Зоны ответственности

      Нёвиллет откинулся на спинку кресла и подрагивающими пальцами заправил за ухо непослушную прядь волос. Только что он выпроводил очередного просителя с факультета журналистики ‒ напористого, громогласного и свято уверенного, что мир обязан аплодировать ему стоя. Ох уж эти непризнанные гении…       Тот был возмущён тем, что интервью капитана университетской сборной по хоккею поручили не профессионалу вроде него, а дилетанту ‒ какому-то архитектору, который, по его мнению, едва ли мог связать пару слов. Нёвиллет же считал наоборот: Кавех не просто был способен связывать слова между собой ‒ он делал это с виртуозностью маэстро. И пусть иногда его заносило, Нёвиллет знал, что может ему доверять. Доверять, что он справится блестяще, не переступив границ дозволенного.       Помимо жалоб Нёвиллетов проситель требовал расширить финансирование студенческого медиа-центра и немедленно выдать деньги на новый цикл репортажей, хотя бюджет студсовета уже трещал по швам. Нёвиллет вежливо, но довольно доходчиво объяснил, что лишних средств нет, и предложил перераспределить уже выделенные. Проситель оскорбился, заявил, что этот студсовет (без сомнения имея в виду студсовет под руководством непосредственно Нёвиллета) душит свободу слова, и ушёл, громко хлопнув дверью и оставляя президента в одиночестве смаковать горчащее послевкусие от бессмысленного спора ‒ самого распространенного вида споров, в которых, если так посмотреть, истина зачинщику толком была не нужна.       На столе перед Нёвиллетом аккуратными стопками лежали рассортированные бумаги, учебники по юриспруденции были раскрыты на главах о составах преступлений ‒ после обеда ему предстояла пара по уголовному праву, к которой следовало хорошенько подготовиться. Но мысли намертво завязли в паутине бюрократии и навалившейся моральной усталости.       Сознавая о том, что его продуктивность достигла нулевой отметки, он решил прибегнуть к допингу. Поднялся и направился к мини-кухне, находящейся в углу комнаты, где стояла блестящая хромированная кофемашина ‒ коллективная покупка подчинённых (ну, как подчинённых ‒ Навии и Кавеха), в которую он сам тоже вложился. Аромат свежемолотых зёрен, ценителем которого Нёвиллет особо не был, сегодня знаменовал спасение его работоспособности.       Когда с шипением и паром аппарат выдал порцию эспрессо, президент студсовета с чашкой в руке подошёл к панорамному окну, за которым раскинулось футбольное поле, на удивление не безмолвное, даже несмотря на разгар осени ‒ на искусственном газоне кипела бурная футбольная баталия. Разноцветные вспышки футболок мелькали на фоне неестественно зеленой в это время года травы. Несмотря на прохладу и порывистый ветер, гонявший по полю опавшие листья, игра шла с нешуточным азартом. А на трибунах, вопреки логике и погоде, толпилось подозрительно много девушек, чьи возбуждённые возгласы время от времени долетали даже через стеклопакет.       Взгляд Нёвиллета скользнул по игрокам и вдруг замер. Мозг, настроенный на выявление закономерностей, мгновенно сложил разрозненные детали в чёткую картину. Это была не просто стандартная тренировка университетских футболистов, нет. Здесь присутствовали две команды ‒ футболисты против… хоккеистов?!       До него давно доходили слухи об их вечном, едва ли не сакральном противостоянии, о спорах на тему того, чей спорт требует большей выносливости, силы и мастерства. Неужели этот извечный конфликт вылился в столь примитивную, пусть и азартную, форму выяснения отношений?       Но тут его взгляд выхватил из пёстрой толпы одну очень приметную фигуру. Этот человек был отчетливо различим даже в несвойственной ему стихии ‒ без джерси с номером десять, без клюшки в руке, но его мощные, собранные движения и взрывные ускорения были несомненно теми же, что и на льду. Он владел мячом с поразительной ловкостью и обводил соперников с такой же уверенностью, с какой обыгрывал защитников и нападающих противника во время хоккейных матчей.       И странное дело ‒ Нёвиллет, всегда считавший спорт вроде футбола занятием малоинтересным, не смог оторваться от этого зрелища и позволил себе роскошь наблюдения. Он застыл у окна, словно перед полотном мастера, где главным персонажем был один небезызвестный стремительный силуэт.       Помимо профессиональных занятий плаванием, в его прошлом, в безликих стенах чопорной частной школы, были и другие моменты: послеобеденные футбольные матчи с другими мальчишками. Никакого высокомерия, никакого хвастовства своим происхождением, никаких барьеров: просто игра по всем правилам, азарт и редкие для Нёвиллета моменты, когда его не сторонились. Он был спортсменом, пусть и пловцом, и играл на любительском уровне достаточно хорошо, чтобы его охотно брали в команду.       И если он что-то понимал в футболе, то сейчас мог с уверенностью признать: будь у Ризли другая судьба, он бы преуспел и на футбольном поле. Это было даже немного возмутительно, потому что… да что этому парню вообще неподвластно?!       Однако оказалось любопытно наблюдать не только за игрой, но и за тем, как Ризли удерживал от хаоса свою разношёрстную команду хоккеистов, для которых футбольный мяч являлся едва ли не вражеским артефактом. Он метался по полю, одновременно с этим указывая, жестикулируя, организуя атаки и перестроения.       Стекло неплохо глушило все звуки, превращая бурлящий матч в немое кино. Но тут и слышать не нужно, чтобы знать наверняка: координировал действия своих парней Ризли отборным, не оставляющим места для недопонимания, матом.       И они его слушались. Не беспрекословно, но всё же.       ‒ Ах, так это тимбилдинг, ‒ пробормотал Нёвиллет, поднеся к губам чашку и делая глоток кофе, но не отрывая взгляда от игры. Наблюдение внезапно стало самым увлекательным делом за весь этот едва успевший начаться, но уже осточертевший день.       Футболисты, безусловно, играли хорошо ‒ они были профессионалами в своем деле: их движения ‒ отшлифованы, пасы ‒ точны, а тактика ‒ продумана. Однако, даже несмотря на то, что хоккеисты явно уступали им в технике, они играли с какой-то бесшабашной лёгкостью, словно им было абсолютно всё равно на результат. Да и выглядели они как люди, которые просто собрались во дворе погонять мяч в удовольствие.       «Ну да, ‒ усмехнулся Нёвиллет, ‒ даже если они проиграют, то просто устроят мордобой в качестве реванша прямо здесь. Не вызывать же футболистов на лёд? Там они слишком лёгкая добыча, а это скучно».       Внезапно по трибунам прокатился дружный, протяжный вздох, больше похожий на коллективный стон. Нёвиллет нахмурился, его взгляд инстинктивно зашарил по полю в поисках причины. Кто-то упал? Поранился? Сцепился в драке?       Ах, нет. Всё оказалось куда прозаичнее. Просто Ризли стало слишком жарко.       Он стоял, повернувшись к трибунам спиной, и уже стягивал через голову футболку. Мышцы его спины и плеч играли под кожей, и солнечный свет золотом ложился на напряжённые линии торса. Нет, он был не единственным, кто разделся до пояса ‒ несколько его товарищей по команде и половина футболистов уже давно оголились, распалённые яростным противостоянием. Но почему-то Нёвиллет, как, впрочем, и подавляющее большинство зрительниц на трибунах, заметил и зафиксировал именно Ризли. Который теперь стоял, опершись ладонями на колени, его грудная клетка тяжело вздымалась, а капли пота скатывались по позвоночнику вниз.       Не сказать, что у Нёвиллета было настолько хорошее зрение, чтобы с такого расстояния это разглядеть, зато как назло оперативно подключившееся воображение вдруг заработало на максимум. Это было откровенно, дико и совершенно неприемлемо для вида из окна кабинета студсовета.       Нёвиллет не замечал за собой тяги к накачанным телам, к прессам, напоминающим стиральную доску, и к бицепсам, вызывающим опасение, что вместо объятий тебе подарят удушающий. Он, если честно, из-за своей вечной занятости до сих пор толком не понимал, что вообще могло ему нравиться.       Хотя, если чисто гипотетически посмотреть на Ризли…       Ладно, если отбросить предубеждения и подумать здраво, он как минимум хорошо сложен. И его фигура была не результатом тренировок ради формы, а скорее побочным бонусом функциональной силы, необходимой в его спорте. О, да, он несомненно был сильным ‒ в хоккее без этого никак. Но ещё он был не глуп ‒ Нёвиллет заглядывал в академические рейтинги и стабильно наблюдал его фамилию в первой сотне по успеваемости, и это с учётом постоянных разъездов из-за хоккейных матчей и изматывающих тренировок.       Было ещё кое-что, что не хотелось добавлять в список плюсов, но нельзя было не отметить: в ехидности и остроумии Ризли тоже преуспевал. Да и чувство юмора у него на месте.       Объективно он был хорош собой ‒ с этим невозможно спорить. А субъективно… Субъективно лучше о таком не задумываться.       Нёвиллет сделал ещё один глоток кофе, но горький вкус уже не воспринимался сознанием. Его внимание было приковано к одному конкретному игроку. То есть, конечно же, он наблюдал за общим ходом матча. Просто его взгляд почему-то постоянно возвращался именно к нему.       