от возбуждения, когда шёлковая лента сковала его запястья.       ‒ Ты должен быть послушным, ‒ отозвался Нёвиллет со спокойствием, от которого Ризли впору было сойти с ума здесь и сейчас.       ‒ А награда? ‒ усмехнулся он.       Нёвиллет слегка отстранился и, глядя ему прямо в глаза, произнёс:       ‒ Ты сможешь кончить мне в рот, а я проглочу, ‒ он провел ладонями вдоль крепкого тела Ризли и прошептал: ‒ Всё, до последней капли.       Ризли дёрнулся, как от пощёчины. Ничего не изменилось ‒ он всё ещё стоял у двери, ведущей в кабинет студсовета и сопротивлялся гравитации. Но не той, что удерживала его на этой планете, а той, что неумолимо тянула его к нему, к Нёвиллету.       Капитан отмер, медленно поднял руку и дважды постучал костяшками по двери. Сердце ухало в груди, грозя вырваться на волю. Он не знал, что скажет, да и зачем вообще пришёл ‒ тоже не знал. Просто… ему безумно нужно, просто жизненно необходимо, чтобы Нёвиллет посмотрел на него. Чтобы эти до невозможности красивые глаза встретились с его.       Нёвиллет поднял голову. На миг, короткий, как вдох, в его взгляде промелькнуло удивление. А потом исчезло, будто его и не было, оставив на своём месте привычное спокойствие и собранность.       ‒ Добрый вечер, капитан, ‒ выдержанно поздоровался президент.       ‒ Добрый вечер, месье, ‒ выдавил Ризли. Голос предательски осип, в горле пересохло, словно перед явкой сюда он пробежал несколько кругов вокруг университетского стадиона.       Между ними повисло молчание. Ризли замер на пороге, не зная, стоит ли войти или просто развернуться и уйти, пока всё происходящее не стало ещё более неловким.       ‒ Чем могу быть обязан? ‒ нарушил возникшую тишину Нёвиллет. Он отодвинул ноутбук в сторону и, сложив руки перед собой в замок, приготовился внимательно слушать своего внезапного гостя. ‒ И… может, войдёте? ‒ предложил он.       ‒ Это была моя мама! ‒ ни с того ни с сего выпалил Ризли, краснея, как мальчишка, застуканный за чем-то неприличным.       – Прошу прощения? ‒ Нёвиллет растерянно моргнул.       ‒ Тогда, на парковке ‒ это была моя мама… Она – мотогонщица, и это она научила меня ездить.       Да уж, не таким способом он собирался донести до Нёвиллета, что не падок на пак-баннис и не обжимается с ними направо и налево. Но судьба ‒ а точнее, его собственный язык ‒ распорядилась иначе. Почему-то Ризли отчаянно не хотелось, чтобы Нёвиллет заблуждался насчёт его личной жизни. Казалось, их первая встреча и без того внесла достаточно путаницы в то, как именно президент студсовета его воспринимал.       Губы Нёвиллета приоткрылись, будто он собирался что-то сказать, но передумал, и они вновь сомкнулись в привычную, строгую линию. На лице промелькнуло редкое выражение растерянности ‒ тонкая трещина в его безупречной собранности ‒ но он быстро вернул себе самообладание.       ‒ Тогда, полагаю, ‒ наконец произнёс он, ‒ я должен выразить своё восхищение её навыками вождения. И вашими.       ‒ Извините, что чуть не снесли вас, ‒ Ризли машинально взъерошил волосы. ‒ Когда сажусь за руль мотоцикла, будто в астрал попадаю ‒ вижу, слышу и чувствую лишь дорогу.       ‒ И только? ‒ уточнил Нёвиллет, взглянув поверх очков.       Ризли ощутил, как по телу пробежала волна жара, а перед внутренним взором вспыхнула картина:       Тёплые, уверенные ладони ложатся на его бёдра, скользят вверх по джинсе, сжимают ткань у пояса. Изящные пальцы находят его талию, и на повороте крепкая рука обвивает его, удерживаясь от падения, но не мешая. Он чувствует за спиной приятную тяжесть и тепло чужого тела, чувствует как тот дышит в такт.       Остановившись на светофоре, Ризли оборачивается к своему пассажиру. Мгновение ‒ и отражение фар проезжающей мимо машины скользит по затемненному визору, за которым мерцают два глубоких, настороженно-внимательных лиловых огня.       Да уж, с Нёвиллетом позади он бы чувствовал определенно не только дорогу.       Он поспешно кашлянул, пытаясь сбить наваждение. Его фантазия сегодня явно перешла границы. Может, и правда не стоило сюда приходить? Но чёрт, ему нужно было убедиться, что Нёвиллет реален. Что он существует не только в мыслях и дурацких фантазиях. Что вот он ‒ живой, настоящий, всего в нескольких шагах.       ‒ Не переживайте, месье, в астрале я или нет ‒ у меня всё под контролем: и байк, и шайба, ‒ уверил его Ризли. ‒ Эм, ну… ‒ он замялся. ‒ Я, пожалуй, пойду. Не хотел вам мешать. Просто, свет горел, и я подумал, что вы здесь…       ‒ Ваши догадки, как видите, подтвердились, ‒ отозвался Нёвиллет, продолжая внимательно смотреть на своего гостя, который, несмотря на собственное заявление, уходить отнюдь не спешил ‒ Ризли словно прирос к полу, не в силах пошевелиться или хотя бы просто отвести от президента взгляд.       ‒ Вы когда-нибудь катались на мотоцикле, месье? ‒ неожиданно спросил он.       ‒ Нет, никогда, ‒ ответил Нёвиллет.       ‒ А на коньках стоите?       Нёвиллет на мгновение поджал губы и ответил будто бы нехотя:       ‒ Нет.       