Зоны ответственности

      Открытие винного клуба нельзя было откладывать в долгий ящик. Сроки поджимали, оставалось лишь привести в порядок и оборудовать помещение, которое университет выделил под эту инициативу.       Заинтересованных в проекте было всего четверо. Один из них ‒ Кавех ‒ по уши увяз в подготовке к мероприятиям (на горизонте маячил Хэллоуин) и выныривал из этого водоворота лишь на пару минут, чтобы перевести дух и снова исчезнуть. Вторая ‒ Навия ‒ взяла на себя всю бюрократию. Терпеть её не могла, но, поскольку у Нёвиллета почти не было людей, которым он мог бы безоговорочно доверять, делала это из чувства долга. Новоиспёченный член студсовета ‒ Дилюк занимался разработкой организационной схемы от налаживания поставок вина до рассадки гостей в небольшом полуподвальном помещении, любезно предоставленном администрацией университета. И раз все были загружены, Нёвиллету пришлось примерить роль чернорабочего на себя.       Да, сам президент студсовета, номер один в рейтинге академической успеваемости, человек, которого многие представляли чуть ли не хрустальным, собственноручно взялся за пыльное помещение, последние несколько лет служившее складом всему, чему только можно. Засучив рукава, он выполнял самую грязную работу: освобождал пространство от хлама, разбирал завалы старой мебели, драил поверхности, заросшие многослойной грязью, снимал пыльные шторы, мыл окна до блеска ‒ в общем, наводил порядок.       Несмотря на распространённые предубеждения, белоручкой Нёвиллет никогда не был. Напротив, частью его воспитания с детства являлась верховая езда ‒ и за своей лошадью он ухаживал сам, без чьей-либо помощи. Он чистил ей копыта, вычёсывал гриву и хвост, следил за состоянием сбруи, контролировал, чтобы у неё всегда были вода и корм. Каждое утро начиналось с уборки стойла ‒ он выгребал навоз и менял подстилку. Летом помогал конюху мыть лошадь, а зимой ‒ тщательно вычищал её щётками.       Однако делалось это не только из чувства долга.       Нёвиллет с детства жил с ощущением, что он везде лишний. В школе, несмотря на безупречную успеваемость, он чувствовал себя изгоем. Мальчик не был замкнутым ‒ тогда ещё нет. Но почему-то другие дети сторонились его.       Нёвиллет отчётливо помнил момент своего первого осознанного чувства одиночества и отчуждения: он стоит посреди школьной столовой с подносом в руке и вдруг понимает, что ему некуда сесть. Нет, свободные места были, но при его приближении на них либо поспешно ставили рюкзаки, либо сидящие рядом ученики задвигали стулья со словами: «Тут занято».       Нёвиллета никогда не травили в открытую, ибо все знали, что он спортсмен, а значит, сильный. С ним просто предпочитали не контактировать, и тайна этого негласного коллективного решения так и не была разгадана даже спустя многие годы. Лишь однажды Навия, единственная, кто не отстранялся от него, предположила: «Ты отличаешься от других, а мир так устроен, что если ты отличаешься, значит, опасен».       Из-за плавания Нёвиллет был выше своих сверстников; из-за сопутствующих спорту дополнительных тренировок ‒ более развит физически. Он носил длинные волосы и, благодаря слегка старомодному воспитанию, спонсором которого была его аристократичная бабушка, обладал манерами и речью человека, жившего столетия два-три назад. И всё это ‒ в его-то малые годы.       Наверное, такого набора оказалось достаточно, чтобы заклеймить его изгоем. Откуда дети могли тогда знать, что его инаковость не ограничивалась тем, что видно глазу?              Нёвиллет никогда не обсуждал свои переживания ни с матерью, ни тем более с отцом и уносил всё в спорт. Права на слабость у него не было ‒ он уяснил это с детства и благодаря спорту, и благодаря отцу, который постоянно транслировал эту истину.       Этот человек дал ему всё ‒ сей факт был неоспорим. И всё же Нёвиллет, несмотря на поразительное сходство с этим мужчиной ‒ и внешнее, и характером, ‒ считал его чужим не только себе, но и всей их семье. Ему претила его личность, его решения, его искажённая любовь. Нёвиллет был убеждён в том, что с теми, кого любишь, так не поступают.       Однако именно отец в итоге дал ему и то, что стало для ребёнка, застрявшего между отторгающим обществом, изматывающим спортом и поломанной семьёй, настоящим спасением. Лошади лечили его израненную детскую душу. Контактируя с ними, Нёвиллет чувствовал, что живой, а не марионетка, двигающаяся по заранее прописанному взрослыми сценарию; что он по-настоящему чувствует, а не путается в том, что его, а что ‒ нет, потому что привык терпеть, превозмогать и бороться до конца ‒ «всё или ничего». Только не как у азартных картёжников, а как у тех, кто бьётся до последнего.       Всё это со временем сплавилось в черты характера. Нёвиллет повзрослел, и его больше не задевал сам факт того, что его сторонились почти все, кроме Навии, которая за компанию даже поехала с ним поступать в этот университет, и Кавеха, с которым он делил одну комнату на первом курсе и который, даже съехав, остался его… другом? Что до капитана университетской хоккейной команды ‒ тот вообще ломал все привычные стереотипы. Он не просто тянулся к Нёвиллету ‒ он с несгибаемой упрямостью сносил стену за стеной, которые тот с таким усердием и трудом выстраивал.       Нёвиллет оказался совершенно не готов к подобному повороту событий, к столь настойчивой, открытой тяге к собственной персоне. И если поначалу он был стопроцентно уверен, что Ризли лишь забавляется, прощупывает реакцию, то теперь он уже не знал, что и думать на этот счёт.       Точно! Ризли. Хоккей.       Несмотря на то, что Дилюк помогал ему, Нёвиллет всё равно посвятил уборке почти весь день и едва не пропустил прямой эфир хоккейного матча, в котором участвовала их университетская команда. Спохватившись, он снял резиновые перчатки и включил трансляцию на телефоне. Установив его на коробках с будущей барной стойкой, сделал звук погромче и, продолжая разгребать хлам, то и дело бросая взгляд на экран, но в основном ориентировался по голосам комментаторов.       ‒ Добрый вечер всем зрителям у экранов, болельщикам студенческой лиги и просто любителям хоккея! ‒ бодро начал первый диктор.       ‒ Сегодня мы в прямом эфире с «Айсберг-Арены» Академии Арктур-Маунтин, ‒ подхватил второй. ‒ Здесь «Койоты» ‒ символ и гордость Академии ‒ принимают у себя в гостях «Волков» из Университета Семи Стихий Тейват.       Пока они говорили, Нёвиллет принялся выносить сортированный по мешкам хлам в коридор, чтобы закончить с ним до непосредственного начала матча.       ‒ И стоит отметить, ‒ снова вступил первый, ‒ что, в отличие от давно сыгранных «Койотов», «Волки» пережили серьёзные изменения с момента первой игры в сезоне. По неизвестным причинам сократился основной состав команды ‒ теперь у них лишь три укомплектованных звена и один вратарь. Так же сменился капитан: вместо Альбериха нашивку теперь носит отпрыск самого Капитано ‒ Ризли Меропид.       Вернувшийся из коридора Нёвиллет, услышал знакомую фамилию и невольно прислушался внимательнее.       ‒ Да, Ризли Меропид ‒ фигура довольно неоднозначная, ‒ подхватил второй диктор. ‒ Но если говорить о его хоккейном IQ, то здесь он, без преувеличения, претендует на звание одного из сильнейших игроков лиги. Его часто упрекают в излишней агрессии, но если проанализировать матчи прошлого сезона, становится очевидно, что это вовсе не импульсивность, а тонкий расчёт. Фактически он выжимал из каждого выхода на лёд максимум ‒ и всё это ради одной цели: забить как можно больше шайб.       ‒ И это ему удалось ‒ статистика не даст мне солгать, ‒ отозвался первый диктор. ‒ Даже несмотря на то, что его команда тогда не пробилась в финал, Меропид уверенно держался в числе лидеров по забитым шайбам. Неудивительно, что на него обратили внимание не только болельщики, но и аналитики.       ‒ При этом нельзя сказать, что Меропид ‒ игрок без слабых мест, ‒ заметил второй диктор. ‒ Скорее, его слабости неочевидны. Они не в технике и не в психологии в привычном смысле.       ‒ Соглашусь, я бы сказал, что он слишком часто берёт ответственность на себя. В критические моменты предпочитает решать эпизод лично, даже когда есть вариант сыграть через партнёров. И это делает его одновременно и лидером, и мишенью. Ведь сильный соперник может попытаться вымотать его ‒ заставить проводить слишком много времени на льду, играть на пределе.       ‒ Его часто называют одним из самых рациональных игроков лиги. Но здесь же скрывается ещё один нюанс. Меропид играет через расчёт. Против него хуже работают стандартные схемы, но зато могут сработать нестандартные, хаотичные действия, когда соперник ломает логику.       Не упускающий ни одного слова Нёвиллет медленно выдохнул. Что ж, добавить было нечего.       Кажется, Ризли Меропид, несмотря на его порой показушно расслабленный вид, был человеком предельной ответственности. Из тех, кто берёт на себя больше, чем должен. Он не позволял себе роскоши слабости ‒ по крайней мере на льду. Тем более на льду, где софиты всегда били прямо в него – сына звёздных родителей, наследника громкой фамилии, игрока, от которого по умолчанию ждут свершений, забитых шайб и лидерства. Без права на ошибку. Его присутствие в центре всеобщего внимания не выбор, а фон, в котором он рос и учился выживать. И Нёвиллету это было до боли знакомо.       Он слишком хорошо знал, как выглядит этот путь: когда ты не ломаешься под давлением, но медленно изнашиваешься, оправдывая это дисциплиной, характером, профессионализмом. Когда внешне всё стабильно, а внутренняя планка поднимается так высоко, что рано или поздно становится объективно недосягаемой.       Вот почему Нёвиллет с самого начала выделял его из толпы ‒ одним миром мазаны. У каждого из них была своя война ‒ разные поля сражений, разные правила, разные ставки. Но суть одна.       Тем временем дикторы всё ещё не закончили с обсуждением кандидатуры Ризли:       ‒ Вспомните прошлогодний матч против «Фальконов», ‒ вещал один из комментаторов. ‒ Третий период, счёт равный, и Меропид, казалось бы, уходит в глухой форчек, но на самом деле вытягивает на себя сразу двух защитников, освобождая коридор для напарника. Тот гол хоть и не принадлежал ему, но был целиком и полностью его заслугой.       Нёвиллет усмехнулся, он помнил этот момент. Тогда он впервые поймал себя на том, что давно следит не за шайбой, а лишь за тем кто её вёл ‒ за номером «10», с поразительной грамотностью выстраивающим пространство вокруг себя.       ‒ И это при том, что он не классический плеймейкер, ‒ заметил второй. ‒ Новый капитан «Волков» обладает редким сочетанием физической мощи, отличного катания и холодной головы. Когда нужно, умеет замедлять игру, а в следующий момент ‒ взрывать её.       ‒ Не стоит забывать и о его работе в меньшинстве. В прошлом сезоне на его счету было несколько ключевых перехватов, благодаря которым команда не просто выстояла, а переопределила игру в свою пользу.       ‒ Именно поэтому назначение его капитаном выглядит логичным. Несмотря на все кадровые потери, «Волки» с таким лидером становятся крайне неприятным соперником, ‒ подвёл итог диктор.       «Опасен, очень опасен», ‒ против воли промелькнуло у Нёвиллета в голове.       ‒ И с таким тренером… ‒ многозначительно протянул другой комментатор. ‒ Интересно, что же занесло легендарного Пьеро из заснеженной Сибири в наши края?       ‒ Причина должна быть серьезной. Может, он решил лично поучаствовать в становлении целой четы хоккеистов семьи Меропид? Ведь именно под его руководством когда-то блистал сам Капитано.       «Очень сомнительное предположение, ‒ подумал Нёвиллет. ‒ У такого человека должны быть куда более веские причины пересечь земной шар, чем участие в становлении новой звезды хоккея».       Он присмотрелся к экрану телефона. По катку ездил «замбони», выравнивающий лёд, команд видно ещё не было. Ему вдруг стало интересно, как там Ризли? Волнуется ли? До него доходили слухи, что команда к его назначению на должность капитана отнеслась, мягко говоря, скептически, но как они приняли его сегодня, в день игры? Не было ли стычек, ведь нервы у всех явно на пределе. Но что бы ни происходило в раздевалке, он искренне надеялся, что ничто не собьёт Ризли с нужного настроя и не помешает его игре.       Нёвиллет как раз расквитался c мусором, когда комментаторы закончили обсуждать перестановки сил у хозяев и перечислять спонсоров матча. Арена ожила, замигали прожекторы, гомон голосов усилился. Дикторы тут же подняли тон, отмечая, что вот-вот начнётся самое интересное, разогревая зрителей у экранов.       На арене ведущий заканчивал торжественную речь. И вот настал момент, по традиции отданный хозяевам матча, ‒ первыми на лёд выходили «Койоты». Фиолетовые формы мелькнули в проходе, и ведущий, нарочито растягивая интонации, начал зачитывать фамилии игроков. Те выходили на арену один за другим, купаясь во внимании трибун. Зал встречал их как героев: рёв толпы, свист, аплодисменты, ритм барабанов.       Но Нёвиллету это было не особенно интересно. «Койоты» проходили мимо безликим строем, превращаясь в фиолетовый шум. Он краем уха слышал, как комментаторы отмечают ключевых игроков, обсуждают прошлогодние результаты, великолепную реализацию большинства… «Но позволят ли волки им это большинство сегодня?» ‒ подытожил один из них. Нёвиллет даже усмехнулся: разве что если из-за собственных ошибок.       Когда фиолетовый поток закончился, ведущий на арене сделал короткую паузу перед появлением гостевой команды. Нёвиллет, оттирая пыль со шкафа, который, судя по виду, был родом из позапрошлого века, машинально оставил своё занятие и приблизился к конструкции коробок, на которой покоился его телефон.       Он как раз успел к тому моменту, как раздалось тяжёлое гитарное вступление. Трибуны разом замолкли. Комментаторы заголосили:       ‒ Ого! У меня мурашки! ‒ воскликнул один.       ‒ Вот это сопровождение выбрали «Волки»! ‒ вторил ему другой.       Нёвиллет заранее знал, кто приложил руку к выбору музыки. Доложив президенту о решениях, принятых капитаном, Кавех подытожил: «Ну а для выхода он выбрал тяжеляк. Видимо, решил обозначить, что они на льду не столько для того, чтобы просто играть, сколько чтобы… нагибать». Что ж, президент нашёл это вполне занятным ‒ смелым и вызывающим. Очень в его духе.       Кстати, о нём.       Нёвиллет поймал себя на том, что затаил дыхание, воплощая собой сплошное внимание. Камера выхватила мощную фигуру капитана «Волков»: большой, сильный, одетый в джерси с номером «10» на широкой спине. Лицо спокойное, но брови сведены, и это выражение… Нет, это совсем не нервы. Это намерение… Как там сказал Кавех? Ах, да. Всех здесь нагнуть.       Вслед за своим капитаном вся команда «Волков», одетая в черный низ и белый с красным верх, вышла на лёд, выстроившись в шеренгу вдоль синей линии. Ведущий что-то торжественно объявлял, а, когда замолчал, по традиции грянул гимн. Камера выхватывала прежде всего хозяев ‒ «Койотов», ‒ задерживаясь на их лицах, но один из операторов явно предпочитал снимать Ризли. И Нёвиллет, разумеется, не мог его за это упрекнуть.       После гимна матч объявили открытым. Команды разошлись: часть игроков устремилась по позициям, остальные заняли свои места на скамье запасных.       ‒ Интересуетесь хоккеем, президент? ‒ внезапно раздалось у Нёвиллета за спиной.       Тот, застигнутый врасплох, невольно вздрогнул и обернулся. В помещение будущего винного клуба вошёл Дилюк, держа в руках ящик с инструментами.       ‒ С некоторых пор, ‒ ответил Нёвиллет, возвращаясь к экрану и с досадой осознавая, что пропустил первое вбрасывание. ‒ А вы?       ‒ Мой сводный брат без ума от хоккея, ‒ Дилюк пожал плечами. ‒ Но я к нему равнодушен.       Он поставил ящик на пол и в этот момент комментатор назвал фамилию Альбериха в связке с передачей шайбы на Ризли, и Дилюк на долю секунды бросил быстрый взгляд на экран. Однако тут же вновь принял отстранённый вид, совершенно ничем не выдавая, что прозвучавшая фамилия задела его хоть как-то.       Продолжая работать, они всё равно прислушивались к трансляции: комментаторы переговаривались, время от времени повышали голос ‒ то «Волки» создавали опасный момент, то «Койоты» теснили гостей. Дилюк собирал барную стойку, осторожно примеряя детали, а Нёвиллет, закончив уборку, проходился влажной тряпкой по шкафам, столешницам, подоконнику ‒ доводил до идеала каждый сантиметр.       