И Нёвиллету не было противно. Ни тот факт, что он, не отрываясь, разглядывает мужское тело, ни то, что это тело было покрыто испариной от физического напряжения. Ризли весь не был ему противен, скорее наоборот…       Мысль отозвалась в сознании тревожным эхом, и Нёвиллет внутренне отпрянул, отказываясь принять выводы, которые сам же сделал. Нет, он не мог себе в этом признаться. Это было бы слишком. Слишком иррационально, слишком неприемлемо, слишком… опасно.       Однако его взгляд, вопреки всем внутренним запретам, продолжал цепляться за эту фигуру на поле.       Похоже, игра достигла своего пика. После серии стремительных атак и отчаянных защит, мяч, наконец, влетел в ворота футболистов. Гол забил один из хоккейных нападающих, и по полю прокатилась волна ликования. Наверное, это не победный гол, и счёт всё ещё не в их пользу, но для этой разношёрстной команды, играющей ради забавы, это стало настоящим триумфом.       Парни с криками радости кинулись обниматься, толкаться, хлопать друг друга по мокрым спинам. Ризли был среди них, его лицо озарилось широкой улыбкой. Ликовала и толпа на трибунах, их восторженные восклицания сливались в единый гвалт.       Забивший мяч парень побежал к трибунам за водой, и Ризли последовал за ним. Подойдя к ограждению, он достал из груды брошенных рюкзаков бутылку, запрокинул голову ‒ и Нёвиллет смог разглядеть (или это было дело рук проклятого воображения?), как напрягаются мышцы на шее, как тонкая блестящая на солнце струйка воды скользит по линии подбородка, по шее и скрывается ложбинке между грудными мышцами. Напившись, Ризли поднёс к лицу скомканную футболку и вытер лоб и шею.       По всем законам логики Нёвиллет должен был испытать брезгливость: пот, чужая физиология ‒ слишком личное, чтобы на это смотреть. Но вместо ожидаемого холодного отстранения в груди что-то сжалось, затрудняя дыхание.       Однако это чувство не было похоже на надвигающуюся паническую атаку. Но вот чем тогда оно было…       Нёвиллет мгновенно оттолкнул от себя любые возможные объяснения, силой воли заставил лёгкие работать ровно и спокойно.       И тут произошло нечто, от чего это едва обретённое спокойствие не разбилось в прах. Ризли вдруг повернулся и посмотрел прямо в сторону окон кабинета студсовета. Не рассеянным взглядом, а целенаправленно, словно он всё это время знал ‒ или надеялся ‒ что оттуда за ним наблюдают. Словно он ждал кого-то конкретного.       Нёвиллет не отпрянул в сторону, не спрятался за занавеской, как трус. Он продолжал стоять у окна, прекрасно понимая, что Ризли его видит. Что Ризли знает. Знает, что он наблюдал за игрой. Наблюдал за ним.       Их взгляды встретились через расстояние. Ризли улыбнулся и отсалютовал президенту студсовета бутылкой с водой в руке. Сердце Нёвиллета совершило путь в пятки и обратно, но он поднял в ответ свою фарфоровую чашку с кофе, следуя неписаному кодексу приличий для нештатных ситуаций.       Стоило Ризли опустошить наполовину вторую бутылку, как Итто выхватил её у него из рук с нахальной ухмылкой.       ‒ Кому это ты тут воздушные поцелуи посылаешь, а? ‒ подначил он. ‒ Признавайся, у тебя там тайная поклонница на трибунах?       Ризли лишь усмехнулся, вытирая тыльной стороной ладони подбородок.       ‒ Нёвиллету, ‒ ответил он просто.       Итто подавился смехом, делая глоток, восприняв это как шутку.       Ризли бросил ещё один быстрый взгляд на окно студсовета, но там уже было пусто. Часы пробили полночь, и Нёвиллет превратился в тыкву. А жаль. Но факт оставался фактом: он стоял там и смотрел.       ‒ Давай, Ризли, шевелись! ‒ донёсся крик Томы с центра поля. ‒ Нам надо отыграться до начала пары!       Аякс, стоявший поодаль, лишь развёл руками, его голос прозвучал с отчаянием:       ‒ Это невозможно! Они ведут 9:3!       Ризли, уже на бегу возвращаясь на свою позицию, крикнул:       ‒ Если не сравняем счёт, то хотя бы напихаем столько, сколько успеем!       Игра возобновилась с новой силой. Крики и шум разнеслись по полю. Но даже несмотря на азарт и адреналин, Ризли снова и снова украдкой бросал взгляды на пустое окно, и на его губах играла счастливая улыбка.       Он смотрел на него. Он точно смотрел на него.       Нёвиллет не испарился как по волшебству, не спрятался под подоконником и не убежал в смущении. Наверное, он бы и дальше стоял, наблюдая, как хоккеисты выпускают пар накануне выездной серии игр. Наверное, он бы так и не приступил к заданиям по уголовному праву, забывшись, зачарованный… спортивным духом. Да, именно спортивным духом, разумеется. Если бы не Кавех, влетевший в кабинет студсовета без стука. Он никогда не стучал. Интересно, аукнется ли это ему однажды?       ‒ Наш корабль переживает катастрофу в трёх актах, ‒ заявил Кавех на ходу. ‒ Сначала Хэллоуин, потом День рождения университета, а там, глядишь, уже и Рождество на носу. Одними праздниками и живем. И это не считая домашних хоккейных матчей и визита грантовых ревизоров!       ‒ И всё это ты организовываешь в одиночку, ‒ заметил Нёвиллет, всё ещё глядя на футбольное поле.       Кавех, подходя ближе, фыркнул:       ‒ Я не один, босс. Ты и Мармеладка меня никогда не бросаете.       Навия жутко бесилась, когда Кавех называл её так, но он не унимался. И в этом никогда не было издевки ‒ скорее, братская нежность. Но не без подтрунивания.       Кавех, наконец, проследил за взглядом Нёвиллета и спросил:       ‒ Что показывают?       Нёвиллет повернулся к нему.       ‒ Футболисты и хоккеисты меряются детородными органами.       Они вместе отошли от окна ‒ Нёвиллет занял своё место за рабочим столом, Кавех же с грацией сонного кота развалился на старом кожаном диване.       ‒ Как прошла фотосессия? ‒ спросил Нёвиллет, ставя чашку на стол и принимаясь за учебу.       ‒ О, замечательно! ‒ отозвался Кавех. ‒ С виду, конечно, не скажешь, но хоккеисты просто душки. Особенно один ‒ такой симпатичный, на фото просто как настоящая спортивная звезда вышел.       Нёвиллет принялся за конспекты и, не глядя на собеседника, невзначай уточнил:       ‒ Их капитан?       Кавех прищурился, внимательно всматриваясь в профиль Нёвиллета, который в свою очередь был всецело погружен в изучение теории. Ну, или делал вид ‒ доподлинно неизвестно.       ‒ Нет, ‒ сказал Кавех. ‒ Вратарь.       Возникла неловкая пауза, которую Нёвиллет проигнорировал со всем возможным достоинством.       Но Кавех был как виртуозом по созданию неловких ситуаций, так и гением их мгновенного сглаживания. Не выдерживая паузы, которая могла бы стать слишком красноречивой, он откинулся на спинку дивана и принялся рассуждать вслух, разговаривая скорее сам собой нежели с президентом:       ‒ Не могу определиться с костюмом на Хэллоуин, ‒ сообщил он. ‒ Человек-паук уже приелся, блестящего из «Сумерек» я отыгрывал на вечеринке в прошлом году… Может, что-то радикальное? Например, бюрократического супергероя: «Человека-Переутомление»?       Нёвиллет, пользуясь этим не требующим его участия монологом, погрузился в учёбу, хоть и сосредоточиться было сложно, очень сложно. Но причина крылась вовсе не в бубнящем помощнике, ибо ещё в прошлом году, когда они были соседями по комнате в общежитии, Нёвиллет прошёл суровую школу и натренировал способность сосредотачиваться под споры о видеоиграх и такие же пространные монологи Кавеха обо всём на свете. В общем и целом он был способен адаптироваться под любые условия. То есть почти под любые.       Учиться под аккомпанемент мыслей, упрямо возвращающихся к залитому осенним солнцем полю, к тому, как его собственное сердце совершило немыслимое сальто при виде улыбки, адресованной именно ему, ‒ к таким нечеловеческим условиям жизнь его не готовила. И уголовное право с его бесчувственными параграфами о составе преступления казалось сейчас невероятно далекой и скучной абстракцией по сравнению с реальностью, в которой Нёвиллет оказался по вине одного человека.       Он с силой сконцентрировался на тексте, заставляя себя вчитываться в каждое слово. Развалившийся на диване Кавех уткнулся в телефон ‒ решал организационные вопросы или просто переписывался, а может, с присущим ему любопытством просматривал соцсети того самого вратаря. Но их тихую идиллию прервал стук каблуков по каменному полу коридора.       Нёвиллет поднял голову от конспектов. Кавех оторвался от экрана. Они молча переглянулись, безошибочно узнав эту поступь. Вообще-то, они оба оказались здесь, в кабинете студсовета, в разгар учебного дня не просто так. Они кое-кого ждали.       Дверь распахнулась без церемоний, и на пороге возникла Навия.       ‒ Привет, мальчики! ‒ возвестила она, окидывая их сияющим взором.       Кавех тут же подхватил, привстав на локте:       ‒ Ну что, Мармеладка, привела нам свежее пополнение для рабского труда в теневом правительстве?       Навия с достоинством пропустила ненавистное прозвище мимо ушей.       ‒ А то! ‒ провозгласила она и торжествующе шагнула внутрь, жестом приглашая войти того, кто оставался за её спиной.       Вслед за ней в кабинет вошёл привлекательный парень с огненными волосами, собранными в хвост, и алыми глазами. Он был одет с иголочки, но не вычурно, что выдавало в нём человека, выросшего в достатке, но знающего цену деньгам. С лёгкой долей надменности он обвёл присутствующих оценивающим взглядом.       ‒ Господа, ‒ голос Навии звенел от гордости, ‒ разрешите представить. Дилюк Рагнвиндр ‒ глава нашего нового винного клуба.       Кавех и Нёвиллет как по команде нахмурились и дуэтом спросили:       ‒ Какого клуба?!       ‒ Я слышал вам нужны доказательства, ‒ вдруг подал голос гость, бесстрастно глядя на присутствующих. ‒ Они мнят себя элитой, значит, нужно дать им то, чего они хотят ‒ место, где они будут чувствовать себя избранными. Где их языки развяжутся.       С «ними» Нёвиллет столкнулся практически сразу же, как попал в студсовет. Он, только начавший свою работу в качестве младшего помощника, ещё в первые дни наткнулся на странные несоответствия в отчётах, которые ему поручили сортировать. В характере Нёвиллета было разобраться в этих нестыковках, поэтому в свободное от учёбы и работы в студсовете время он возвращался в архив и сравнивал сметы мероприятий с реальными чеками, искал поддельные подписи, отслеживал движение средств по крошечным, на первый взгляд незначительным, нестыковкам.       Сначала это были мелочи. Завышенная цена на цветы для Дня знаний. Несуществующая услуга от компании, как потом выяснилось, принадлежащей чьему-то родственнику. Но чем глубже он копал, тем яснее становилась картина: это была не случайная небрежность, а продуманная система. Система, в которой были завязаны почти все ключевые фигуры студсовета. Они не крали миллионы, но аккуратно отсекали небольшие, но регулярные суммы от каждого крупного мероприятия ‒ будь то Весенний бал, День рождения университета или Научная неделя ‒ и деньги, предназначенные на общие блага, тихо оседали в их карманах.       И возмутительным было не только воровство как таковое, но и их непоколебимая уверенность в своей безнаказанности. Их снисходительные улыбки в его, Нёвиллета, сторону, когда он, юный и идеалистичный, пытался указать на «ошибки» в расчетах. Они смотрели на него как на наивного ребенка, который ещё не понял правил игры.       Тогда в Нёвиллете родилась упрямая решимость. Он методично, кейс за кейсом, вскрывал схему, которую вели несколько ключевых членов студсовета. Для него, с его болезненной тягой к справедливости, это было не просто мелкое мошенничество. Это было предательство доверия университета, средства которого уходили не на благо, а на чьи-то тихие удовольствия. И когда в его руках наконец оказалась полная папка неопровержимых доказательств, он немедленно отправился к высшему студсоветскому руководству.       ‒ Я проверил отчётность за три последних семестра, ‒ Нёвиллет наблюдал, как прежний президент студсовета листает папку. ‒ Здесь систематические расхождения. Стоимость аренды звукового оборудования завышена на сорок процентов. Подрядчика, отвечавшего за рождественский кейтеринг, не существует в реестре. И это только начало.       Президент ‒ уставший парень с факультета администрирования по имени Артур ‒ скользнул безучастным взглядом по документам и захлопнул папку. Затем тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла.              ‒ Нёвиллет, сядь, ‒ он кивнул на стул.        Когда тот подчинился, Артур произнёс:       ‒ Я не первый день на своём посту, ты что, правда думал, что я этого не знаю?       ‒ И вы ничего не сделали? ‒ искреннее изумление в голосе Нёвиллета граничило с осуждением.       ‒ Пытался, ‒ сказал Артур и отодвинул папку. ‒ В самом начале. Знаешь, чем закончилось? Мне устроили обструкцию. Мои распоряжения терялись, протоколы заседаний не составлялись, а комитеты внезапно оказывались полностью укомплектованными людьми из их круга. Я потратил месяцы, пытаясь пробить эту стену, и всё, чего добился ‒ это нервного срыва.       ‒ Но это же воровство, ‒ возмутился Нёвиллет.       ‒ Это система, ‒ поправил его Артур. ‒ Самовоспроизводящаяся годами. Братство, куда затягивают перспективных новичков и где те остаются ‒ по желанию или потому, что выхода нет. Они не крадут много. Они отщипывают по чуть-чуть: у праздников, у благотворительного фонда, у спортивного комитета. Многие об этом знают, и им абсолютно всё равно.       ‒ Мне ‒ нет. А вам? ‒ с вызовом спросил Нёвиллет. ‒ Или вы тоже в этом братстве?       Артур вздохнул ‒ диалог его откровенно утомил.       ‒ Нет. Я не в братстве.       ‒ Тогда почему бездействуете? ‒ Нёвиллет никак не мог понять и принять такую пассивную позицию в отношении столь откровенной наглости. ‒ Боитесь бойкота? Смещения?       ‒ Потому что это бесполезно, ‒ отрезал Артур. ‒ Они были здесь до тебя и будут после. Ты ведь учишься на юриста? Будущий судья?       Нёвиллет кивнул.       ‒ Тогда мой совет: не порть себе репутацию. Оставайся в нейтралитете.       ‒ То есть вы предлагаете просто закрыть глаза?       ‒ Именно. Если начнёшь качать права, они просто затаятся, а тебя либо выдавят, либо сделают своим ‒ тихо и незаметно. Обставят всё так, что у тебя просто не останется выбора.       Нёвиллет невольно сжал пальцы в замок и поджал губы.       ‒ Мы договорились? ‒ с нажимом осведомился Артур.       Нёвиллет не ответил.       Президент, видимо, понял: Нёвиллет ‒ персонаж упрямый и просто так это дело не оставит. Чтобы держать его под присмотром и не дать натворить глупостей, он назначил его своим личным помощником.       И несмотря на дополнительную нагрузку, Нёвиллету это сыграло на руку по двум причинам. Во-первых, новая должность открыла куда больший доступ к информации и людям ‒ незаменимо для расследования. Во-вторых, она давала ему возможность время от времени задерживаться в помещениях, куда у обычных студентов вне рабочих часов доступ был формально ограничен. Там были условия, благоприятные для продолжения одной из его давних практик. Неофициально, разумеется.       В ходе тайного расследования он вскрыл не просто пару имён ‒ он составил целую карту, и эта карта оказалась чудовищно объёмной. Выяснилось, что в этой выстроенной системе было замешано почти всё студсоветское ядро. За исключением нескольких неинтересных им людей и пары-тройки первокурсников вроде Нёвиллета, которых ещё не успели пригреть, – все остальные были в курсе. И большинство участвовало.       Более того, вся верхушка, главы всех ключевых комитетов, входили в эту пирамиду. Благотворительный студенческий фонд, щедро финансируемый родительским комитетом и попечительским советом университета, оказался для них настоящей дойной коровой. Средства, предназначенные для благих дел, проходили через один и тот же отлаженный механизм распила.       Главные распорядители потока, вершина пищевой цепочки, даже не считали нужным это тщательно скрывать. Они не хвастались наворованным ‒ их тщеславие было куда утончённее. Оно проявлялось в манерах, в лёгкой снисходительности, когда они разговаривали с теми, кто не входил в их круг, ‒ в привычке собираться в местах «для своих». Они держались особняком, создавая вокруг себя ауру элитарности, словно были не просто студентами, а членами полутайного клуба, чьи правила и привилегии простым смертным недоступны. Они считали себя выше ‒ выше суеты, выше правил, выше тех, чьи деньги так легко утекали в их карманы. И это пренебрежительное высокомерие злило Нёвиллета куда сильнее любой открытой наглости.       Однажды он даже оказался на их собрании ‒ закрытом сборе «братства», куда приглашали только избранных. Прогнозы президента оправдались: на Нёвиллета действительно вышли, чтобы прощупать, испытать ‒ и либо завербовать, либо записать в ряды непригодных.       Нёвиллет мог бы встать в позу и с брезгливой миной отказаться, но вместо этого осознанно сунул руку в змеиное гнездо. Приглашение, больше похожее на негласный приказ, он принял с образцовым спокойствием.       Атмосфера там оказалась удушающей ‒ причудливая смесь панибратства, вседозволенности и цинизма. В их обществе Нёвиллету было трудно дышать, и вовсе не из-за сигарного дыма или паров дорогого виски (как же они любили играть во «взрослых»). Настоящий смрад исходил от самодовольства такого уровня, будто им принадлежала не только эта территория, но и весь университет вокруг неё, весь город или даже штат.       Ничего секретного там не происходило ‒ никаких леденящих душу жертвоприношений, никаких разнузданных оргий. Возможно, подобные развлечения устраивали позже, когда двери закрывались плотнее, и чужих взглядов не оставалось вовсе. Но при Нёвиллете всё выглядело как обычный вечер для своих: покерные партии (разумеется, на деньги), самодовольное обсуждение как университетской жизни, так и движений акций, ставки на результаты спортивных матчей, хвастовство связями и рассказы, в которых доля правды была столь же мала, как доля скромности. Периодически кто-то невзначай демонстрировал новую дорогую игрушку ‒ часы, гаджет, ключи от «феррари». Остальные оценивали, кивали, давали советы, олицетворяя собой экспертов в любой теме, к какой ни прикоснись.       