Ризли искренне удивился. Нёвиллет в свою очередь смотрел на него так, словно ждал, что тот вот-вот поднимет его на смех, ну или хотя бы отпустит одну из своих нахальных фразочек. Но Ризли даже не планировал.       ‒ В смысле… не хоккей, просто кататься, ‒ уточнил он.       ‒ Нет, ‒ терпеливо повторил Нёвиллет. ‒ Я не умею кататься на коньках.       ‒ Вообще?       ‒ Абсолютно.       Надо признаться, Ризли окончательно потерялся, и, кажется, Нёвиллет это заметил.       ‒ Я не смогу обогнать вас на трассе или победить на льду, ‒ сказал он. Ризли уловил, как уголки его губ дрогнули, когда он продолжил: ‒ Но стометровку проплыву быстрее вас, капитан, раза… в два.       ‒ Каким стилем? ‒ в глазах Ризли тут же загорелся спортивный азарт.       ‒ Любым, ‒ ответил Нёвиллет, не сводя с него взгляда.       Дыхание Ризли мгновенно сбилось, он всё топтался у входа, не смея переступить порог и совершенно не понимая, почему Нёвиллет действует на него вот так. Он просто смотрит на него или просто говорит с ним, а у Ризли всё спирает в груди.       ‒ Может, всё-таки войдёте? ‒ снова предложил Нёвиллет.       При этом, казалось бы, невинном приглашении в голове Ризли вспыхнула лавина самых неприличных мыслей ‒ куда и как именно он мог бы «войти» в отношении Нёвиллета. Он тут же оборвал их, мысленно обругав себя. У него давно не было ‒ вот и превращается в похотливое животное.       ‒ Я… не могу. У меня тренировка.       Нёвиллет вскинул руку и сверился с наручными часами.       ‒ Боюсь, вы уже опоздали на неё как минимум на семнадцать минут, ‒ заключил он, поднимая глаза на своего гостя вновь.       ‒ Знаю, ‒ выдохнул тот.       ‒ Это редкая роскошь ‒ позволить себе, чтобы вас ждали.       ‒ О, месье президент, меня не будут ждать, ‒ отозвался Ризли с горькой усмешкой. ‒ Меня сначала обложат матом, а потом загоняют до смерти.       ‒ Именно так я должен был поступить с вами в начале семестра?       ‒ Я уже говорил – я не специально. И в качестве компенсации вверяю в ваши руки билет на то, чтобы однажды ответить мне тем же, месье, ‒ Ризли склонил голову, признавая чужое превосходство.       ‒ Позволить себе намеренно томить вас ожиданием? ‒ переспросил Нёвиллет, опуская взгляд на сцепленные пальцы. ‒ Боюсь, мне неподвластны столь тонкие манипуляции.       Он поднял глаза. И в тот же миг Ризли почувствовал этот взгляд ‒ не просто увидел, а ощутил физически, как кто-то коснулся его солнечного сплетения, провёл кончиками пальцев по коже под тканью толстовки.       ‒ Хотя, ‒ продолжил Нёвиллет после короткой паузы, ‒ наверное, в некоторых случаях ожидание может стать частью удовольствия? Не так ли, капитан?       На губах его мелькнула тень улыбки, что появляется и исчезает прежде, чем успеваешь понять, действительно ли она была, или лишь показалось.       ‒ Но, признаюсь, ‒ добавил он тем же ровными тоном, каким вёл заседания студсовета, ‒ я предпочитаю точность и искренность, а не игру в догадки.       Ризли сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то под самым горлом. Казалось, если Нёвиллет продолжит смотреть на него ‒ он просто не выдержит. Переступит порог и натворит дел, о которых потом будет жалеть до конца жизни. А он не хотел всё испортить. Не когда между ними впервые завязался настоящий, человеческий разговор. И именно сейчас, как назло, время неумолимо поджимало.       Однако, будучи хоккеистом едва ли не сколько себя помнил ‒ за вычетом нескольких не самых приятных лет его биографии ‒ он знал это чувство: чувство, когда пора пробивать. И пусть сравнивать было кощунственно, хотя какое уж там кощунство, если для Ризли хоккей ‒ святое, ‒ сейчас был не тот самый момент. Хотя бы потому, что для начала ему самому нужно было разобраться в себе.       Например, пережить гейскую панику. Потому что, чего уж там, Нёвиллет ему определённо нравится. И Нёвиллет, с какой стороны ни посмотри ‒ парень. А до этого Ризли ни разу в жизни не смотрел на парней так, как на Нёвиллета. Хотя, именно это его почему-то не пугало.       Куда больше его пугало наличие рядом с Нёвиллетом женщины, которая, да, могла оказаться его другом. А могла и не только. И, если она не только друг, тогда почему… черт возьми, почему Нёвиллет смотрит на Ризли вот так?       ‒ Точность и искренность, да? ‒ переспросил Ризли, стараясь звучать непринуждённо. ‒ И порядок, помню. Вы просили ‒ я навёл порядок в своей будке, как и договаривались.       ‒ Наслышан о вашей истории с защитником. Команда наконец приняла вас? ‒ осведомился Нёвиллет.       ‒ С командой нам предстоит ещё долгий путь, но уже параллельно с матчами, ‒ ответил Ризли. ‒ А вообще, я не только о команде.       Нёвиллет кивнул.       ‒ Тоже наслышан, слухи о вас разносятся быстрее ветра.       ‒ Что говорят? ‒ хмыкнул Ризли.       ‒ Что председатель спортивного комитета неотесанный мужлан с завышенными требованиями к рейтингам и полным отсутствием манер. Разрешите поинтересоваться, что вы сделали, чтобы всех так запугать?       