К середине второго периода Нёвиллет присоединился к сборке мебели. Он взял шуруповёрт, сел рядом прямо на пол, и теперь мог не только слушать, но и смотреть. Дилюк тоже поглядывал на экран куда чаще, чем полагалось человеку, который заявил, что абсолютно равнодушен к хоккею. Особенно на моменте, когда «Койоты» всё-таки реализовали выпавшее им после спровоцированной ими же драки и последующего за ним удаления одного из форвардов «Волков» большинство. Когда шайба попала в ворота, Нёвиллет и «не фанат хоккея» одновременно издали разочарованный вздох.       ‒ Может, хотите повесить здесь телевизор? ‒ спросил Дилюк, не поднимая головы.       ‒ Предлагаете переименовать винный клуб в спортбар?       ‒ А что, получим двойной доход ‒ от винных ценителей и от пивных. Разделим их по дням недели. В винные дни включаем концерт Рахманинова, в пивные ‒ спортивную трансляцию.       ‒ Есть предположение, что мистеру Венти понравятся оба варианта, ‒ заметил Нёвиллет.       ‒ Предположение? ‒ фыркнул Дилюк. ‒ Он за любую активность, если на горизонте маячит градус.       Нёвиллет поднял взгляд:       ‒ Вы знакомы с ним лично?       ‒ Он завсегдатай в баре моего отца, ‒ ответил Дилюк. ‒ Ну а теперь ‒ в моём баре.       ‒ По тому, как вы управляетесь с организацией этого клуба, я предположил, что у вас уже есть опыт курирования заведений подобного рода.       ‒ Благодарю, ‒ коротко отозвался Дилюк.       После этого они оба замолчали не то чтобы в полной неловкости, но в заметно натянутом молчании, где каждый предпочёл сосредоточиться на работе и обрывках комментариев из телефона. Продлилось это довольно долго, но в самом начале третьего периода затишье было прервано возгласом комментатора ‒ на льду началось настоящее месиво.       «Койоты» резко прибавили в агрессии. Хотя куда уж больше ‒ эта команда и так никогда не славилась мягкостью, но теперь, проигрывая, они будто сорвались с цепи. Им нужно было как минимум сравнять счёт до ничьей и выхода в овертайм, как максимум ‒ за двадцать минут обыграть «Волков».       Нёвиллет невольно отложил шуруповёрт и уже не мог оторваться от экрана. Дилюк сделал то же самое, но не сразу. Секунду, другую он ещё продолжал прикручивать детали, после чего, поддавшись любопытству, присел рядом на корточки. И в итоге они оба, плечом к плечу, словно это было для них чем-то само собой разумеющимся, наблюдали, как у борта в зоне «Волков» кипит яростная борьба за шайбу.       Судьи в итоге всё-таки разняли игроков, и Ризли, тяжело дыша, ушёл на скамью запасных, чтобы перевести дух. На лёд тут же вышло второе звено. «Койоты» тоже сделали перестановку ‒ сняли вратаря и выпустили шестого полевого игрока. Вбрасывание прошло в зоне «Волков» ‒ самое неприятное, что могло случиться в такой ситуации.       И большинство соперника всё-таки продавило уставшую оборону: шайба влетела в ворота «Волков» ‒ 2:2.       Трибуны взорвались восторгом. Нёвиллет и Дилюк синхронно напряглись.       ‒ Они будут дальше давить большинством? ‒ предположил Дилюк.       ‒ Похоже на то, ‒ ответил Нёвиллет.       «Койоты», продолжая играть вшестером, устроили перед воротами «Волков» настоящую резню. Полевые игроки толкались, лезли в драку, цепляли клюшками, перекрывали обзор вратарю.       Хоккеистов таки разняли и назначили новое вбрасывание. Камера выхватила Ризли на скамье: он не метался, не жестикулировал, не переговаривался с товарищами и даже не получал нагоняй от тренера. Он сидел абсолютно неподвижно, задумчиво жевал свою капу и был чернее тучи: спина прямая, плечи напряжены, взгляд серо-голубых глаз из-под нахмуренных тёмных бровей устремлён на лёд.       По шее Нёвиллета пробежали мурашки. Этот вид был… пугающим и ‒ он неслышно выдохнул ‒ сексуальным. На этот раз он даже не попытался одёрнуть себя за подобные мысли. Потому что сейчас, в эту секунду, оторваться от экрана было попросту невозможно.       Тем временем Ризли, отдохнув и переговорив о чём-то с тренером, снова выходил на лёд. И не только он ‒ за спиной маячили его бывшие фланги, Аратаки и Тарталья, которые в этой игре были назначены ведущими других звеньев.       «Волки» выглядели вымотанными и злыми. Ещё бы, выдержать такой агрессивный прессинг под конец матча было задачей практически непосильной. Но они держались достойно.       Произошло очередное вбрасывание, которое Ризли уверенно выиграл. Нёвиллет отчётливо увидел, как чей-то локоть встретился с лицом капитана, но тот даже бровью не повёл.       Всё замедлилось, как во сне. Нёвиллет поймал себя на том, что почти не дышит.       От Ризли шайба ушла на клюшку Аратаки. Противник рванул к нему, но шайба тут же вернулась к Ризли, а от него ‒ к Тарталье, который ворвался с ней в зону противника. За ним ринулись остальные форварды, и даже защита «Волков» поспешила вперёд, поддерживая атаку. Камера едва успевала за стремительностью происходящего.       Нёвиллет заметил, как Ризли резко напрягся, на ходу что-то крича своим напарникам ‒ комментатор пояснил, что вратарь «Волков», стуча клюшкой по льду, предупреждает своих полевых игроков о скором завершении периода. Однако даже Нёвиллет понимал, что бросать сейчас по воротам, переполненным людьми ‒ чистое безумие. Но он чувствовал, знал, что капитан «Волков» уже спланировал, что делать дальше.       И действительно, Ризли повёл шайбу напрямую к воротам. Пока вингеры отвлекали защитников, изображая готовность принять пас, он искал просвет в плотной обороне перед воротами. Камера следовала за ним, и Нёвиллет ощущал это напряжение, словно он сам был там, на льду.       Не найдя возможности для броска, Ризли обошёл ворота сзади и в последний момент всё же отдал пас вингеру. К тому тут же рванули все. И именно тогда шайба вернулась обратно, а Ризли… Ризли уже видел брешь.       Он сделал обманный бросок, оставив шайбу на крюке, вновь заставляя Нёвиллета поразиться его мастерству. Вратарь опустился, готовясь закрыть правый угол. И в следующую секунду Ризли по льду обвёл шайбу с другой стороны и абсолютно свободно отправил её в ворота с левого угла.       ‒ Гол! Это чистейший гол! ‒ надрывался комментатор. ‒ Ризли Меропид оформляет дубль за десять секунд до конца третьего периода и выводит свою команду вперёд!       ‒ Как быстро, ‒ словно издалека послышался голос Дилюка, ‒ я даже не понял, что произошло,       Нёвиллет тоже не сразу осознал произошедшего. Сердце затрепыхалось в грудной клетке, сбиваясь с ритма и лишая его дыхания. Он уже видел этот блестящий приём, теперь повторяющийся на экране в замедленной съёмке. Технически он принадлежал Капитано, но неудивительно, что сын, уверенно ступающий по стопам отца, перенял его и отточил до идеала. Более того, Нёвиллет не сомневался, что у младшего в арсенале есть и другие приёмы ‒ а сколько ещё таких появится за годы предстоящей карьеры.       Перед его глазами несомненно будущий легендарный игрок. Когда-нибудь, лет через десять, Нёвиллет будет думать: «Когда-то я учился рядом с этим талантом во плоти. И, кажется, он даже пытался со мной подружиться».       А может, они и правда подружатся ‒ как с Навией и Кавехом. И тогда Нёвиллет сможет написать ему на правах приятеля: «Смотрел твой матч. Ты, как всегда, решил напомнить всем, почему вратари не любят левый угол».       Вот только сможет ли он быть ему просто другом?       До конца периода оставалось десять секунд, но «Койоты» так и не смогли отыграться. Однако когда прозвенела финальная сирена, «Волки» не кинулись друг к другу с объятиями.       Едва звук сирены отгремел, Ризли скинул краги и тут же рванул на противника, чтобы врезать первому попавшемуся «Койоту». Его порыв подхватили сокомандники ‒ даже те, кто ещё мгновение назад сидел на скамье запасных, вскочили и бросились на лёд. Массовая потасовка вспыхнула так же мгновенно, как сухая трава от случайной искры. Уж слишком долго «Волки» копили эту ярость внутри.       Нёвиллет и Дилюк переглянулись. Оба прекрасно понимали, что в хоккее драки ‒ более чем норма. А после такой тяжёлой игры, под колоссальным нервным давлением, которое «Койоты» оказывали на «Волков» до самой сирены, подобный исход был практически неизбежен.       