К Нёвиллету подошли сразу ‒ с похлопываниями по плечу, фамильярными подмигиваниями, разговорами на «ты», словно он уже стал своим. Ему предлагали вино, которое стоило больше его годовой стипендии, вежливо интересовались его прошлым и будущим.       Но Нёвиллет виртуозно лавировал. Он был непроницаем. На намёки отвечал вежливыми, но уклончивыми фразами. На панибратство ‒ таким же вежливым, но однозначным дистанцированием. Он не отказывался от предложенного бокала, но делал лишь несколько церемонных глотков. Не протестовал, но и не присоединялся. Он был тенью, эхом, в меру учтивым, но абсолютно отстраённым.       Они снисходительно улыбались, глядя на него ‒ ещё один зануда, слишком правильный и слишком боязливый, чтобы играть в большие игры. Не враг, но и не союзник. Проще говоря ‒ никто. И в этой роли «никого» Нёвиллет чувствовал себя в полной безопасности, запоминая каждое слово, каждое имя, каждую случайно оброненную деталь. Он позволил им считать себя незначительным, и в этой незначительности заключалась его сила.       И на следующий год произошло немыслимое. Нёвиллета, второкурсника, эту мелкую сошку, внезапно избрали президентом студсовета в обход всех местных «сильных мира сего». Что это было? Чей-то политический трюк? Результат закулисных интриг? Или попытка поставить во главе удобную, контролируемую фигуру?       Вот только под «контролируемую фигуру» Нёвиллет не подходил от слова совсем. Молодой, строптивый, строгий ‒ и, самое главное, предельно честный.       Попробовав на вкус эту принципиальную честность нового президента, они, верно, пребывали в ярости ‒ но лишь за закрытыми дверями. Публично же только лебезили, пряча свою неприязнь за сладкими улыбками. Нёвиллет в свою очередь продолжал держать нейтралитет, бдительно играя в их игру, но внутри был твёрдо намерен выкорчевать эту коррупционную плесень.       Он тихо подавал официальные прошения в ректорат, прикладывал отчёты с подозрительными цифрами. И каждый раз получал вежливый, ни к чему не обязывающий отказ. «Недостаточно веских доказательств», ‒ гласили стандартные ответы. И это было неудивительно: впереди маячила важнейшая проверка комиссии и перспектива получить крупный грант. Ворошить крысиное гнездо и выносить сор из избы означало запятнать репутацию всего университета. Система защищала сама себя.       «Хорошо, ‒ подумал тогда Нёвиллет. ‒ Вам нужны неопровержимые доказательства? Будут вам доказательства».       Он составил в уме чёткий план масштабного расследования. Но тут же столкнулся с суровой реальностью: круг людей, которым он мог всецело доверять, был до смешного узок. По сути, в нём оставались лишь Навия и Кавех. Нёвиллет знал многих виновных поимённо, но не мог ручаться за остальных членов студсовета. Ибо если те узнают о его истинных намерениях, кто знает, на что они способны, чтобы сохранить свою уютную, налаженную жизнь?       И не то чтобы Нёвиллет их боялся. Вообще, не то чтобы Нёвиллет кого-либо боялся в принципе. Разве что… свою бабушку. Эта женщина, чистокровная француженка, бывшая балерина, была настоящей железной леди. Она могла одним лишь взглядом заставить человека забыть о самых убедительных аргументах в свою защиту. Интересно, что бы она сказала, узнай, что её внук затеял настоящее подпольное расследование? Наверное, проворчала бы что-то вроде:       «Весь в отца ‒ взгляд, осанка, эта твоя молчаливая упрямость… Вылитый он. А идёшь-то по стопам матери».       И она была права. Нёвиллет, как бы ни хотел этого признавать, был странной помесью их обоих: холодный расчёт отца и всепоглощающая одержимость справедливостью матери. Но неважно, чьи черты в нём проявились. Важен был лишь результат. Нёвиллет не позволит этим господам превратить университет в свою личную кормушку. Даже если для этого ему придётся пойти по стопам, которые когда-то завели в тупик тех, кто был ему дорог.       ‒ Винный клуб, ‒ медленно произнёс Нёвиллет, задумчиво глядя в чашку с давно остывшим кофе. ‒ Закрытое общество, только по приглашениям. Место для… избранных.       Идея была неплоха: создать пространство, где им будет комфортно, где они, расслабившись и потеряв бдительность, начнут говорить откровенно ‒ в том числе и о своих тёмных делишках.       ‒ Они потеряли свою главную кормушку ‒ благотворительный фонд, ‒ продолжил Нёвиллет. ‒ Так что от новой они не откажутся.       ‒ Я буду там заведовать, ‒ заявил Дилюк, сидящий на диване по другую сторону от Кавеха. ‒ Моя фамилия и связи откроют любые двери и придадут клубу нужный лоск. Но играть роль «своего» я не стану.       ‒ Предлагаете сыграть эту роль мне? ‒ уточнил Нёвиллет, приподняв бровь. ‒ Не уверен, что я хороший актёр.       ‒ Вам не придётся играть, президент. Им нужен не друг, вы уже запятнали себя принципиальностью, и они никогда не примут вас в свои ряды полностью, ‒ им нужен тот, с кем можно договориться.       ‒ Допустим, Нёвиллет согласится, каков твой план? ‒ подал голос Кавех.       ‒ Весьма простой. Мы преподносим им винный клуб на блюдечке, ведь они обожают элитарность. К тому же, на дорогом вине легко отмывать деньги ‒ меньше, чем через фонд, но они не пропустят и такую возможность.       ‒ Хотите, чтобы я предложил им сделку? ‒ догадался Нёвиллет.       ‒ Именно, ‒ Дилюк кивнул. ‒ Скажите им, что хотите в долю. Пообещайте полное покровительство и содействие, но попросите приличный процент, мотивируя это тем, что иначе вам не выгодно рисковать репутацией. Они начнут торговаться, и здесь главное не перегнуть ‒ на слишком высокий процент они не согласятся, слишком низкий вызовет подозрения. Нужен баланс, иначе сделка рухнет.       ‒ Вы так уверены, что мне это удастся…       ‒ Кто если не ты? ‒ откликнулась Навия, стоявшая у окна и глядевшая на футбольное поле. Она повернулась к нему: ‒ Они до сих пор не понимают, на чьей ты стороне. Для них ты ‒ неизведанная зона, обладающая властью и способная стать либо врагом, либо союзником. Ты, конечно, начал наводить порядки, но напрямую их так и не прижал, оставляя теряться в догадках о своих намерениях.       ‒ Я пытался, ‒ тихо напомнил Нёвиллет, имея в виду свои прошения в ректорат.       ‒ Но об этом им неизвестно, ‒ заметила Навия. ‒ Похоже, в ректорате у них связей нет.       ‒ Удивительно, ‒ протянул Кавех. ‒ Наш чудесный и неподкупный ректорат!       ‒ Если ты думаешь, что Чжун Ли ‒ это дед, который только и делает, что рассказывает байки под чай на лекциях по истории, то разочарую, ‒ сказал Дилюк. ‒ У него все люди стоят там, где должны, и приносят максимальную пользу.       ‒ Как же он тогда проморгал крысиное гнездо под своим носом? ‒ не унимался Кавех.       ‒ Не проморгал, а не трогал, ‒ спокойно произнёс Нёвиллет. ‒ До тех пор, пока они не начали мешать.       ‒ Мешать? ‒ хмыкнул Кавех. ‒ Ну да, ведь они всего-то растащили весь благотворительный фонд по кусочкам. Неудивительно, что чета Камисато, став в этом году руководителями, открестилась от всех и не подпускают никого даже на расстояние выстрела.       ‒ Полагаю, политика Чжун Ли сводится к невмешательству, ‒ сказал Дилюк. ‒ Он даёт студенческому самоуправлению возможность разбираться с проблемами самостоятельно, учиться справляться с трудностями разного уровня сложности. И в этом году он выбрал лидеров не случайным образом. Ведь все мы знаем, что клан Камисато не просто так зовут кланом. Спортивный комитет тоже обрёл вполне перспективного руководителя.       Навия стрельнула на Нёвиллета многозначительным взглядом, но тот сделал вид, что не заметил.       ‒ Да и вас, ‒ продолжил Дилюк, вновь обращаясь к президенту студсовета, ‒ полагаю, выбрали не за академические успехи.       Кавех пробормотал, обращаясь к Навии и Дилюку:       ‒ До сих пор не верю, что жил в одной комнате с человеком, который был первым в рейтинге по успеваемости. И это я его еще отвлекал…       Нёвиллет, как и прежде, не выдал ни малейшей реакции ‒ словно речь шла вовсе не о нём. Дилюк же продолжил:       ‒ Полагаю, что в ближайшее время ректор действительно собирался вашими руками покончить с этим братством раз и навсегда. Но вмешался грант. И чтобы его получить, нужен образцовый порядок и отсутствие скандалов ‒ и в целом вы идеально подходили на роль того, кто сможет быстро и бесшумно навести чистоту. Поэтому Чжун Ли временно отказался от идеи начать масштабную антикоррупционную чистку и оставил вас на посту, чтобы вы ‒ один из четверых лидеров ‒ привели его владения к столь желаемому гранту.       Дилюк сделал короткую паузу, а затем усмехнулся своим мыслям:       ‒ Однако ректор просчитался в одном. ‒ Он поднял глаза на Нёвиллета. ‒ В том, что порядок вы начнёте наводить с подвала, полного крыс.       