Ризли пожал плечами.       ‒ Стукнул кулаком по столу и сказал, чтобы рейтинги в конце семестра были на должном уровне.       Нёвиллет выгнул бровь.       ‒ В вашем серпентарии такое не прокатит, месье, ‒ Ризли покачал головой. ‒ Здесь нужно уметь в дипломатию, чёрт бы её побрал. Но если что, ‒ он улыбнулся Нёвиллету, обнажая свои острые от природы клычки, ‒ зовите. С удовольствием стукну за вас по столу, сделаю силовой, впечатаю в борт, поставлю заслон так, что блоха не проскочит. И даже буду готов отсидеть за вас в аквариуме максимальное штрафное время.       ‒ Вы не сможете сделать всё это, если сегодня вас загоняют до смерти за опоздание, ‒ напомнил Нёвиллет.       ‒ Ваша правда, мне конец, ‒ Ризли снова в совершенно нелепом жесте взъерошил волосы. Уходить не хотелось. Очень не хотелось.       ‒ Ступайте, Ризли.       ‒ Ладно, ‒ тот продолжал по-влюбленному глупо улыбаться ему. Он сделал шаг назад, всё ещё оставаясь в поле зрения Нёвиллета и не сводя с него взгляда. ‒ До свидания, месье.       ‒ До свидания, капитан, ‒ откликнулся Нёвиллет.       За окном шумел осенний ветер, в фонографе тихо потрескивала пластинка. Когда шаги Ризли затихли, Нёвиллет снял очки и провел рукой по лицу.       ‒ Надо же, за весь разговор ни одной ехидной фразы, ‒ пробормотал он, отчего-то улыбаясь.

***

      Индивидуальная съемка, хвала небесам, осталась позади, и теперь всю команду выгнали на лёд для динамичных кадров в родной стихии. В центре этого хаоса стоял Кавех ‒ настоящий дирижёр, управляющий симфонией из вспышек, поз и выстроенных в не слишком ровные ряды хоккеистов. Его уверенные команды рассекали гул голосов, и, к удивлению Ризли, все подчинялись ему беспрекословно ‒ почти так же, как если бы перед ними стоял сам тренер Пьеро. Тот, впрочем, предпочёл остаться в стороне, переложив всю организационную головную боль на плечи своего капитана.       Сплетники Итто и Аякс уже успели шепнуть Ризли краткое досье на блондинистого помощника президента студсовета: архитектор, бывший сосед Нёвиллета, человек с репутацией ветреника, но при этом ‒ по неясным причинам ‒ наделённый властью студсоветского управленца.       Информация заставила Ризли задуматься. Не из-за самого Кавеха ‒ на деле тот и вправду был эффективен. Его занимала логика Нёвиллета: по каким критериям тот подбирал своё окружение? И почему Ризли в эти критерии не вписывался? Не дотягивал? Или дело было в чём-то совсем другом?       Размышления его регулярно прерывал сам Кавех, то и дело призывая его занять место рядом и помочь обуздать неуправляемую толпу во имя искусства ‒ нужно было отснять несколько эффектных видео для матчевых заставок и социальных сетей. К счастью для Ризли, парни, вымотанные многочасовой съёмкой, были готовы на всё, лишь бы этот кошмар скорее закончился. Даже самые буйные неожиданно открыли в себе покладистость и дисциплину.       Но один человек вызывал у Ризли больше сочувствия, чем даже он сам. Хайтам.       Он не выглядел испуганным ‒ скорее, сперва раздражённым, а потом и вовсе парализованным, будто лёд сковал и его коньки, и волю к жизни. Его дискомфорт был настолько очевиден, что это видели все ‒ и фотографы, и игроки ‒ и от всеобщего сочувствия ему становилось только хуже.       Кавех, чьё всевидящее око мгновенно улавливало любую фальшь в позе или выражении лица, не мог этого не заметить. Ризли внутренне молился, чтобы тот не сорвался на Хайтама так же, как на других: «Подбородок выше!», «Взгляд увереннее!», «Тебе что, штырь в задницу вставили? Улыбнись!» Но к облегчению Ризли, Кавех лишь украдкой поглядывал на вратаря, не говоря ни слова.       Вместо этого он подошёл к капитану и заговорил вполголоса, чтобы слышал только он:       ‒ Оставь мне вратаря и одного, кто к нему ближе всех на играх. А остальных займи чем-нибудь. Только аккуратно, чтобы Хайтам не подумал, что это из-за него.       ‒ Я тебе что, клоун? ‒ откликнулся уже порядком уставший от всей этой суеты Ризли.       ‒ Разрешу взять помощника на интервью. Выбирай самого болтливого и жадного до внимания.       Ризли долго не думал.       ‒ Так, мужики! ‒ громко скомандовал он. ‒ Пока Тома с Хайтамом снимаются, чтобы не мельтешить перед камерой, идём разминаться у противоположных ворот! Итто в раме! Кто забьёт больше шайб ‒ тому я проставляюсь пивом!       ‒ Думаешь, я не сыграю на ноль? ‒ оскорбился проезжающий мимо Итто и крутанул клюшкой так ловко, что та чуть не выпала из рук.       ‒ С остальными ‒ может и сыграешь, ‒ ухмыльнулся Ризли. ‒ Но я-то тоже в деле.       Никто так и не понял, что именно сделал Кавех, чтобы Хайтам перестал стоять, будто его вспышками камер собираются расстрелять в упор. Но факт оставался фактом: фотографии вышли на удивление хорошими. Хладнокровие, с которым Хайтам обычно защищал ворота, отразилось и в кадре. Само равнодушие во плоти, и при этом выглядел так, будто всю жизнь позировал для спортивных журналов. Магия? Или просто Кавех. Скорее второе.              