Нёвиллет вновь посмотрел на экран, где вожак «Волков» намертво сцепился с капитаном «Койотов». Ризли успел отхватить ‒ губа была разбита, по подбородку тянулась тёмная полоса крови. Но его вид, его дикая сила, его кипучая энергия… Нёвиллет не мог оторвать взгляда. Он всегда был ярым противником насилия, но сейчас, глядя на Ризли, чувствовал не отвращение и не осуждение, а опасное, сбивающее с толку притяжение.       Похоже, Ризли ломал не только стены, которые Нёвиллет так долго и старательно выстраивал вокруг себя. Он рушил и его принципы ‒ даже находясь за тысячи километров.       После матча, продолжая работать, Нёвиллет и Дилюк то и дело возвращались к обсуждению ледового побоища ‒ не бурно, а в своей немного отстранённой манере людей, которые наедине остались впервые в жизни и не по собственному желанию. Но чем дольше они перебрасывались короткими фразами, тем яснее Нёвиллет понимал: равнодушием к хоккею от Дилюка и не пахло. Слишком внимательные взгляды бросал он на экран, слишком точно подмечал детали, слишком переживал. Возможно, у Дилюка, как и у него самого, были свои причины с осторожностью смотреть в сторону университетской хоккейной команды. Свои истории, не предназначенные для посторонних.       Они задержались в винном клубе допоздна, и когда Нёвиллет наконец вернулся в свою комнату, то было уже далеко за полночь. Он первым делом прошёл в душ и долго стоял под горячей водой, смывая с себя пыль, осевшую на волосах и впитавшуюся в кожу. Затем налил себе стакан воды, сделал пару глотков, и тут его взгляд невольно упал на телефон, который одиноко лежал на письменном столе.       Нёвиллет держался на расстоянии, потому что знал, чем всё кончится, если подойдёт. Если поднимет. Если разблокирует.       Тогда он не удержится и напишет. Но допустимо ли Нёвиллету писать ему не по делу? Не чересчур ли это? А что если Ризли сейчас занят? Празднует победу? Что если он с… кем-то? Как тогда, в их первую встречу.       ‒ Mon Dieu, ‒ пробормотал он себе под нос. ‒ Что за детский сад…       Теперь вообще не общаться с Ризли вне студсовета?       Он выдохнул и взял телефон, затем подошёл к кровати и сел на край. Открыл контакт и несколько секунд просто смотрел на имя и фотографию рядом с ним. Раньше Нёвиллет был уверен, что парень в шлеме на мотоцикле ‒ это случайная картинка из интернета, выбранная для профиля ради крутости. Но, как оказалось… нет. На фото был Ризли собственной персоной.       Нёвиллет решился и напечатал:       Добрый вечер…       И тут же поморщился.       Ты поздравляешь его с победой или вызываешь на дуэль?       Стёр и попробовал снова:       Весь день занимался уборкой в винном клубе и не мог написать раньше…       Снова остановился.       Зачем ему твои оправдания?       Стёр и это.       Третья попытка:       Извини, что пишу так поздно, но поздравляю с победой! Это была отличная игра.       Он перечитал сообщение раз пять. Дважды хотел стереть. Один раз чуть не отбросил телефон с целью забыть об этой сумасбродной идее, но всё-таки отправил.       И каким же счастливым сделал одного хоккеиста, который проснулся ни свет ни заря, чтобы лететь на следующую игру, и первым делом увидел сообщение, которое так отчаянно ждал.

***

      Одна победа, пусть и в сложной игре, ещё ничего не значила в долгой перспективе сезона. Тренер Пьеро прекрасно это понимал. Понимал это и Ризли. И вся команда, едва заселившись в отель в новом городе и будучи безжалостно разгромленной тренером в пух и прах на просмотре записи матча ‒ тоже поняла и всецело осознала своё незавидное положение.       Эйфория от победы испарилась, как дым, стоило Пьеро начать указывать на каждую ошибку, каждую потерянную позицию, каждый неверный выбор своих подопечных. Он не кричал, но его хладнокровная критика резала ножом по сердцу. Игроки сидели, хмуро потупившись; уставшие мышцы ныли, а на экране снова и снова прокручивались их собственные промахи.       Ризли как капитан тоже получил свою порцию критики, но уже наедине, за закрытой дверью. Пьеро пощадил его, не став подрывать и без того шаткий капитанский авторитет. В этом был и особый расчёт, и особое доверие, которое Ризли следовало оправдать.       ‒ Капитан ‒ это не просто лучший бомбардир, ‒ произнёс тренер, выдыхая облако дыма от сигареты вопреки всем правилам отеля. Он сидел в кресле своего номера и смотрел не на стоящего перед ним Ризли, а на огни ночного города за окном. ‒ Это стержень. Мозг. Тот, кто видит всё целиком, даже находясь в самой гуще событий.       Ризли молчал, стоя прямо. Он не оправдывался ‒ и Пьеро это оценил.       ‒ Ты играл достаточно грамотно, ‒ продолжил тренер. ‒ За себя. За тех, кто был с тобой на флангах. За вратаря. Но этого мало. Катастрофически мало для того, кто зовётся капитаном.       Пьеро указал на него пальцами, в которых тлела сигарета.       ‒ Ты должен играть за команду целиком. Чувствовать смены, лезть в расстановку, если менеджер тупит. Подсказывать, тормозить, отстаивать свои решения когда нужно. Ты единственный, кто имеет право говорить с судьями, поэтому ты должен научиться продумывать каждое своё слово. Где-то надавить, где-то отступить – действовать в интересах команды, сохраняя при этом у арбитров уважение к себе. Иногда от того, как ты открыл рот и в какой в момент, может зависеть судьба всей команды.       Пьеро перевёл на него взгляд.       ‒ Уходя со смены, ты обязан понимать, кому отдаёшь лёд и в каком состоянии, ‒ продолжил он. ‒ А заходя ‒ быть уверенным, что тебе его подготовили. Теперь ты понял, что сделал не так?       Ризли кивнул:       ‒ Недооценил себя, сэр.       ‒ Я дал тебе нашивку, потому что вижу потенциал, ‒ Пьеро порылся за пазухой, достал карманную пепельницу, затушил в ней сигарету и убрал обратно во внутренний карман. ‒ Но у тебя есть зона роста, ‒ он снова откинулся на спинку кресла и посмотрел на Ризли в упор. ‒ Вот и расти. Но не затягивай. В этой лиге время ‒ роскошь, которой у нас нет, ибо вы, дети, слишком быстро взрослеете.       В общем и целом, выходя из номера тренера, Ризли снова одолевало ощущение, что от него требуют чего-то невозможного. Пока он слабо представлял себе, каким образом сможет контролировать всю команду, ведь он ‒ всего лишь капитан, а не центр коллективного разума.       По правде говоря, команда после победы немного притихла по отношению к нему. Их настрой сквозил уже не открытой враждебной настороженностью, а скорее задумчивостью ‒ размышлением о том, насколько этому капитану можно доверять. Впрочем, пока фигура Ризли волновала их не слишком, так как в большинстве своём они обмозговывали один простой факт: их титанические усилия перед игрой и во время неё, весь тот ад, через который их прогнал Пьеро, дали первые ростки результата. Окупились первой, вырванной зубами, победой.       Им ещё предстояло долго и мучительно сыгрываться, наматывая тактические схемы, но первые плоды были до головокружения сладки. И вот уже не хотелось бросать всё на полпути. Появилось неуверенное любопытство: а что там дальше? Каково это ‒ выйти на арену НХЛ, чтобы сразиться за главный приз в «Замороженной четвёрке»? Мечта, которая раньше казалась нереальной, теперь затеплилась разгорающейся надеждой.       Не сказать, чтобы Ризли это было неинтересно. Было. Но прямо сейчас его мозг сосредоточился на другом: на том, как стать весомым голосом для двадцати таких же, как и он, спортсменов, а не просто красиво забивать шайбы.       Но Ризли не был бы Ризли, если бы отступил перед очередным препятствием, выросшим на его пути. Он родился в снежную вьюгу и засыпал в детской качалке под рокот мотоциклетного двигателя вместо колыбельной. Он привык покорять вершины ‒ будь то крутой вираж на трассе, хоккейный Олимп или одна совершенно неприступная высота по имени Нёвиллет, что являлся задачей того же порядка. И так же, как и в хоккее, Ризли уже ввязался в эту игру, и отступать было не в его правилах.       