В целом Нёвиллету было нечего добавить. Он и сам не раз размышлял о том, кто протолкнул его на эту должность в момент, когда занять её должен был кто угодно, но только не он. И в итоге пришёл примерно к тем же выводам.       Вот только ему претило быть чьей-то марионеткой, даже если ниточки держал ректор. Ректор, который безошибочно понял, что можно надавить на обострённое чувство ответственности Нёвиллета, и сумел этим воспользоваться.       ‒ Ладно, со мной всё понятно, ‒ заговорил Нёвиллет. ‒ С этими двумя тоже всё ясно, ‒ он кивнул на Кавеха и Навию, ‒ у них нет выбора. Но зачем это вам, господин Рагнвиндр? ‒ прямо спросил он. ‒ Что с этого получите конкретно вы?       Тот встретил его взгляд без колебаний.       ‒ Справедливость должна быть восстановлена, ‒ ответил он. ‒ Они ‒ пятно на репутации этого университета. А я не терплю пятен.       ‒ Красиво сказал, дружище, ‒ вставил Кавех. ‒ Но вот вопрос: как мы получим официальное разрешение? Ректорат никогда не одобрит студенческий клуб с алкоголем. Стоит нам только заикнуться, как Чжун Ли и Панталоне мигом пошлют нас в известном направлении. Может, что-нибудь попроще придумаем?       Нёвиллет задумался, перебирая в памяти когда-либо прочитанное.       ‒ В Иствейльском коллегиуме гражданского права, ‒ начал он, ‒ есть «Клуб коньячных дискуссий». Основан ещё во времена сухого закона как подпольное философское общество, а теперь имеет статус культурной традиции.       ‒ Думаешь, наши древние коршуны клюнут на эту удочку? ‒ усомнился Кавех. ‒ Чжун Ли слишком стар и слишком прошарен, чтобы поверить в такие сказки.       ‒ Нет, ‒ тут же отозвалась Навия, и глаза её блеснули озарением. ‒ Но есть другая причина, по которой они могут дать добро. Скоро приедут ревизоры по гранту, которых Чжун Ли будет обхаживать как только может. И одна из ключевых фигур, мистер Венти, славится своей любовью к… изысканным напиткам.       Кавех и Нёвиллет обменялись одинаково недоумёнными взглядами.       ‒ Он ‒ алкоголик, ‒ пояснил Дилюк.       Они закончили беседу, сойдясь на том, что Нёвиллет и Дилюк соберут и оформят все необходимые документы для получения разрешения от администрации города, а Навия возьмёт на себя подготовку презентации для Чжун Ли и Панталоне. Кавех был откровенно возмущён тем, что его оставили в стороне, но Нёвиллет тут же напомнил ему о предстоящих мероприятиях, которые и так висели на нём мёртвым грузом.       Теперь же Нёвиллет сидел на паре по уголовному праву, к которой толком не успел подготовиться ‒ редчайший промах для него. А не успел потому, что слишком долго простоял у окна, наблюдая за футбольным полем.       Его пальцы сами потянулись к ручке, и на чистом поле тетрадного листа он, не глядя, вывел витиеватое: «W».       Нёвиллет снова перенёсся мыслями в прошлый год ‒ в архивную комнату, где он, уткнувшись в кипы бумаг в поисках следов финансовых махинаций, впервые наткнулся на это имя. Но не в отчётах о расходовании средств, а в совершенно случайной папке ‒ кто бы мог подумать! ‒ с дисциплинарными взысканиями.       Организация несанкционированных соревнований по армрестлингу в читальном зале.       Неправомерное использование служебного входа в спорткомплекс в неположенное время.       Нарушение тишины.       Нарушение комендантского часа.       Использование мебели в качестве спортивного снаряда для выполнения физических упражнений.       Привод на территорию кампуса без разрешения бродячего пса, который впоследствии проник в столовую и съел часть запасов.       Что с этим парнем? Обычно студенты попадаются на том, что водят в общежитие девушек, но никак не бездомных собак.       Список нарушений был длинным, но в нём не значилось ничего криминального, всё стабильно на грани. Не злонамеренность, не хулиганство ради хулиганства, а энергия, ищущая выход, и милосердие, соседствующее с дерзостью.       Нёвиллет вчитался в фамилию снова ‒ вдруг обознался? Но нет, всё сходилось. Только принадлежала она не тому человеку, чьё имя когда-то гремело на хоккейных аренах по всему миру, а, судя по всему, его сыну.       Он уже собирался закрыть папку, когда взгляд упал на вложенный в самое начало лист ‒ академическую справку. Любопытство пересилило, и он пробежал глазами по табелю:       Направление подготовки: Мехатроника и робототехника.       Средний балл: 4.8.       Нёвиллет растерянно моргнул. Мехатроника? Одна из самых сложных инженерных специальностей. И средний балл ‒ почти идеальный.       Он тогда никак не мог уложить это сочетание в голове. Как в одном человеке уживаются пацанская лихая удаль и блестящий, дисциплинированный ум, способный далеко не только на расчёт траектории шайбы? Парадокс.       И, что забавно, ведь это действительно оказался сын того самого Капитано, за которого когда-то так преданно болел отец Нёвиллета. Он помнил, что где-то на кампусе слышал об отпрыске какого-то легендарного хоккеиста: мол, учится здесь, играет в хоккей, парень талантливый. Но он никогда не интересовался спортивной жизнью университета, на матчи не ходил, и имя прошло мимо как информация, не имеющая к нему лично никакого отношения.       «Интересно, ‒ подумал тогда Нёвиллет, возвращаясь к своему пыльному занятию, ‒ какой он, этот Ризли Меропид?»

***

      Утро у Нёвиллета выдалось на редкость скверным.       С самой рани всё пошло наперекосяк: заседание студсовета затянулось из-за бесконечных препирательств Навии с отделом бухгалтерии, которая категорически не соглашалась с распределением выделенных средств; на принтере заклинило картридж как раз когда Нёвиллету нужно было срочно распечатать распоряжение; бумаги упорно отказывались складываться в нужном порядке; а на почту Нёвиллета внезапно пришло анонимное сообщение: «Забавно, как легко может рухнуть всё, что было так аккуратно сложено. Одно опрометчивое движение ‒ и ты остаёшься ни с чем». Полнейший бред, но неприятный осадок остался. В общем, кофе в кружке остыл, так и не дождавшись его внимания.       Единственным лучом света в этом царстве хаоса стала новость об отмене пар: на целый день выпала нежданная, но отчего-то горькая на вкус свобода. Горькая ‒ потому что планы, которые Нёвиллет так скрупулёзно строил, рушились один за другим.       Решив не терять время даром, он отправил Кавеху короткое сообщение, в котором написал, что сам съездит в город подать документы на разрешение для винного клуба. Затем, прихватив увесистую папку, наспех забежал в свою комнату в общежитии за пальто, но зонт, конечно же, забыл ‒ роковая небрежность, о которой он вспомнил, лишь когда с неба обрушилась сплошная стена воды. Проливной дождь застал его на полпути к автобусной остановке, заставив бегом бежать в укрытие.       Теперь он стоял под узким козырьком, наблюдая, как потоки воды смывают краски с осеннего мира. Автобуса всё не было, а попытка вызвать такси закончилась безразличным сообщением приложения: «Водители не найдены». Он с горькой иронией вспомнил, что в эту глушь таксисты ездили без особого энтузиазма, а в такую погоду и подавно.       Нёвиллет чувствовал себя в ловушке ‒ промокнуть до нитки, отправившись обратно к университету, значило потерять целый день, который можно было бы потратить с пользой. В иной раз он, быть может, нашёл бы успокоение в ритмичном стуке капель, но сегодня дождь лишь усугублял его мрачное настроение.       В момент полного отчаяния невеселые размышления Нёвиллета прервал резкий звук тормозов. У обочины, разбрызгивая веером воду, остановился чёрный «додж» с огненно-красной полосой на капоте. Боковое стекло опустилось, и за ним показалось знакомое лицо с насмешливыми серо-голубыми глазами.       ‒ Да вы смельчак, месье, ‒ сказал обладатель этих глаз, перекрывая шум ливня. ‒ В такую погоду решили прогуляться? Куда собрались?       Нёвиллет, на мгновение сражённый внезапностью появления этого человека и ещё бурлящим внутри раздражением, коротко бросил:       ‒ В город.       ‒ Надо же, какое совпадение, ‒ на губах Ризли появилась ленивая ухмылка. ‒ Мне тоже нужно в город. Запрыгивайте, я вас подвезу.       Нёвиллет колебался. Про себя он перебирал варианты отходных путей, но все они выглядели призрачными на фоне продолжающегося потопа.       ‒ Решайтесь, месье. Автобус, наверное, как обычно сломался, а таксисты сюда не любят ездить, ‒ Ризли, казалось, читал его мысли и пользовался моментом, подталкивая на грех. ‒ Ну же, я не кусаюсь.              Мысленно попрощавшись со своими принципами, Нёвиллет кивнул и, быстро обойдя машину спереди и открыв дверь, скользнул на пассажирское сиденье. Дверь за ним захлопнулась, приглушая шум дождя.       Первым делом Ризли выкрутил тумблер печки, и в салоне повеяло сухим теплом. Пока он настраивал дефлекторы, Нёвиллет невольно заприметил блеск пирсинга в его ушах и обратил внимание на то, как любопытно сидит на капитане хоккейной команды кожаная куртка ‒ не новая, с потёртостями, она придавала ему образ «плохого парня», который по какому-то внутреннему позыву совершал хорошие поступки.       