У Ризли тоже всё вышло недурно ‒ по крайней мере, так сказали фотографы, осмелившиеся сделать ему комплимент. Но ему было плевать. Ризли вообще было начхать, как он выйдет на фото. Профайл, статья, обложка таблоида? Пусть этим живут те, кто мечтает о славе. Лёд всё расставит по местам.       Нет, медиа ‒ это не его поле боя. Скорее ‒ Итто или Аякса, что позировали так, словно борются за титул «самого сексуального хоккеиста года». Или павлина Кэйи, который при виде камеры тут же начинал заигрывать с объективом и, если потребуется, напевать что-то журналистам своим ласковым голосом.       Так что, когда фотосессия наконец закончилась, и команда начала потихоньку расходиться, Ризли, которому предстояло идти на интервью, за шиворот выцепил из толпы именно его ‒ идеально ухоженного, уверенного, сияющего, словно он пришёл не на съёмку хоккейной команды, а на красную дорожку.       ‒ Ты у Нёвиллета кто вообще? И швец, и жнец? ‒ прокомментировал Ризли тот факт, что напротив них с Кэйей, уже закончивших перепираться на тему того, что Альберих не обязан помогать новоиспеченному капитану, кресло интервьюера занял не кто иной, как… Кавех.       ‒ Ценный сотрудник, ‒ Кавех развёл руками и зашуршал бумагами с вопросами. К ужасу Ризли их оказалось много, очень много. ‒ Президент никому не доверяет, ‒ продолжал Кавех. ‒ А уж такое важное дело, как интервьюирование капитана хоккейной команды и… ‒ он с деланной учтивостью кивнул Кэйе ‒ …экс-капитана, он и подавно был готов поручить только самому себе.       Ризли подумал, что единственное интервью, на которое он бы несся по доброй воле сам могло выглядеть бы именно так.       ‒ Давайте так, ‒ продолжил Кавех, откидываясь назад в кресле ‒ они заняли одну из вип-лож на третьем этаже ледовой арены. ‒ Расслабьтесь. Я не пресса, я здесь не за сенсацией. После предстоящей игры на вас бросится столько журналистов, что вы будете молиться об эвакуации, так что приберегите силы на то, чтобы отбиваться от них, а не от меня. ‒ Кавех перевёл взгляд с бумаги на Ризли. ‒ Начнём с простого. Капитан, ‒ он специально выделил слово, ‒ как вы оцениваете готовность команды к предстоящему матчу?       ‒ Честно? ‒ Ризли мрачно хмыкнул. ‒ Если нас сейчас запереть в одной комнате ещё часа на два, мы выйдем на лёд и разорвём соперника чисто на накопленной ярости.       Кавех заулыбался, Кэйе тоже неожиданно ответ Ризли понравился.       ‒ А что ещё поднимает боевой дух волков, кроме общей на всех ненависти к маркетинговым манипуляциям? ‒ уточнил он, аккуратно выводя Ризли на искренность.       Ризли замолчал. Потёр шею. Вздохнул ‒ не театрально, а скорее настраиваясь и напоминая себе: если он собирается играть профессионально, то общаться с прессой, хочет он того или нет, всё-таки придётся. И это интервью для университетского форума ‒ всего лишь маленькая репетиция журналистских нападок, ожидающих его впереди.       ‒ Думаю… ‒ начал он, тщательно подбирая слова, способные передать его мысли. ‒ Когда ты выходишь на лёд и знаешь, что позади ‒ твои люди, которые впахивали с тобой бок о бок ради этого момента. Которые могут быть мудаками, могут бесить, могут даже в морду тебе дать, но они твои. И если на тебя полезут, они встанут за тебя не потому что обязаны, а потому что мы ‒ команда. Вот это и не дает раскиснуть: чувство, что ты не один.       Кавех кивнул, подтверждая: этот ответ точно попадёт в статью.       ‒ Красиво сказано, капитан. Бьюсь об заклад, команда прольёт слезу на этом моменте.       ‒ Они уже плачут от счастья, что фотосессия закончилась, ‒ пробормотал Ризли.       ‒ Что ж, мужчинам иногда полезно выпустить пар не только кулаками. ‒ Кавех широким жестом перелистнул бумаги: ‒ Ладно, перейдём к командной динамике. Ризли, как вы с тренером решаете тактические разногласия?       ‒ Молча сверлят друг друга взглядом, ‒ тут же вставил Кэйа.       ‒ Никого я не сверлю…       ‒ Ты просто со стороны себя не видел. Особенно вчера, когда он на тебя орал.       «Десятый, тебе идет прямой бросок под синюю линию! КАКОГО ХЕРА ОН У ТЕБЯ КАК ПЕСОК СКВОЗЬ РУКИ ПРОСАЧИВАЕТСЯ?!» ‒ Ризли как сейчас слышал оглушительный рёв тренера.       Вчера капитан был не слишком внимателен на льду, но отнюдь не по собственной глупости. Во-первых, после разговора с Нёвиллетом его нехило так размазало, однако он сумел собрать себя даже после того, как сполна получил за опоздание. Во-вторых, во второй половине тренировки за каким-то хреном на каток вдруг заявился предмет его душевных терзаний собственной персоной в сопровождении того же Кавеха. Видимо, примерялись по поводу фотосессии. Вот Ризли, застигнутый врасплох и зачарованный блеском длинных серебристых волос, собранных в хвост, пропустил важный пас в решающий момент. Пас этот был ни от кого иного, как от Кэйи, поэтому ему было вдвойне веселее сейчас об этом Ризли напоминать.       «Петух», ‒ мысленно процедил Ризли, глядя, как Кэйа крайне довольный собой откинулся в кресле.       