Лёжа в своей постели, он потянулся к телефону, лежащему на тумбочке. Экран засветился в темноте номера. Аякс давно спал, ибо уже завтра предстояла новая игра, но Ризли никак не мог уснуть. Он не удержался и зашёл в чат, чтобы в который раз перечитать их с Нёвиллетом небольшую, но такую греющую сердце переписку.       Нёвиллет:       Извини, что пишу так поздно, но поздравляю с победой! Это была отличная игра.       Ризли:       Доброе утро, месье!       Нет ничего лучше, чем проснуться и увидеть сообщение от вас, не обусловленное какой-либо должностной обязанностью контактировать с грешным мной.       Нёвиллет:       Вижу, вчерашняя драка не сказалась на вашей способности иронизировать, капитан. Рад, что ваша голова в целости. А как обстоят дела со всем остальным?       Ризли:       Это вы так интересуетесь, в порядке ли я?       Нёвиллет:       Вы ценный игрок.       Ризли:       Ха-ха.       Сочту за комплимент.       Сломанных костей нет, всё остальное заживёт раньше, чем успеем вернуться.       А как ваши дела? Слышал, вам выделили бывший склад. Готовите его под свой клуб анонимных алкоголиков?       Нёвиллет:       Готовим. Ваша осведомлённость на расстоянии не может не поражать.       Ризли:       Я полон и других сюрпризов, месье президент. Не любопытно, каких?       Нёвиллет:       Воздержусь.       Ризли:       Зря упускаете возможность нарыть на меня компромат.       Нёвиллет:       Для чего мне собирать на вас компромат?       Ризли:       Ну не знаю…       Например, чтобы использовать его как способ управления.       Нёвиллет:       Если бы я хотел вами управлять, то не стал опускаться до шантажа, а нашёл иной способ добиться вашего безоговорочного подчинения.       Ризли:       Знаете, месье, охотно верю.       Ты, сам того не понимая, очаровал бы меня.       Одним своим присутствием заставлял бы сердце биться так, словно я откатал целый матч без перерывов.       Появлялся бы в мыслях и во снах против моей воли, не спрашивая на то разрешения.       Перечитывая переписку, Ризли ненароком улыбнулся и тут же поморщился от того, как неприятно дёрнуло рану на разбитой губе. Он отложил телефон, закрыл глаза, невольно прислушиваясь к тому, как за стеной кто-то из парней слишком громко храпит. Нужно спать ‒ завтра игра. Путь был ясен, а Ризли никогда не сворачивал с выбранного пути.              «Буйволы» оказались очень неудобным соперником ‒ силовым, не прощающим ошибок, ‒ и матч на их домашней арене давно перевалил за ту стадию, где всё решает одна лишь техника. К концу второго периода, когда счёт на табло по-прежнему держался 1:0, в пользу хозяев, а «Волки» уже вымотались бодаться с чужой агрессией и массой (ибо чуть ли не каждый второй игрок соперника был габаритами с Итто), балом правили характер, дисциплина и холодная голова.       ‒ Выпускай фланги третьего звена через минуту, ‒ говорил Ризли менеджеру смен так уверенно, словно эта команда целиком и полностью принадлежала ему. ‒ Потом меня сменит Тарталья.       Менеджер с явным скепсисом косился в сторону тренера Пьеро, мол, что у вас тут за произвол и не слишком ли много ваш капитан на себя берёт. Но тренер был занят, отчитывая вернувшееся со смены нападение за грубую ошибку.       ‒ Если «Буйволы» снова полезут через правый фланг, меняй Саво местами с Аратаки, ‒ настоятельно продолжал Ризли. Затем он обернулся к Итто, только что сошедшему со льда и пытавшемуся перевести дух: ‒ Ты в норме? Справишься, если придётся прикрыть Аякса?       ‒ Ща… ‒ задыхаясь, отозвался тот. ‒ Только лёгкие сменю. Чё они такие непробиваемые?!       ‒ Теперь ты знаешь, каково играть против тебя, ‒ отозвался Ризли, беря клюшку и готовясь выйти на лёд.       ‒ Десятый! ‒ донёсся ему вслед голос тренера. ‒ Мне голы нужны!              Но Ризли и без его напутствия это прекрасно знал.       Он вклинился в игру буквально на ходу, уже замечая, как соперник намеревается щемить их защитников, контролирующих шайбу. Ризли и Кэйа переглянулись, однако не успел Альберих даже шелохнуться, как «Буйволы» капканом сомкнулись вокруг него ‒ отрезали и борт, и другую возможную траекторию. Кэйа попытался уйти в центр, но немного замешкался, и этого оказалось достаточно, чтобы чужая клюшка щёлкнула по крюку, выбивая шайбу.       Ризли не медлил. Он встретил несущегося с шайбой форварда противника плечом так, что того подбросило, перевернуло в воздухе, и он грузно шлепнулся об лёд. Трибуны недовольно загудели. Сам Ризли, не обращая внимания на вспыхнувшую боль в плече, столкнувшемся на полном ходу с почти тремястами фунтами живого веса, отбил шайбу на фланг ‒ прямо на клюшку своему.       Уже в следующую секунду всё нападение «Волков» сорвалось вперёд, клином врываясь в зону соперника, однако «Буйволы» встретили их жёстко. Стоило шайбе снова оказаться у Ризли, как из ниоткуда вылетел массивный защитник и на полном ходу впечатал его в борт.       ‒ Какой я неловкий, ‒ мерзко ухмыльнулся тот, не скрывая удовольствия, и рванул дальше.       Ризли вскочил и, не выпадая из ритма, мгновенно вернулся в игру. Взгляд цеплялся за позиции, углы, дистанции; он быстро сканировал лёд, отмечая каждого соперника. Один из самых мощных форвардов «Буйволов», которого он несколькими минутами ранее приложил об лёд, теперь сидел на скамье, держась за плечо и зло сверкая глазами. Минус один ценный игрок ‒ пусть и ненадолго. Отлично.       Проезжая мимо арбитра, Ризли коротко спросил:       ‒ Смена?       Судья придержал, дожидаясь момента, затем дал добро.       Как только Ризли сошёл со льда, на площадку вылетел Тарталья ‒ резкий и неудержимый, как внезапная диарея. Следом появился Итто, вышедший, как и предсказывал Ризли, вместо Саво. Идеальный баланс: Тарталья был быстрее всех «Буйволов», Итто же ‒ не менее силён, чем их самые габаритные защитники.       Теперь у Аякса появлялся шанс взять скоростью. Итто мог утянуть на себя защиту, продавить пространство, давая возможность Тарталье рвануть в образовавшееся окно. Оставалось лишь надеяться, что он успеет прикрыть Аякса раньше, чем это стадо быков мелкого попросту затопчет.       Однако рыжий оказался для «Волков» настоящей палочкой-выручалочкой. Его не выпускали без нужды и не гоняли впустую ‒ берегли, держали в тени, пока не настанет момент. Он сидел на скамье ровно до тех пор, пока у соперника не случалось удаление или пока самые тяжёлые и опасные «Буйволы» не уходили на отдых. И вот тогда наступал его звёздный час.       Никому не известный новичок Аякс Тарталья оказался самым быстрым в составе ‒ даже быстрее Ризли. И если в обычной игре одна лишь скорость редко решает исход сама по себе, то здесь она становилась главным оружием.       В конце третьего периода, когда и «Волки», и «Буйволы» уже были на последнем издыхании, а счёт всё ещё давил цифрами, именно Аякс сорвал игру с мёртвой точки. Он подхватил шайбу в средней зоне, ушёл от одного, второго соперника ‒ не в силовой борьбе, а на рывке, словно катался по какому-то своему более гладкому льду. Защитники «Буйволов» даже среагировать не успели и поняли, что опоздали, уже когда над воротами загорелся индикатор, а шайба оказалась в сетке.       Со счётом 1:1 команды вышли в овертайм, где всё решилось хоть и быстро, однако не без труда. «Буйволы» ещё пытались давить массой, но темп основной игры вымотал их до предела: движения стали менее собранными, реакции ‒ запоздалыми. «Волки» же по одному лишь взгляду тренера понимали: либо победа, либо кара небесная. И с результативной передачи Альбериха Ризли забил гол, завершив овертайм, который не успел даже толком начаться.       Вторая победа далась им непросто. Настолько непросто, что Пьеро разрешил всем вечером выпить по пиву.       «Поздравляю. Сегодня без драк?» ‒ прочитал Ризли пришедшее сообщение, когда всё ещё сидел вместе со всеми в одном из номеров парней на импровизированном чествовании Аякса, окрещённого "грозой «Буйволов»".       Обречённый Хайтам устроился рядом ‒ под негласным, но строгим присмотром капитана. Дело в том, что вратарь пытался слинять, даже не появившись, но Ризли поймал его буквально за шиворот и, заявив, что таков хоккейный этикет, притащил за собой. И пусть раньше кандидатура нового капитана Хайтаму если не импонировала, то как минимум была безразлична, то теперь он, похоже, готов примкнуть к рядам оппозиции.       