Ризли обернулся к нему, и его взгляд скользнул по папке, которую Нёвиллет инстинктивно прижимал к себе.       ‒ Что у вас там? Сокровища?       Нёвиллет ответил честно, без утайки:       ‒ Документы на лицензию для винного клуба. В администрацию.       Ризли вопросительно изогнул тёмную бровь.       ‒ Винный клуб? В нашем универе? ‒ в его голосе читалось неподдельное удивление.       Нёвиллет лишь кивнул, пока Ризли плавно трогался с места, убедившись, что помех нет.       ‒ Любите вино, месье? ‒ спросил он, перестраиваясь в средний ряд.       Нёвиллет поймал себя на том, что невольно следит за его руками на руле ‒ натруженными, с выступающими венами и сеткой мелких шрамов на костяшках.       ‒ Не особо, ‒ ответил он, отводя взгляд.       Ризли мельком взглянул на него, излучая аккуратное любопытство.       ‒ А что любите?       ‒ Воду, ‒ последовал незамысловатый ответ.       ‒ Серьёзно? ‒ удивился Ризли. И тут же понимающе протянул: ‒ А, понял. Ваша стихия. Моё уважение мастеру спорта по плаванию.       Нёвиллет хотел было спросить, откуда он знает, но вспомнил, что недавно сам ненароком намекнул на свою связь с плаванием. Удивляло другое ‒ что Ризли потрудился уточнить подробности, видимо, прибегнув к помощи интернета.       ‒ Вы и машину водите? ‒ перевёл тему Нёвиллет.       Ризли улыбнулся.       ‒ Я вырос на ферме, месье. Вожу всё, что движется, ‒ от мотоцикла до «замбони».       Нёвиллет кивнул, отмечая для себя, что это многое объясняет.       ‒ Позвольте спросить: зачем вам в город в такую погоду? Разве у вас нет пар или тренировок?       ‒ Пары были только утром, тренировки сегодня нет, ‒ отозвался Ризли. ‒ Завтра ни свет ни заря мы вылетаем на игру. А в город я поехал за чаем.       Он повернулся, чтобы увидеть реакцию Нёвиллета, и не прогадал ‒ на лице того промелькнуло лёгкое замешательство.       ‒ За чаем? ‒ переспросил Нёвиллет.       ‒ За чаем, ‒ подтвердил Ризли, и в его глазах заплясали озорные искорки. ‒ А что? За чем, по-вашему, я должен был туда поехать?       В голове у Нёвиллета промелькнул калейдоскоп вариантов ‒ от баров до сомнительных встреч. Ризли рассмеялся, словно прочитал его мысли.       ‒ Так вот какого вы обо мне мнения? ‒ с притворным упрёком возмутился он.       ‒ Ничего подобного, ‒ поспешил остановить его заблуждения Нёвиллет. ‒ Просто не знал, что вы любите чай… настолько, ‒ и кивнул за окно, намекая на бушующую стихию.       ‒ Ну, вообще, мне нужно было проветриться перед игрой, ‒ признался Ризли. ‒ Да и мой любимый чай как раз кончился. Я подумал, что погода не помеха. И, как видите, словил джек-пот. ‒ Он оглядел Нёвиллета, оценивая его состояние. ‒ Вы согрелись?       Теплый воздух окутывал его, отогревая занемевшие пальцы и снимая напряжение с плеч.       ‒ Да, ‒ ответил Нёвиллет и искренне добавил: ‒ Благодарю.       Какое-то время они ехали в молчании, которое, впрочем, не было ни тягостным, ни неловким. Его заполняли гитарные завывания старого рока, приглушённо льющиеся из колонок. Нёвиллет позволил себе украдкой осмотреть салон. Здесь не было стерильной чистоты его собственной машины, но и откровенным свинарником это назвать было нельзя. На задних сидениях лежали какие-то вещи, наверное, запасные коньки или забытая форма, из подстаканника одиноко выглядывала смятая обёртка от «Mars», но на приборной панели не было пыли, а кожа сидений явно регулярно обрабатывалась. В целом видно, что за машиной следили.       И да, пахло здесь… Ризли. Нёвиллет постарался не заострять на этом факте внимание, как и на покрытых шрамами пальцах, которые сейчас легко барабанили по рулю в такт музыке.       ‒ Так и что это за винный клуб? ‒ нарушил тишину Ризли, не отрывая взгляда от дороги.       ‒ Клуб, в котором желающие смогут собираться на дегустацию вин, ‒ ответил Нёвиллет, глядя в окно на проплывающие мимо улицы.       ‒ Во имя собственной безопасности повесьте табличку «хоккеистам вход воспрещён».       ‒ Спасибо за совет. Но… ‒ Нёвиллет повернулся к нему. ‒ Разве вас бы не заинтересовало?       Ризли покачал головой.       ‒ Я не фанат всяких элитарных историй, где все с важными лицами делают вид, что им всё подвластно.       ‒ Но что если им действительно всё подвластно? ‒ парировал Нёвиллет.       ‒ Никому не может быть подвластно абсолютно всё, месье, ‒ ответил Ризли. ‒ Отец всегда говорил, что с властью нужно быть осторожным и уважительным, иначе она тебя убьёт.       ‒ Ваш отец мудр, ‒ тихо признал Нёвиллет.       ‒ Более чем, ‒ кивнул Ризли. И после короткой паузы, бросив на своего пассажира быстрый, испытующий взгляд, спросил: ‒ Кстати, почему вы попросили Кавеха убрать вопросы про моего старика из интервью?       В голове Нёвиллета всплыл образ его собственного отца, холодного и недосягаемого. Он подумал о том, как ненавидел бы обсуждать его в каждом интервью, и с облегчением отметил, что журналистам так и не удалось раскопать, кем именно был его родитель.       Нёвиллет помолчал, подбирая слова, и наконец туманно произнес:       ‒ Потому что тактичность в журналистике нынче редкость.       Ризли повернул к нему голову, и на его лице расцвела обворожительная улыбка, от вида которой сердце Нёвиллета предательски и так глупо ёкнуло.       ‒ Но почему тогда оставили вопросы про мою личную жизнь? ‒ поддразнил капитан.       Нёвиллет выпрямился в кресле и посмотрел на него со всей строгостью.       ‒ Чтобы вы не расслаблялись.       Он так и не понял, почему Ризли пришёл в такой восторг от его последнего ответа, но то, что тот теперь то и дело улыбался, пока они ехали по мокрым улицам, Нёвиллету… не то чтобы не нравилось. В конце концов, приятнее ехать в компании человека позитивного, чем хмурого и угрюмого, верно?       «Ну и кого ты пытаешься обмануть?» ‒ пронеслось в его голове.       Ведь улыбка у Ризли была объективно красивая ‒ она обнажала острые клычки, что придавало его лицу черты дерзкого, но неотразимого озорства. По крайней мере, взгляд Нёвиллета то и дело цеплялся именно за эту его особенность, и в конце концов он мысленно капитулировал: Навия была права, утверждая, что у «его (принадлежность здесь можно вычеркнуть во имя сохранения Нёвиллетовой гордости) волчонка симпатичная мордашка».       Не то слово, Навия. Не то слово.       Хоть Ризли и не гнал, до администрации они доехали довольно быстро. Стоило автомобилю остановиться, Нёвиллет засобирался на выход, на языке уже вертелось короткое, но искреннее «благодарю», как вдруг Ризли его остановил. Не банально схватив за руку, а просто заблокировав двери щелчком центрального замка.       ‒ Как долго ты там будешь? ‒ спросил он, оборачиваясь к своему пленнику.       ‒ Надеюсь, что не до завтрашнего утра, ‒ сухо ответил Нёвиллет, чувствуя, как в пространстве снова нарастает странное напряжение, что витало между ними с самой первой их встречи.       ‒ Хочешь… хочешь, я дождусь? ‒ вдруг предложил Ризли. ‒ Как ты будешь возвращаться по дождю без зонта?       ‒ Это лишнее, ‒ отрезал Нёвиллет, сохраняя деловой тон. ‒ Я куплю зонт и доберусь сам.       ‒ А если… ‒ Ризли чуть подался вперёд, и его глаза сузились. ‒ Если, когда ты выйдешь, я чисто случайно окажусь на этом же месте, ты сядешь ко мне в машину?       Нёвиллет сдержанно вздохнул, чувствуя, как его строгость неумолимо ускользает, словно песок сквозь пальцы под этим натиском.       ‒ С какой целью? ‒ сдержанно уточнил он.       ‒ С целью взаимопомощи, ‒ пожал плечами Ризли. ‒ Спорткомитета студсовету. Солидарность, так сказать.       ‒ Ты хочешь побыть моим личным водителем? ‒ уточнил Нёвиллет.       ‒ Я не против побыть твоим личным водителем, ‒ без смущения заявил Ризли, ‒ так как это совпадает и с моими планами тоже.       ‒ Какими планами? Купить чай?       ‒ И не находиться в четырёх стенах, на которые я скоро полезу от напряжения, ‒ честно признался Ризли. ‒ Утром вылет, адреналин уже начинает играть, сидеть на жопе ровно сейчас ‒ просто пытка.       Нёвиллет снова вздохнул, прекрасно понимая, что проигрывает эту битву, и, что страннее всего, ему уже не так уж и хотелось побеждать.       ‒ Хорошо, ‒ сдался он, давая себе обещание дома провести с самим собой дисциплинарную беседу. ‒ Покажешь мне чайный магазин.       Улыбка, озарившая лицо Ризли, наверное, могла растопить лёд в Антарктиде. Он тут же разблокировал двери, и Нёвиллет вышел под дождь, а затем, не оглядываясь, стремительно направился к зданию администрации.       Господи, какая же каша была у него в голове, пока он взбегал по гранитным ступеням. Он абсолютно не понимал, во что ввязался, и почему мысль о том, что чёрный «додж» будет ждать его у обочины, заставляла его сердце биться чаще, чем положено.       В итоге Нёвиллет провёл в администрации всего лишь около часа. Удивительно. Нет… поразительно!       