Капитан уже собрался отражать следующую волну журналистских каверз, но Кавех, к его немалому облегчению, свернул в сторону, где его подопытный чувствовал себя как дома. Они наконец-то заговорили о хоккее.       Кавех задавал вопросы точечно, не по-журналистски поверхностно, а с погружением, которого Ризли от него, признаться, особо и не ждал. Он спрашивал о корректном перестроении в зоне соперника, о роли защитников при смене темпа игры, о том, как волки собираются адаптироваться под новые связки и тактики.       Ризли в кои-то веки вынырнул из косноязычной ямы и отвечал уверенно, но без пафоса, словно это не интервью вовсе, а обычный разбор в раздевалке. Разве что, без тренерского мата и вычурных метафор в адрес игроков. Он говорил про вынужденную агрессию при столкновениях у бортов, про необходимость резких смен флангов, про важность гибкости центра, и даже про то, что если они перестанут устраивать кучу-малу у своих же ворот со своими же, у команды в принципе даже будут шансы на победу.       Кэйа тоже не оставался статистом в этом разговоре ‒ Кавех то и дело переводил стрелки на него, проверяя, справится ли ассистент капитана с вопросами без подготовки. И тот справлялся. Более того ‒ наслаждался этим процессом.       ‒ То есть ты считаешь, что команда сможет держать высокий темп все три периода? ‒ уточнил Кавех у Кэйи.       ‒ С нашей текущей физподготовкой ‒ без сомнения, ‒ уверенно отозвался тот. ‒ Мы в отличной форме, мы готовы рвать всех в клочья.       Ризли скосил на него взгляд. Уверенность Кэйи звучала красиво, но он скептически относился к этому заявлению, однако комментировать не стал. Честно говоря, команда и так держалась на святом духе, а из-за постоянных придирок Пьеро, всем казалось, что они по своим навыкам находятся где-то на уровне дна. Ничего не менялось, кроме копящейся и копящейся усталости, злости на капитана, который непонятно за какие заслуги капитан, на тренера, который регулярно смешивает их с грязью, друг на друга за криво поданные пасы, на самих себя, потому что… какого хрена это тело не выдерживает предельные нагрузки?       И Ризли чувствовал то же самое, что и остальные. Вот только он это состояние уже проживал и знал, что рано или поздно организм адаптируется. Ему это было знакомо, потому что его отец гонял юниорскую команду плюс-минус по такому же принципу. Только там ещё и клюшкой могло прилететь для полной ясности момента.       Но остальные были в стрессе, как моральном, так и физическом. И, наверное, уверенная сладкая ложь бывшего капитана ‒ о том, что всё под контролем, что они в отличной форме, что всё идёт по плану ‒ им сейчас была куда нужнее трезвого реализма Ризли. Но если Кэйа способен красиво слукавить во имя великого, то Ризли просто не мог позволить себе такую роскошь. Значит, он должен был найти иной способ, как поднять боевой дух команды.       Слушая, как Кэйа легко и складно стелет, Ризли понимал, что притащить его сюда с собой было гениальным решением. И внешность располагающая, и язык подвешен, и ведет он себя как человек, которому всё нипочём ‒ ну просто идеальный медийный щит.       И вот в его голове уже созрел отличный план: а что если отправлять Кэйю на все интервью, а самому выходить под вспышки только когда совсем прижмёт?       Но мысль едва успела оформиться, как трезвый разум тут же её завернул:       Серьёзно, Ризли? Думаешь, они отстанут от тебя, если подкинуть им Кэйю? Хер там. Им нужен ты ‒ чтобы копаться в тебе, выворачивать тебя наизнанку, ловить на паузах, ждать, когда у тебя дёрнется глаз от их лезущих под кожу вопросов. Капитан ‒ это всегда лакомый кусок для прессы. Остальные ‒ пресный гарнир.       ‒ Отлично, ‒ подытожил Кавех, когда блок вопросов про тактику, дисциплину и прочие безопасные технические темы был исчерпан. ‒ А теперь то, чего вы оба, наверное, опасались.       Кэйа не шелохнулся и оставался таким же расслабленным, а вот Ризли моментально напрягся, хоть виду и не подал. Глаза Кавеха хитро заблестели, и капитан почуял неладное. Неужели он оставил на десерт те самые вопросы?       ‒ У тебя, Кэйа, согласно нашим источникам, богатая и трагически романтичная предыстория, разбившая сердца многих фанатов, ‒ начал он.       «Как тактично он назвал его шлюхой», ‒ отметил Ризли про себя.       Любовные похождения Кэйи в команде ни для кого секретом не были. Ризли, конечно, не следил за статистикой, но поговаривали, что в прошлом сезоне тогда ещё действующий капитан Кэйа не провел ни одной ночи в одиночестве после матчей, как выездных, так и домашних. Ризли, конечно, тоже не мог назвать себя пуританином, но до Кэйи ему было очень далеко.       ‒ Я вдохновляю людей, что поделать, ‒ Кэйа обворожительно улыбнулся.       ‒ А вот с нашим капитаном, ‒ Кавех повернулся к Ризли, ‒ всё куда интереснее. Потому что весь универ гадает: какой счастливице досталась такая красота?       Ризли молчал, словно в рот воды набрал. Выглядело это со стороны как выдержка, но на деле он мысленно твердил себе, что все происходящее ‒ это лишь прессинг во время матча: нельзя показывать слабость, иначе продавят.       ‒ Ты постоянно на виду ‒ на льду, на трансляциях, скоро, глядишь, и на рекламных баннерах появишься, ‒ Кавех кивнул на спонсорскую футболку Ризли. ‒ А вот с кем ты вне льда ‒ загадка, терзающая умы множества болельщиков. Ты не ходишь на вечеринки, ни с кем не держишься за руку прилюдно, не замечен в романах. Сам понимаешь ‒ для медиа это уже само по себе подозрительно.       ‒ Потому что он слишком занят самим хоккеем, вместо того, чтобы наслаждаться побочными бонусами, ‒ неожиданно пришёл на помощь Кэйа. ‒ Боюсь, что его единственные планы на будущее ‒ это количество хет-триков, которые он собирается забить в сезоне.       Ризли бесшумно выдохнул. Здесь он мог сказать Кэйе спасибо, ибо тот со своим желанием уколоть конкурента подоспел как нельзя вовремя.       ‒ Значит, всё-таки секрет? ‒ не унимался Кавех. ‒ Или просто пока никто достойный не попался?       Ризли не был наивным ‒ он давно знал, что этот вопрос будет звучать снова и снова. Никто из спортсменов-родителей его об этом не предупреждал, но он видел, как они живут: как бережно охраняют личную жизнь, как держат прессу на расстоянии. Именно благодаря этому и он, и Оророн выросли в нормальной обстановке, а не под светом софитов, и могли быть просто детьми ‒ пусть и с поправкой на то, что оба были усыновлены и многое пережили до того, как попали к своим звёздным родителям. Но их детство было нормальным, деревенским, без культов славы и папарацци под окнами.       Для себя и человека, который захочет разделить с ним жизнь, Ризли хотел того же ‒ спокойной жизни в стенах собственного дома, где его партнер и семья будут чувствовать себя в безопасности. Вот только эту границу, что не позволено переступить никому чужому, нужно выстраивать не тогда, когда станет поздно, а сейчас, в начале карьеры. Ризли прекрасно понимал, что заявления, подобные тому, которое он собирался озвучить, могли стать громче любого скандала. Но он был готов заплатить эту цену.       ‒ Люди обожают строить теории. Я не против ‒ это экономит время, мне не приходится никому ничего объяснять. Нравится ‒ пусть гадают. Они счастливы, я свободен. Баланс, ‒ произнёс он самым что ни на есть непринужденным тоном, внезапно излучая расслабленность не менее правдоподобную, чем у Кэйи рядом. Но в следующее мгновение в его взгляде что-то изменилось, и в голосе прозвучала сталь: ‒ Я играю в хоккей, а не участвую в реалити-шоу. Если кому-то нужны сплетни ‒ пульт в руки, каналов полно.              Вернувшись в свою комнату после интервью, Ризли чувствовал себя выжатым едва ли не сильнее, чем после скоростно-силовой тренировки. Хотя нет ‒ моральная усталость всегда хуже, чем забитые мышцы. От неё не отдохнёшь под горячим душем или при помощи сна.       Он был рад, по-настоящему рад, что этот день наконец закончился. С облегчением стянул с себя треклятую спонсорскую футболку и зашвырнул её в корзину для белья.       Перед тем как разойтись, Кавех ещё раз провел инструктаж: в каких случаях команда обязана носить фирменные футболки, под каким углом стоять к камерам, чтобы было видно логотип.       Когда Кэйа покинул ложу, Ризли задержался. Весь разговор с Кавехом крутился у него в голове, но один не озвученный в интервью вопрос так и не давал покоя.       ‒ Почему ты ни разу не спросил про моего отца? ‒ поинтересовался Ризли, даже не удосужившись скрыть подозрительность в тоне. ‒ Обычно все начинают с этого.       Кавех пожал плечами и буднично ответил:       ‒ Я хотел, но Нёвиллет запретил.       Нёвиллет… Опять Нёвиллет. Везде Нёвиллет.       На литературе ‒ Нёвиллет. На собраниях ‒ Нёвиллет. На вечеринке в честь первого проигранного матча ‒ тоже Нёвиллет. Даже вчера, на катке, где он вообще не должен был появляться, ‒ снова Нёвиллет.       Он захватил мысли Ризли быстро и без лишнего шума за какие-то считанные недели. И ведь Ризли не вспоминал о нём намеренно. Не было никакого «о, вот сейчас самое время подумать о том, сколько раз длина этих роскошных волос позволит намотать его хвост на мой кулак». Нет, это происходило само собой, автоматически. Ризли мог корпеть над высшей математикой и вдруг задуматься: «Так, если длина его волос примерно метр, а обхват моей ладони около двадцати пяти сантиметров…»       После таких размышлений приходилось срочно переводить фокус внимания и успокаиваться, потому что разум Ризли не только считал, но и рисовал, подкидывая ему подробные, красочные картины того, как он подкрепляет свои расчёты практикой.       Но сейчас, стоя под горячим душем и вспоминая ответ Кавеха, Ризли на удивление думал вовсе не о пошлостях. Его волновало, почему Нёвиллет сделал это? Почему он велел вычеркнуть вопросы про его, Ризли, отца? Пожалел, решив, что это слишком больное место? Или посчитал такие провокации дешёвыми и не подходящими для университетсткого форума? Или в этом было скрыто что-то еще? Может, какой собственный опыт? Или же, проверяя вопросы для интервью, он просто следовал законам гармонии между сутью и провокацией? Ведь он пусть и исключил тему отца, но оставил вопросы про личную жизнь. Почему именно их? Хотел посмотреть, как он выкрутится? Проверял границы? Или, может… после их разговора ему действительно стало интересно узнать правду?       