Но Ризли, хоть и сам не особо жаловал шумные компании, кое-что понял. Например, то, что они и вправду команда. А команда не сидит по своим углам ‒ ни когда после победы нужно отметить лучших и отдать им должное, ни когда требуется просто побыть друг другу плечом после поражения. И в том, и в другом случае никто ведь не требует жахаться в дёсна и брататься. Кэйа по-прежнему мог позволить себе плеваться ядом в сторону Ризли, но ведь именно с его результативной передачи тот забил в овертайме.       «Месье разочарован? Ему нравятся плохие парни?» ‒ ответил Ризли тому, с кем у них, к его огромной радости, ни с того ни с сего завязалась переписка.       Ризли, конечно, выражений не выбирал ‒ как и сейчас, например, ‒ за что нередко отправлялся в игнор. Но он прекрасно понимал, что этот приём Нёвиллет сможет использовать недолго. Стоит ему вернуться, и такой роскошной возможности у неприступного президента уже не будет.       Однако в этот раз Ризли в игнор отправлен не был, и на экране высветилось: «Я предпочитаю людей, которые знают, где заканчивается игра и начинается ответственность. А репутация ‒ вещь переменчивая».       Читая это, Ризли не сдержал усмешки. Ответ был ровно таким, каким и ожидалось: ни шагу навстречу, но и ни одного шага назад.       ‒ Господа, исторический момент ‒ наш кэп улыбается! ‒ донёсся до него голос Итто, звучно разлетевшийся по всему номеру и заставивший Ризли поспешно спрятать телефон в карман. ‒ И кто же эта счастливица?       ‒ Президент студсовета, ‒ буркнул Ризли, прикладываясь к своему пиву, которое он с куда большим удовольствием променял бы на чашку крепкого чая, и тут же поймал на себе скептические взгляды всей команды.       Что не так? Совесть у него чиста ‒ он сказал правду. Их проблемы, если не верят.       ‒ Ага, ‒ протянул Кэйа. ‒ И по ночам вы, небось, к экзаменам готовитесь.       ‒ Так вот в чём секрет твоей результативности… ‒ посмеиваясь, подхватил Аякс. ‒ Ты на тренировке мысленно вовсе не шайбу и совсем не в ворота засаживаешь.       Раздались низкие смешки. Ризли не поддался общему веселью и, чуть повысив голос, чтобы его услышали все, сказал:       ‒ Ладно, хорош. Мы тут собрались не ради того, чтобы перетирать, кому и что я засаживаю.       ‒ А жаль, ‒ вздохнул Итто. ‒ Мы уже настроились.       ‒ На следующую игру лучше настраивайся, ‒ порекомендовал Ризли. ‒ Сегодняшняя была мало похожа на свидание с приятным продолжением. И если кто-то думает, что нам просто повезло, пусть вспомнит второй период.       ‒ В страшных снах буду видеть, ‒ буркнул Майлз, которому сегодня нехило досталось, когда он раз за разом служил щитом между своими и соперником.       ‒ Я согласен с тренером: сегодня мы впервые сыграли как команда, ‒ продолжил Ризли. ‒ Красотой от нашей игры не пахло, зато каждый делал то, что должен.       ‒ Особенно мелкий, ‒ тут же вклинился Итто, хлопая сидящего рядом Аякса по плечу. ‒ Я вообще его передвижений не замечал. Сейчас он тут, а в следующий миг ‒ уже у ворот.       ‒ Сегодня он был там, где надо, ‒ сказал Ризли, поворачиваясь к Аяксу и салютуя ему бутылкой. ‒ Хорошая работа.       Аякс чокнулся со своим капитаном.       ‒ И вратарь, ‒ продолжил Ризли, кивнув в сторону Хайтама, который сидел тише воды, ниже травы, не привлекая к себе лишнего внимания. ‒ Если на опросе для соцсетей кто-то из вас ещё раз ляпнет, что вратарь ‒ это игрок, которому проще всего в команде, я лично выведу этого смельчака на лёд и поставлю под расстрел «Буйволов».       ‒ Тише, тише, кэп, ‒ заговорщически зашептал Тома. ‒ Ты привлёк к нему слишком много внимания. Он сейчас, глядишь, в окно сиганёт.       Однако Хайтам смотрел на Тому с видом человека, который ради собственного покоя не то что в окно не сиганёт, а скорее выкосит всех присутствующих, лишь бы замолчали.       Но прежде чем Хайтам приступил к геноциду собственной команды, игроки с гомоном встали с мест и подняли бутылки.       ‒ За рыжую грозу «Буйволов»!       ‒ За «Волков»!       ‒ За вторую подряд!       ‒ И за то, чтобы в следующий раз ‒ сухарь!       Командная работа, хрупкий росток, пробившийся сквозь толщу недоверия, дала свои плоды и в следующей игре. Но перед этим не обошлось без внутренних эксцессов.       Распределение по комнатам в новом отеле на новом месте по неизвестным причинам слегка перетасовали. На этот раз Аякса поселили с Кэйей, а Ризли выпало делить номер с Хайтамом.       В теории это было даже удобно. Оба ложились рано, оба не отличались словоохотливостью ‒ в общем, по популярному в команде мнению, они были теми ещё занудами, ну просто идеальные соседи. Если бы не один нюанс.       Вряд ли Хайтам был в курсе о беспокойном сне капитана. Аякс, деливший с Ризли комнату в общежитии, служил верным хранителем этого секрета. Хайтам же был тёмной лошадкой, и Ризли с некоторой тревогой осознавал, что скоро его маленькая слабость станет достоянием аналитического ума вратаря.       Но это было лишь полбеды. Куда сильнее его беспокоила другое новообразованное соседство. Поселить вместе Тарталью, ядовитого и прямолинейного, с Альберихом, чья язвительность была острее лезвия конька, ‒ казалось капитану мега плохой идеей. Ему об этом сигнализировало то же внутреннее чутьё, которое подсказывало момент для броска по воротам.       И действительно, на утреннюю разминку оба вышли с каменными лицами. Аякс вместо каламбуров, без которых не обходилась ни одна тренировка, отрабатывал ускорения так, будто готовился не на рядовой университетский матч, а прямиком на Олимпиаду. Кэйа, вечно окруженный своими заметно поредевшими после чистки команды «подружками», на этот раз держался обособленно. На упражнениях они демонстративно ни разу не пересеклись, словно каждый из них сознательно вычеркивал другого из расчётов траектории, которую собирался задать шайбе.       За завтраком они оказались за одним столом, но Кэйа поднялся, не дождавшись, пока Аякс сядет, и молча ушёл, даже не доев. Нет, они никогда не были закадычными приятелями, но и подобного между ними никогда не замечалось.       Слава богам, когда начался матч, эти межличностные шероховатости растворились в темпе игры. Передачи шли точно, смены отрабатывались без сбоев, и Аякс с Кэйей, очевидно взявшие себя в руки, действовали в привычном режиме.       И всё же Ризли пару раз ловил себя на том, что их траектории на льду странным образом избегают взаимной поддержки: не мешают, но и не страхуют. Но матч выдался не слишком сложным, и он решил, что это всего лишь отголоски ссоры ‒ вещи, которые обычно стираются сами собой, стоит игре набрать ход.       Они разнесли соперника в пух и прах, выиграв 6:0 и подарив Хайтаму первый сухарь в его карьере в студенческой лиге.       Это была уже третья победа подряд, и Пьеро был ими если не доволен, то как минимум так сильно их не ненавидел ‒ а это по тренерским меркам высшая степень одобрения. В раздевалке после матча парни бурно обсуждали игровые моменты, перебивая друг друга и снова переживая каждый эпизод.       Ризли же, вытирая лицо полотенцем, первым делом потянулся к телефону. На экране уже светилось непрочитанное сообщение от него ‒ короткое, сдержанное: «Поздравляю».       «С чем именно? С победой? С сухарём? С хет-триком?» ‒ набрал Ризли в ответ.       «Со всем», ‒ пришло почти сразу.       «Тогда одного “поздравляю” будет маловато, месье», ‒ отправил Ризли и, свято уверенный, что его сообщение уйдёт в игнор, принялся раздеваться. Однако, вернувшись из душа, он обнаружил, что Нёвиллет в очередной раз превзошёл все его ожидания.       «Чего ты хочешь?» ‒ горело на экране.       Тебя…       Тебя.       Тебя.       Ризли ощутил, как всё ещё бурлящая после игры кровь, вскипела с новой силой. Он никогда бы не озвучил вслух то, что думал о Нёвиллете в такие моменты. Да и себе-то признаться в этом смог не сразу.       Честно говоря, в его фантазиях всё чаще и настойчивее всплывали образы того, каким Нёвиллет может быть при более «близком» общении. Интересно, учитывая его патологическую тягу к контролю, он больше любит доминировать или всё же позволять кому-то этот контроль у него отнимать?       «Господин президент, давайте без резких движений, ‒ написал Ризли в ответ. ‒ Придержите коней. Привезём пять побед из пяти ‒ и, полагаю, эротического фото от самого главы студсовета будет более чем достаточно в качестве вознаграждения для капитана». Разумеется, после такого смелого сообщения он уверенно улетел в игнор аж до следующего дня.       Между Аяксом и Кэйей всё-таки произошло нечто куда более серьёзное, чем банальная ссора. Ризли окончательно убедился в этом за завтраком перед вылетом ‒ прошло уже несколько дней, а они по-прежнему смотрели в разные стороны и, когда того требовала ситуация, общались друг с другом подчеркнуто любезно. Даже Итто, обычно плохо улавливающий человеческие полутона и нюансы, после того как эти двое в пух и прах разругались на тренировке на новой арене из-за какой-то, на первый взгляд, ерунды, шепнул Ризли:       ‒ Что за муха их укусила?       Да если бы он знал…       Пользуясь паузой между упражнениями, Ризли подъехал к Томе, который, в конце концов, был лучшим другом бывшего капитана.       ‒ С Альберихом всё в порядке?       ‒ Что ты у меня спрашиваешь? ‒ отозвался Тома. ‒ У него и спроси.       ‒ А он мне ответит?       Тома пожевал капу и отвёл взгляд.       ‒ Не знаю… Мне он тоже ничего не сказал. Который день сам не свой.       ‒ Понял, ‒ бросил Ризли и вернулся к выполнению упражнения. В голове давно зрела догадка, и он искренне надеялся, что на этот раз интуиция его подводит.       На четвёртой игре обстановка между этими двумя заметно накалилась. Ризли только подумал, что с ним худо-бедно смирились как с капитаном, и одной глобальной командной проблемой меньше, как вырос конфликт рыжего и язвы. Да, Кэйа теперь не цеплялся за Ризли ‒ спасибо ему за это. Но постоянно токсичил в сторону Аякса, а тот в ответ любезно отвечал тем же. Даже Пьеро заметил их разлад и перед игрой пригрозил, что если это помешает им на матче ‒ им конец.       Но, несмотря на тренерское предупреждение, уже на выходе на лёд они столкнулись в дверном проёме раздевалки. Оба застряли, не уступая друг другу, как два упрямых барана.       ‒ Проходи, принц, ‒ процедил Аякс, делая преувеличенно широкий жест рукой. ‒ Не задерживайся и сильно не утруждайся. Тебе ещё перед сном прыгать у зеркала, репетируя свой павлиний танец.       ‒ А тебе ‒ полоскать глотку дезинфектором, ‒ приторно отозвался Кэйа, ‒ иначе как этим грязным ртом целовать свою мамочку? ‒ и всё же прошёл первым.       Ризли, шедший позади, на этот раз сдержался и промолчал: за пять минут до старта ‒ не лучшее время для межличностных разборок в команде. Но, пожалуй, зря, потому что уже по ходу матча, когда Аякс, тяжело дыша, плюхнулся на лавку, Кэйа, сидевший через двух человек, не поворачивая головы, бросил в пространство:       ‒ Интересная тактика ‒ выбежать, бесцельно накрутить метраж и ни разу не коснуться шайбы. Новое веяние в хоккее.       Аякс резко обернулся, но тут же поймал на себе предостерегающий взгляд Ризли, сидевшего рядом и заметившего, что Пьеро это услышал.       ‒ Четвёртый, ну-ка, варежку прикрыл ‒ и на смену, ‒ Пьеро хлопнул Альбериха по плечу так, что то едва не просело. ‒ Покажи нам всем на собственном примере, как надо играть в хоккей.       Вопреки токсичной буре, бушевавшей между двумя ключевыми игроками, «Волки» одержали четвёртую победу подряд. Матч выдался тяжёлым и нервным ‒ скорее окопной войной, чем красивым хоккеем. Но они выстояли. Под свинцовым взглядом Пьеро, вспарывающим грудную клетку взором Панталоне, и при неослабном контроле Ризли на льду.       Аякс и Кэйа всё же немного присмирели и играли прилежно. Они даже обменивались передачами ‒ правда, каждый такой пас ощущался как действие повышенного риска, требующее предельной осторожности. Это, впрочем, не помешало «Волкам» дожать соперника и услышать финальную сирену, возвестившую об окончании матча и их победе.       Оставалась всего одна игра, после которой они наконец смогут вернуться домой. Ризли выдохнет, переварит пережитое, погрузится в учёбу ‒ долги по ней не копились лишь потому, что на выездах он усердно занимался по вечерам, ‒ и, конечно, увидит Нёвиллета, который написал ему сегодня после матча:       «Поздравляю. После сирены вы выглядели так, будто знали исход заранее. Спокойствие в такие моменты ‒ качество редкое. Вам оно идёт».       Если это не флирт в чистом виде, пусть и в фирменной манере Нёвиллета, то что это?       Знал бы Нёвиллет, что никакого спокойствия внутри Ризли не существовало даже в помине. И окажись он рядом, убедился бы в этом воочию. В каком-то смысле для Нёвиллета даже к лучшему, что он находился вне досягаемости, ибо за себя Ризли в данный момент не ручался.       Да, так было безопаснее, если только Нёвиллет не из тех, кто предпочитает трахаться вместо того, чтобы заниматься любовью. На нежности Ризли сейчас был не настроен вовсе. Особенно после нескольких дней, в течение которых его методично выводили из себя два пиздюка, умудрявшиеся сраться по поводу и без, даже когда на кону стояла судьба команды.       «Одна победа до вашего эротического фото, месье», ‒ отправил Ризли.       Кто удивлён, что за это он снова улетел в игнор? И на все его последующие, куда более вразумительные сообщения ответа он так и не получил.       Вечером после игры Ризли попытался заняться домашкой. Попытался ‒ ключевое слово. Тетрадь лежала перед ним, ручка в руке, учебник раскрыт на нужном параграфе, но мысли упорно съезжали не туда. Половиной сознания Ризли думал об Аяксе с Кэйей, о том, что, чёрт возьми, между ними происходит, и как долго они смогут одновременно играть слаженно и ненавидеть друг друга так, будто это их новая принципиальная жизненная позиция? Вторая половина мыслей, разумеется, была занята Нёвиллетом.       А точнее ‒ тем, как могло бы выглядеть то гипотетическое эротическое фото, если бы Нёвиллет когда-нибудь на это решился. Хотя проще, пожалуй, помирить рыжего и язву, чем получить от Нёвиллета нюдсы.       И всё же память услужливо подсовывала образы. Он видел Нёвиллета на стартах по плаванию: линия длинных ног, крепкие бёдра, округлые ягодицы, напряжённые в стартовой стойке, изгиб спины, достойный того, чтобы его увековечили в камне.       Ризли встряхнул головой и, сдавшись, уронил голову на стол, тяжко вздохнув.       Последнее время у него вставало каждый раз, когда он надолго задумывался о Нёвиллете. Особенно после игр, когда адреналин ещё гулял в крови. Сам по себе стояк не был проблемой: как встал, так и упадёт, он с этим давно умел справляться. Проблема была в другом ‒ в том, как это его изматывало, служа постоянным фоновым напряжением, от которого не спасали ни холодный разум, ни усталость.       Долгое воздержание не было для него чем-то экстраординарным ‒ игры, тренировки, перелёты, режим. Однако возможности при этом имелись всегда. Ризли был заметным, востребованным, к нему тянулись.       Вот и сегодня возможность такая представилась. Уже после игры, когда команда «Волков» покинула гостевую раздевалку, девушка из группы поддержки соперников поравнялась с ним и, как бы между прочим, вложила в его ладонь сложенный листок. «Если вдруг захочешь отпраздновать», ‒ сказала она с загадочной улыбкой.       Наверное, в любой другой вечер пребывающий на взводе Ризли не стал бы долго раздумывать. В теории всё было просто: принять душ, сменить одежду, договориться о встрече ‒ и вечер сложился бы без усилий. Без обязательств и последствий.       Но в этот раз Ризли испытал явственное внутреннее сопротивление, что-то встало поперёк и упрямо заявило: нам нужно не это. Ведь ему предложили нечто, к чему он давно утратил вкус. Нет ‒ к чему он никогда по сути своей и не тянулся.       Все его мысли уже были заняты, но вовсе не потребностью снять напряжение, а одним-единственным человеком ‒ тем, кто ещё ни разу к нему не прикасался. И вероятнее всего, даже не собирался.       Ризли поймал себя на том, что уже бог знает сколько времени бесцельно пялится в одну точку, и шумно выдохнул, возвращаясь в реальность. Он скосил взгляд в сторону второй кровати. Хайтам уже отрубился, несмотря на то, что время было ещё детское. Впрочем, неудивительно: единственный голкипер на четыре игры подряд ‒ даже при его подготовке, секрет которой всё ещё оставался для Ризли загадкой, это нихрена себе. И всё же Хайтам держался достойно.       