Презентацию, подготовленную Навией, он представил перед ректоратом на днях и сделал это блестяще ‒ она была составлена так структурировано и убедительно, что вопросов ему почти не задавали. Чжун Ли лишь несколько минут изучал документы, после чего удалился совещаться со своими советниками за закрытыми дверями. Когда дверь наконец открылась, наружу вышел Панталоне. Он подошёл к Нёвиллету и практически на ушко шепнул: «У меня есть связи в городской администрации, которые помогут ускорить получение лицензии». И правда, гости из комиссии приезжали совсем скоро, а клуб нужно было ещё обустроить ‒ тянуть никак нельзя.       Нёвиллет тогда счёл обещание Панталоне лишь вежливой гиперболой. Но когда чиновник, приняв все подготовленные Нёвиллетом и Дилюком документы, сообщил, что на финальное подписание можно явиться уже вечером ‒ Нёвиллет в который раз осознал, сколь любопытным действующим лицом был менеджер хоккейной команды и по совместительству первый помощник ректора.       Теперь у Нёвиллета в распоряжении оказалось четыре часа свободного времени, на которые он никак не рассчитывал. Конечно же, он не собирался задерживать Ризли настолько долго и, вернувшись к машине, тут же сообщил об этом, уже готовый извиниться и отпустить своего невольного водителя.       ‒ Четыре часа? ‒ Ризли не выглядел ни раздражённым, ни удивлённым. ‒ Ну ладно, найдём, чем заняться.       Нёвиллет уже открыл рот, чтобы запротестовать, однако Ризли ловко сунул ему в одну руку картонный стакан с дымящимся кофе, а в другую ‒ бумажный пакет с ещё тёплым круассаном, и твёрдо заявил:       ‒ Я правда не тороплюсь. ‒ А потом, спохватившись, добавил: ‒ Не знал, какой кофе ты любишь, поэтому взял латте. У меня американо, если что, можем поменяться ‒ я ещё не успел обслюнявить стакан.       Нёвиллет, слегка растерянный от такой настойчивой заботы, лишь покачал головой:       ‒ Все в порядке. Спасибо. ‒ У него с утра кроме пары глотков кофе не было ни крошки во рту.       ‒ Отлично, ‒ Ризли тронулся с места, ‒ тогда давай-ка выберем место по живописнее для нашего вынужденного ланча.       Через некоторое время они уже стояли на пустынной набережной, залитой дождем. Ветер гнал по серому небу низкие тучи, а стена воды растворялась в свинцовых волнах.       Нёвиллет, глядя в окно на этот бушующий пейзаж, резонно заметил:       ‒ Живописно.       Ризли издал хриплый смешок и пожал плечами.       ‒ Ты же сам сказал, что любишь воду. Решил убить двух зайцев ‒ и найти безлюдное место, и твою стихию показать.       ‒ А безлюдное место зачем?       Ризли как будто хотел что-то сказать (Нёвиллету даже в какой-то степени стало любопытно, что именно), но в последний момент передумал и произнёс:       ‒ Ешь, месье, а то остынет. Если что, на заднем сидении есть ещё.       Они ели в молчании. Нёвиллет делал это с присущей ему аккуратностью, стараясь не уронить ни крошки на чужой, пусть и не идеально чистый, салон. С одной стороны, ему было неловко от этой импровизированной трапезы и от того, что он отнимает у Ризли столько времени. Но с другой, ему было на удивление спокойно. Почему-то присутствие Ризли, его забота и даже это молчание, не тягостное, а умиротворяющее ‒ не раздражали, а, скорее, создавали ощущение необъяснимого, но комфортного покоя.       Доев в приятной, наполненной лишь шумом дождя тишине, Ризли ловко собрал весь мусор ‒ смятые стаканы и бумажные обёртки ‒ и, бесцеремонно отобрав их и у Нёвиллета, распахнул дверь.       ‒ Минутку, ‒ бросил он и выскочил из машины, пустишись бегом к одинокой урне рядом.       Нёвиллет наблюдал, как его фигура, сгорбленная от порывов ветра, быстро преодолевает асфальт по которому бежало ручьем, и как он, выбросив мусор, так же стремительно возвращается обратно. Когда Ризли вновь устроился на водительском сидении, его волосы были основательно промочены и беспорядочно взъерошены, а на скулах и ресницах поблескивали крошечные капельки дождя. Нёвиллет с неожиданной остротой поймал себя на желании протянуть руку и стереть эти капли кончиками пальцев, почувствовать, насколько горяча его кожа. Разумеется, он немедленно подавил этот порыв, отведя взгляд в сторону.       ‒ А теперь, ‒ выдохнул Ризли, смахивая те самые капли с лица тыльной стороной ладони, ‒ за чаем, месье.       Когда они подъехали к небольшому, но приятному с виду магазинчику чая, дождь на удивление стих, превратившись в лёгкую морось. Они оба вышли из машины, выпрямились во весь рост, и Нёвиллету наконец представилась возможность увидеть своего спутника перед собой целиком.       Он невольно сдвинул брови и позволил себе сосредоточенный, оценивающий взгляд, скользнувший снизу вверх: от грубых армейских ботинок, через облегающие джинсы, подчеркивающие длинные, сильные ноги, через распахнутую кожаную косуху, за которой угадывались очертания тренированного торса, до взъерошенных, всё ещё влажных тёмных волос. Мысль молнией пронеслась в голове: «Боже, что за Джеймс Дин перед ним?»       Разумеется такой пристальный взгляд не укрылся от внимания Ризли. Нёвиллет внутренне приготовился к колкости, к насмешливому замечанию о том, почему это он его так разглядывает. Но вместо этого Ризли лишь улыбнулся и, подойдя к двери чайной лавки, распахнул её перед Нёвиллетом, жестом приглашая войти первым.              ‒ После вас, ‒ просто сказал он, демонстрируя обезоруживающую галантность.       Стоило переступить порог, как Нёвиллета обволокло марево ароматов ‒ терпкой смородины, дымного лапсанг сушонга, сладковатого улуна и сотни других, сплетающихся в сложный букет. Над головой снова прозвенел колокольчик, извещая, что Ризли зашёл следом, и дверь закрылась, отсекая уличный шум и осеннюю промозглость.       Нёвиллет медленно повёл взглядом по небольшому залу. Повсюду, на деревянных полках и в стеклянных витринах, теснились коробочки, жестяные банки с яркими этикетками, холщовые мешочки ‒ целый мир сухих листьев и бутонов. Под пристальным взглядом своего спутника он сделал несколько шагов к ближайшей витрине, погружаясь в изучение ассортимента.       ‒ Ризли, мальчик мой, неужто уже кончились запасы? Тебе как обычно? ‒ послышался приветливый голос из-за прилавка.       За стойкой сидела пожилая женщина в очках, с добродушным лицом. Ризли направился к ней, по пути так же, как и Нёвиллет, пробегая глазами по полкам.       ‒ Здравствуйте, мадам Пин. Да, пожалуйста. И, может, есть что-то новенькое? Ничего интересного не привозили?‒ Ризли явно был здесь не впервые.       Женщина ‒ мадам Пин ‒ с таинственным видом скрылась под прилавком и вынырнула, уже держа в руках несколько небольших баночек.       ‒ Вот, попробуй, только вчера привезли, ‒ сказала она, и они погрузились в тихую, сосредоточенную беседу.       Нёвиллет оставался в стороне, делая вид, что поглощён выбором, но на самом деле прислушивался к тому, как Ризли обсуждает нотки, терпкость и послевкусие. Он говорил о чае не как дилетант, а с пониманием дела и с неподдельной страстью ценителя. Нёвиллет украдкой поглядывал в его сторону, наблюдая, как тот бережно нюхает сухие листья, как сосредоточенно смотрит на них. Надо признать, это оказалась очень неожиданная грань характера капитана хоккейной команды.       Когда Ризли закончил выбирать, мадам Пин кивнула в сторону Нёвиллета:       ‒ А твой друг чего-нибудь желает?       Ризли повернулся к нему.       ‒ Тебе что-то приглянулось?       Нёвиллет, застигнутый врасплох, откашлялся.       ‒ Я… пожалуй, доверюсь твоему выбору.       Ризли кивнул, без лишних слов выбрал ещё одну небольшую баночку с нежно-голубой этикеткой, они расплатились и, попрощавшись с хозяйкой, вышли на улицу. Дождь практически прекратился, осталась лишь лёгкая, влажная дымка в воздухе. И почему-то сейчас Нёвиллету совсем не хотелось указывать на это Ризли или торопиться уйти, боясь его обременять. Он всерьёз подумал, что, кажется, и правда его не напрягает.       Они оставили покупки в машине, и Ризли, закрыв багажник, потянулся так, что подол футболки чуть приподнялся, открыв узкую полосу загорелой кожи над поясом джинс. Нёвиллет заметил это и тут же потупил глаза в пол.       ‒ Не хочешь размять ноги, пока дождя нет? ‒ предложил Ризли, кажется, ничего не заметив. ‒ Прогуляемся до парка? Он тут рядом.       И на этот раз Нёвиллет, к своему собственному удивлению, просто кивнул в согласии.       Они медленно брели по аллеям осеннего парка. В будний день и в такой час здесь было почти безлюдно ‒ им встречались лишь редкие мамочки с колясками, улучившие момент затишья дождя, чтобы выгулять своих малышей.       Нёвиллет, в спешке покидая кампус, забыл не только зонт, но и свои перчатки, и теперь прятал замерзшие руки в глубоких карманах пальто. Ризли же шёл рядом с расстегнутой нараспашку кожаной курткой, словно осенний холод был ему нипочём.       Нёвиллет не удержался и бросил на него косой взгляд:       ‒ Ты не простудишься?       Уголки губ Ризли поползли вверх.       ‒ Боишься, что это помешает мне играть завтра? Или просто волнуешься за моё здоровье, месье?       ‒ Не хочу чувствовать себя виноватым, если ты сляжешь с температурой накануне матча, ‒ сухо отозвался Нёвиллет       Ризли с притворным вздохом покорился и наглухо застегнул молнию на своей куртке.       ‒ Всё ради спокойствия твоего обострённого чувства ответственности.       Нёвиллет благоразумно пропустил это замечание мимо ушей. Ризли же, идущий рядом, пиная рыжие кучи листьев, поспешил его успокоить:       ‒ Не переживай, я крепкий не только мускулами. Зимние катания на озере в детстве меня хорошо закалили. Приходишь домой насквозь мокрый, сопли до колен, получаешь по первое число от матери… но в следующий раз делаешь всё то же самое.       ‒ Потому что любишь хоккей? ‒ предположил Нёвиллет.       Ризли ответил с хитрой улыбкой:       ‒ Не мне тебе рассказывать про любовь к своей стихии. А ты…       Нёвиллет внутренне напрягся, ожидая неизбежного вопроса, который ему норовили задать все ‒ об уходе, разумеется. Однако Ризли играл с ним по каким-то своим правилам:       ‒ …крольщик или дельфинщик?       Неожиданный вопрос застиг Нёвиллета врасплох, заставив на мгновение поднять защитные барьеры.       ‒ Может, ты и мои годовые объёмы знаешь с точностью до метра?       ‒ Нет, не знаю, ‒ с обезоруживающей прямотой ответил Ризли. ‒ Но могу предположить, что уже лет в пять они у тебя были во много раз больше моих сейчас. Так что… ‒ он искоса посмотрел на своего спутника, ‒ крольщик или дельфинщик?       ‒ Немного того, немного другого, ‒ помедлив с ответом, наконец произнёс Нёвиллет.       ‒ Спринтер или стайер?       ‒ Я на допросе?       ‒ Просто интересно, какие дистанции ты предпочитаешь, ‒ с самым что ни на есть невинным видом пояснил Ризли. ‒ Короткие и насыщенные или длинные, рассчитанные на выносливость?       Нёвиллету почудился в его словах какой-то скрытый смысл, но он не стал заострять на этом внимание.       ‒ В спринте мне нравится старт, ‒ заговорил он, глядя вперёд, но уже не видя ни парка, ни прохожих. А вот Ризли… он ощущался рядом слишком ясно. ‒ Если войти правильно, вода не сопротивляется ‒ она подхватывает и позволяет тебе работать на пределе возможностей. На коротких дистанциях всё держится на силе и желании дойти до финала. И это… будоражит.       Он не заметил как сделал долгую паузу, задумчиво поджав губы, а вот Ризли ‒ очень даже это заметил, и уставился на него, жадно ловя каждое слово.       Вынырнув из своих воспоминаний, Нёвиллет продолжил всё так же ровно:       ‒ Длинные же дистанции хороши другим: ты входишь в ритм, и он затягивает. Преимущество в том, что можно не напрягаться, а просто отдаться происходящему.       Он обернулся и поймал на себе странный, какой-то слишком внимательный взгляд Ризли. Не впервые, конечно. Но неужели ему настолько интересно слушать про плавание?       ‒ На дальних дистанциях движения длиннее и свободнее, ‒ продолжил Нёвиллет, не осознавая, что делает своему слушателю только хуже (или лучше ‒ тут как посмотреть). ‒ Вода принимает тебя не сразу, а постепенно, но если держишь темп ровно, она впускает всё глубже и глубже.       Он внезапно осёкся. До него дошло, как это могло прозвучать, и лёгкое смущение заставило его выровнять тон:       ‒ В общем… разные задачи, разная динамика, разная специфика. Но мне по душе и то, и другое. Итак, я удовлетворил твоё любопытство?       ‒ Почти, ‒ Ризли выглядел довольным, как сытый кот. ‒ Мне вот что ещё интересно… Как ты вообще попал в плавание?       ‒ Можно сказать, меня просто кинули в бассейн, ‒ ответил Нёвиллет. ‒ И больше я из него не вылезал. А ты? ‒ задал он встречный вопрос не потому, что хотел перевести тему, а потому что ему на самом деле было интересно. ‒ Как у тебя сложилось с хоккеем?       ‒ Отец как-то взял меня с собой на работу ‒ у него своя хоккейная школа, ‒ пожав плечами, ответил Ризли. ‒ Ну а дальше ‒ как в тумане. И вот я уже ворую коньки из подвала и сбегаю из дома, чтобы оттачивать манёвры в замерзшей луже у маминого гаража.       ‒ Воруешь и сбегаешь? ‒ переспросил Нёвиллет.       ‒ Меня наказали за драку в школе и оставили без тренировки. Ну, а кто заставлял Эванса дразнить меня беспризорником? Пришлось научить его отвечать за свои слова.       Это отчасти нелепое, но такое трогательное откровение не могло не пронять Нёвиллета.       ‒ Так значит, тоже любовь с первого взгляда? ‒ спросил он, поворачиваясь к Ризли.       ‒ Да… ‒ выдохнул тот, глядя на него своими обжигающими серо-голубыми глазами. ‒ Похоже на то.       Из парка они отправились в книжный, причём инициатива исходила от Ризли. Нёвиллет всё ещё не мог поверить, что этот дерзкий хоккеист всерьёз любит читать. Это никак не вязалось с его образом, как, впрочем, и любовь к чаю, и эта внезапная, почти целомудренная сдержанность ‒ ведь сегодня Ризли ехидничал и подтрунивал по-минимуму. И, боже, каким очаровательным он был, когда пытался сдержать свою привычную колкость. Нёвиллет сам себе удивлялся ‒ он счёл очаровательным здоровенного, самоуверенного хоккеиста только за то, что тот вёл себя прилично! «Что вообще со мной происходит?» ‒ то и дело повторял он про себя, но ответа не находил.       В книжном магазине их пути ненадолго разошлись. Нёвиллет, краем глаза, подглядел, как Ризли задержался у лингвистической полки и взял оттуда книгу в яркой обложке, в то время как он сам выбрал несколько увесистых томов юридической литературы.              Потом они заехали в администрацию, где Нёвиллет быстро поставил последние подписи, и, когда сумерки уже сгустились над городом, отправились обратно в университет. Дождь лишь изредка накрапывал, но теперь это уже не имело значения.              Ризли припарковался на университетской стоянке, и они, каждый со своей поклажей направились к корпусам общежитий. Ризли шёл чуть позади, нарочито медленно, растягивая шаги, словно пытаясь задержать утекающие секунды.       Наконец Нёвиллет остановился у стеклянных дверей своего корпуса и обернулся.       ‒ Ты живёшь не в этом секторе, ‒ произнес он, не спрашивая, а констатируя.       Ризли засунул руки в карманы джинс. Его куртка снова была расстегнута.       ‒ Нет.       ‒ Зачем тогда идёшь за мной? ‒ прямо спросил Нёвиллет.       Ризли молчал, всем своим естеством излучая провокацию, что так раздражала и (глупо было отрицать) вызывала любопытство одновременно.       Нёвиллет, сдался и вздохнул.       ‒ Говори, ‒ сжалился он над выдержкой Ризли, которой хватило аж на целый день без откровенно двусмысленных комментариев.       Ухмылка тронула губы капитана.       ‒ Я шёл за тобой, потому что не могу ударить в грязь лицом, ‒ его улыбка стала шире. И хитрее. Это определенно не предвещало ничего хорошего. ‒ Я должен быть джентльменом, в конце концов, это наше первое свидание. Пусть и вынужденное.       Нёвиллет едва удержался, чтобы не возвести глаза к небу. Вместо этого он собранно и вежливо произнёс:       ‒ Я очень признателен тебе за помощь. Хорошей игры завтра.       Затем уже было повернулся, чтобы уйти, но его окликнули:       ‒ Нёвиллет?       Тот обернулся. Ризли стоял всё на том же месте, однако в нём что-то изменилось: ехидность исчезла, уступив место сосредоточенной серьёзности. Фонарь бросал резкие тени на его скулы, подчёркивая напряжение в лице.       ‒ Ты… будешь смотреть завтрашнюю игру? ‒ спросил он.       Вопрос прозвучал просто, но в нём чувствовалась важность. Важность для него.       ‒ Конечно, ‒ Нёвиллет ответил без пафоса, но предельно серьёзно. ‒ Не могу упустить возможность стать свидетелем переломного момента для нашей команды.       ‒ Переломного в какую сторону?       Нёвиллет скользнул взглядом по его лицу, задержался на серо-голубых глазах.       ‒ Toi seul le sais.       После чего, опустив взгляд, кивнул на прощание и вошёл в здание. Ризли же, зачарованный этим жестом и этими словами, этими длинными ресницами, отбрасывающими тени на белоснежные скулы, стоял, не шелохнувшись, даже когда Нёвиллет скрылся из вида, и думал.       Думал о том, что когда-нибудь он найдёт слова.       Расскажет, как в книжном, наблюдая за тем, как длинные изящные пальцы Нёвиллета перелистывают страницы, он невольно представлял, как они будут ощущаться, переплетённые с его собственными. Как в машине он украдкой смотрел на эти пальцы, покоящиеся на коленях, и едва сдерживался, чтобы не коснуться ‒ просто чтобы убедиться, что они настоящие, живые, из плоти и крови, а не из мрамора. Как в парке, видя, как они подрагивают от холода, он был готов отдать всё за возможность согреть их своим дыханием и больше никогда не отпускать.       Когда-нибудь он обо всём Нёвиллету расскажет. Но сейчас…       Сейчас же у него была другая задача ‒ победить в предстоящей выездной серии игр. Но не ради гранта и не чтобы кому-то что-то доказать, не чтобы блеснуть перед прессой и не чтобы поставить на место соперников. Он хотел дать команде то, что она заслуживает. Отстоять честь своего клуба. Хотел, чтобы ребята поверили в себя. Чтобы болельщики лицезрели на льду не хаос и отчаянные попытки, а команду, которая наконец нашла свой стержень и готова идти до конца. Хотел почувствовать, что он сам движется вперёд.       Победить не ради славы, а потому что это его путь. Его игра. Его ответственность.