Чёрт, Ризли надо меньше думать. А то так он скоро напридумывает себе драму, интригу, судьбу и тайную связь, а на деле… На деле всё, скорее всего, довольно прозаично: Нёвиллет по диагонали пробежался по вопросам, вычеркнул что-то наугад и пошёл дальше по своим делам.       А, может, и вовсе не он. Может, всё переправила его блондиночка, пока он пил свой чай из фарфоровой чашки, которая наверняка стоит дороже, чем вся хоккейная экипировка Ризли.       И вообще ‒ чего он привязался? Нёвиллету наплевать на него. Абсолютно фиолетово. Он ведь даже не смотрит в его сторону лишний раз. Ни тогда, на собрании, ни вчера, на катке. Он удостаивает его взглядами порционно и строго по делу. Как человек Ризли ему не интересен.       И в это почти верилось...       Почти. Потому что, да, смотрел он редко ‒ можно по пальцам пересчитать все те разы, когда Ризли ловил на себе его взгляд. Но если всё-таки смотрел… Если этот проникновенный лиловый взгляд всё же задерживался на нём хоть на секунду ‒ у Ризли внутри всё морским узлом завязывалось.       И это уже было не про фантазии, не про «напридумывал и накрутил». Он в такие моменты вообще не успевал ничего подумать, пока его медленно, но верно, абсолютно прицельно прожигали насквозь.       После долгого, медитативного душа Ризли, наконец, выбрался, натянул треники, футболку и рухнул на постель. Аякса, как обычно, где-то носило ‒ кажется, Ризли мельком видел его в общей гостиной по пути в комнату. И к счастью: редкие моменты полной тишины были для Ризли дороже золота.       При свете одного только прикроватного бра, он сначала проверил электронную почту, где отправил в корзину несколько писем с щедрыми приглашениями перевестись в другие университеты, видимо, присланные в расчёте на то, что он захочет сбежать от тирании Пьеро. Закончив с почтой, принялся проверять чаты.       Сначала семейный, где Оророн хвастался фотографиями урожая нового сорта томатов, которые он вырастил. Разумеется, отовсюду сыпались восторги, а от отца ‒ его коронный стикер с большим пальцем. Ризли заметил на фото с томатами и друга Оророна (точнее, как он себя называл ‒ «кента») Ифу и его верного пса ‒ Какуку.       Ифа в жизни их семьи возник внезапно: Оророн просто однажды привёл его домой, как дети приносят с улицы котёнка с фразой «он теперь наш». И с тех пор пацан действительно бывал у них слишком часто, чтобы называться просто гостем, и достаточно часто, чтобы казаться членом семьи.       Прочитав все сообщения в домашнем чате, кинув парочку смайлов Оророну с его томатами и отписавшись в спорткомитете, Ризли привычно пролистывал список диалогов вниз, проверяя, никого ли не пропустил, как взгляд зацепился за знакомое имя. Точнее ‒ за прозвище, которое он сам же ему и дал: «Месье». Рядом с ним, на круглой иконке, теперь красовалось фото. Ризли готов был поклясться, что раньше там ничего не было. Президент, хоть и писал ему пару раз исключительно по делу, в контакты, видимо, не добавлял. А теперь, раз фото появилось, значит… добавил?       Дрожащим пальцем Ризли нажал на иконку ‒ изображение развернулось.       На нём был Нёвиллет ‒ он сидел спиной к камере на краю спортивного бассейна, широкий размах спины внушал благоговение, голова повернута в профиль, демонстрируя острый нос с совсем легкой почти незаметной горбинкой, длинные волосы собраны в низкий тугой пучок. Одна рука была скрыта, во второй ‒ плавательная шапочка и очки.       Ризли вспомнил слова Нёвиллета о том, что стометровку он проплывёт быстрее раза в два, и сделал про себя отметку: кажется, он действительно любит плавать.       Заметив, что фото не одно, Ризли пролистнул дальше. Однако второе так же было сделано в бассейне, только на этот раз Нёвиллет был запечатлен, стартующим с бортика в воду, словно на соревнованиях по плаванию. На третьем фото Ризли убедился, что не «словно на соревнованиях», а действительно на соревнованиях, ибо на нём Нёвиллет был запечатлён на пьедестале с медалью и кубком за первое место.       Ризли исправил предыдущую пометку на: он не просто любит плавать, он соревнуется. И тут уже всё становилось на свои места ‒ заявление Нёвиллета и так не выглядело голословным, а сейчас тем более.       Четвёртое фото, сделанное во время заплыва на каком-то крупном чемпионате, окончательно подтвердило: да, Нёвиллет точно проплывёт стометровку быстрее Ризли, потому что он ‒ профессиональный пловец.       Пятое и шестое только закрепили сей вывод.       Ощутив внезапный прилив энергии, Ризли подорвался с кровати, уселся за стол и раскрыл ноутбук. Открыв поисковик, он без зазрения совести загуглил имя Нёвиллета в контексте плавания. И так как имя это было редким по природе своей, всемирная сеть выдала ему результаты сразу же непосредственно о том, о ком нужно.       ‒ Нёвиллет де Фонтейн, двадцать три года, ‒ прочитал вслух Ризли и усмехнулся: ‒ Судя по фамилии, и правда француз.       Специализировался этот француз на кроле, баттерфляе и комплексных дистанциях. И в достижениях у него значились многократные победы в региональных чемпионатах среди юниоров, он также был двукратным призёром национального юниорского первенства, оба раза взяв золото. Помимо этого Нёвиллет прошёл отбор на юниорский чемпионат мира по плаванию, а также числился в списках перспективных спортсменов в олимпийскую сборную.       ‒ Нихрена себе, ‒ присвистнул Ризли, пробегая глазами по внушительному списку достижений. Ему не верилось, что он учится в одном заведении с кем-то вроде него ‒ выпускником элитной частной школы, с послужным списком длиной в классический роман. Как вообще его занесло в эту глушь, да ещё и на другом конце страны? Боги, ведь он живёт аж на восточном побережье, а университет ‒ на западном.       Однако вдруг ни с того ни с сего спортивная биография Нёвиллета резко обрывалась. Последние результаты датировались концом выпускного года старшей школы. После этого ‒ никаких стартов, ни одного протокола, ни одной новости о продолжении карьеры, ни интервью, ни публикаций о причине ухода. Ризли примерно представлял уровень шума, поднявшегося после исчезновения с радаров столь перспективного национального достояния. Конфликт? Здоровье? Скандал? Вот только ни одна из теорий, походу, так и не подтвердилась ‒ по крайней мере Ризли на этот счёт, как ни искал, так ничего и не нашёл.       Фамилии Нёвиллета не значилось ни в одной университетской лиге, ни в NCAA, ни в любом другом дивизионе. Человек с таким бэкграундом обязан был плавать при универе. Но он ‒ нет.       В кампусных медиа не значилось ни слова о том, что он вообще когда-то был спортсменом. Остались только старые протоколы, архивные фото, видео и ощущение, словно кто-то проследил, чтобы больше нигде не было ни единого лишнего напоминания о его спортивной карьере.       Постойте… Видео?!       Пальцы сами нажали на вкладку «Видеоархив/финал (18 лет)».       Первое видео ‒ старт. Нёвиллет на дорожке, в белой шапочке и очках (и плавках, но Ризли старался не разглядывать уж слишком пристально), стоит на тумбе, замерев как статуя, полностью сосредоточенный и готовый к прыжку. Ризли словил себя на мысли, что даже по его стартовой позе видно ‒ он победил ещё до погружения.       Прозвучала сигнальная сирена ‒ и Нёвиллет чисто ушёл под воду, проваливаясь в неё без малейшего всплеска. Камера снимала вдоль дорожек, охватывая нескольких спортсменов разом: остальные пловцы работали как люди; он же ‒ как машина. Сильные руки рассекали воду уверенно, в идеальном ритме ‒ ни одного дефектного движения. И при этом в каждом махе и гребке чувствовалась стальная, сдержанная ярость. В его плавании было то, ради чего спортсмены умирают на тренировках: техничность, от которой мурашки по коже.       На втором видео было запечатлено награждение. Тот же холодный профиль, мокрые волосы, чуть покосившаяся золотая медаль на шее, кубок в руках… и ни грамма эмоций. Ни улыбки, ни даже попытки её изобразить. Как будто победа ‒ не событие, а запись в чек-листе: «сделано».       А может быть, он всё ещё в воде, всё ещё борется за победу… Ризли по себе знал это ощущение, когда ты побеждаешь, тебя обнимают, поздравляют, а ты головой ещё на льду, ещё ведешь шайбу к воротам противника.       И если быть честным, то, наверное, человек, который побеждает так ‒ может позволить себе уйти молча, не объясняя никому и ничего. Он сделал всё, чтобы выжечь себе характер и репутацию безоговорочными победами, а потом просто выключил свет и ушёл.       Ризли пересмотрел старт ещё раз. И ещё. И ещё. Как на повторе гонял любимые моменты хоккейных мачтей кумиров и всё не мог перестать думать:       Я хочу знать, куда он дел эту ярость.       Дверь пискнула и в следующий же миг с грохотом ударилась о стену ‒ Аякс ворвался в комнату, как всегда без стука. Ризли дёрнулся и захлопнул крышку ноутбука с такой скоростью, словно смотрел не спортивный архив, а очень специфическую категорию «18+».       Аякс замер, приподнял бровь, уголок рта пополз вверх с самым красноречивым выражением. Он театрально прикрыл глаза рукой и попятился назад:       ‒ Понял-принял. Я, значит, это… загляну попозже. Завершай там… свои ритуалы.       ‒ Да я не… ‒ начал Ризли, но договорить не успел.       Дверь уже захлопнулась, и по коридору удалялись шаги человека, свято уверенного, что застал друга в самый интимный момент.       Ризли шумно выдохнул и снова открыл крышку ноутбука. На экране застыл стоп-кадр: Нёвиллет выбирается из бассейна, вода струится по плечам, мышцы под кожей выглядят как живая геометрия. Ризли оглядел всё это и машинально провёл языком по кромке верхних зубов.       ‒ Ну… Если подумать, ‒ пробормотал он, ‒ почти порно, да.