В целом их соседский тандем оказался удачным. В первую ночь Ризли предупредил его, что спит он, мягко выражаясь, буйно. Но Хайтам лишь молча достал наушники, безмолвно говоря: «Что бы тут ни происходило, хоть апокалипсис ‒ это не моя проблема». И это было хорошо.       За всю жизнь Ризли уже осточертело оправдываться за свои кошмары. Забытое прошлое продолжало терзать его с упорством старой травмы, о которой тело помнило лучше, чем голова. Оно не отпускало и, скорее всего, не отпустит никогда ‒ останется таким же шрамом, как те, что покрывали его кожу. Только этот находился куда глубже.       В конфликт Кэйи и Аякса Ризли всё-таки решил не вмешиваться, посчитав, что пронесёт, и предоставив двум голубкам возможность разобраться со своими разногласиями полюбовно и, что куда важнее, самостоятельно. В конце концов, нянька этим двум здоровым лбам точно не требовалась. Однако химия между ними оказалась сильнее любой разлуки, и даже после того, как в очередном отеле их расселили по старой схеме, напряжение никуда не делось. Даже когда они молчали, всё искрило с таким размахом, что впору было снимать мыльную оперу.       Но, разумеется, по закону жанра не пронесло. На этот раз они, конечно, не срались и не поддевали друг друга в открытую, однако их рабочая связка дала трещину ‒ и это стало особо видно именно там, где цена ошибки оказалась слишком высока.       Матч с «Инженерами» не задался с самого начала. Это была не команда, а бетонная стена: дисциплинированные донельзя, они играли не столько на победу, сколько на истощение противника. К третьему периоду табло по-прежнему показывало 0:0. Ризли отдыхал на скамейке запасных и, наблюдая за игрой, ощущал, как время утекает сквозь пальцы, а ситуация на льду не меняется.       Однако положение «Волков» ухудшилось, когда под штраф попал Аякс. Ему приписывали какую-то откровенную ерунду ‒ толчок, который в предыдущих двух периодах судьи спокойно пропускали у обеих команд. Эпизод был неоднозначный и весьма спорный, и будь Ризли на льду, он бы отстоял своего перед арбитрами, но с лавки капитану рот открывать запрещено. Пьеро ‒ тоже был связан по рукам и ногам. Оставался только Кэйа ‒ ассистент капитана, находящийся сейчас в игре.       Штраф Аякса относился к тем эпизодам, где всё решает не столько буква правил, сколько интонация, с которой ты подъезжаешь к судьям. Контакт ‒ да, сэр. Фол ‒ спорно, сэр. Такой момент можно было и нужно было аккуратно повернуть в свою пользу: не давить в лоб, а расставить акценты, напомнить, что подобные столкновения уже два периода подряд проходили без свистка. Альберих умел это делать с точностью ювелира ‒ за это и был назначен капитаном в прошлом сезоне, за это носил нашивку ассистента в этом.       Кэйа направился к арбитрам с видом, который обычно предвещал вежливый разговор, а не перепалку. Они переговорились, и судья уж как-то слишком быстро от него отмахнулся.       И Кэйа… принял это.       Он не задержался, не обратился ко второму арбитру, не попытался сменить тон, не выказал настойчивости, за которой обычно следовал результат. Просто развернулся и поехал на позицию, проглотив раздражение вместе с возражениями.       Пьеро вскочил со скамьи, но мгновенно ощутил угрозу штрафа ‒ да-да, и тренерам такое может светить. Сегодня ему уже не раз делали предупреждения, учитывая непростое положение команды. И всё же это не мешало наставнику «Волков» выплёскивать эмоции: яростно стучать по борту, руководить командой с лавки и бросать острые замечания в сторону игроков, которые никак не могли прорвать защиту и забить.       Ризли же не совсем понял произошедшего. Кэйа никогда не позволял судейской бригаде так легко себя осадить ‒ не из упрямства, а из принципа. Он умел быть язвительным, умел быть настойчивым, умел доводить разговор до той грани, где арбитру проще пойти навстречу, чем продолжать игнорировать. Но сейчас он отступил слишком быстро.       Ризли машинально стиснул челюсти так, что желваки заходили. Формально Кэйа всё сделал правильно, но по-настоящему ‒ не сделал ничего. А они не могли себе этого позволить. Не в таком матче и не при таком счёте.       Из-за этого «Волкам» пришлось играть в меньшинстве, и уже на тридцатой секунде соперник воспользовался численным преимуществом. Они скоординированно надавили во время розыгрыша, подловив Кэйю и его напарника на ошибке, и сумели отправить шайбу в ворота «Волков» с неудобного для Хайтама угла.       0:1       В ушах стоял гул, сквозь который Ризли, уже выходя на смену, отчётливо расслышал тренерское:       ‒ Ты допустил это, Меропид!       Да, чёрт возьми, да…       Он выехал на пересменку злой и немедля направился к вбрасыванию. Проезжая мимо Кэйи, который, наоборот, уходил на скамейку, бросил сквозь зубы:       ‒ Если вы с Тартальей неудачно поебались, это не повод отыгрываться на всей команде.       Кэйа сузил глаза под визором, его губы искривились в презрительной усмешке.       ‒ Всю дорогу корчил из себя благородного капитана, а по факту ‒ шавка с гнилой пастью? Не удивил.       Ризли резко развернулся и поехал прямо на него, не заботясь о том, что это видят свои же. И чужие.       ‒ О, я та ещё шавка, ‒ понизил голос он, наклоняясь ближе. ‒ Хочешь проверить, что бывает, когда эта шавка чует саботаж?       Кэйа уже открыл рот, явно собираясь плеснуть в него очередной порцией яда, но Ризли не стал слушать. Он развернулся и отправился на вбрасывание, обрывая разговор, которого вообще не должно было произойти, если бы он, капитан, разобрался во всём вовремя. Сейчас же это бессмысленное перебрасывание дерьмом грозило закончиться позорной дракой со своим же и удалением за неспортивное поведение уже для него самого.       Внутри всё кипело. Но не из-за Аякса и Кэйи ‒ по крайней мере, не напрямую. Больше всего его бесило осознание, что во всём происходящем виноват он сам: именно он пропустил момент, когда необходимо было вмешаться. Когда конфликт ещё можно было перехватить, разрядить и придавить авторитетом капитана, а не разгребать последствия на льду в критический момент.       Он слишком долго делал вид, что пронесёт, убеждал себя, что два взрослых мужика как-нибудь сами разберутся. Что их личные передряги не выльются в командную проблему.       Не разобрались.       Пьеро был прав. Именно Ризли позволил всему этому случиться. И он был намерен во что бы то ни стало исправить свою ошибку ‒ здесь и сейчас. Поэтому шёл в давление, врезался в соперников, выгрызал шайбу, тащил её на себе, словно мог протолкнуть в ворота одной лишь силой гнева, направленного на самого себя. Он бросал раз за разом, но шайба либо вязла в трафике, либо уходила в щитки или ловушку вратаря.       ‒ Смена! ‒ рявкнул Пьеро с лавки. ‒ Ты задыхаешься, мать твою!       Ризли прекрасно понимал, что огребёт за это после, но проигнорировал. Ещё круг. Ещё заход. Ещё попытка. Он знал, что тренер прав, знал, что пересиживает, однако остановиться не мог.       Но всё пошло по известному месту.       Шайба при движении соскользнула с крюка левого вингера «Волков», и «Инженеры», перехватив её, мгновенно рванули в их зону, стремительно разгоняя контратаку. В защите стояли Тома с напарником. Тома принял на себя первого, прижал к борту, сделав всё, что мог, но тот успел отдать пас. Нападающий соперника подхватил шайбу и, споткнувшись о второго защитника «Волков», снёс на скорости и его, и Хайтама вместе с воротами.       Ризли не успел даже глазом моргнуть, как вспыхнула драка, ведь кто-то посмел тронуть вратаря. Клюшки и перчатки полетели в стороны, арена взорвалась восторгом, требуя хлеба и зрелищ и тем самым лишь раззадоривая дерущихся. Арбитры с благим матом бросились разнимать сцепившихся игроков. Хайтам лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок арены пустым, отрешённым взглядом.       Пока судьи растаскивали хоккеистов, Ризли подъехал к своему вратарю, опустился на колено и протянул руку.       ‒ Давай, ‒ коротко сказал он.       Хайтам ухватился за неё и поднялся. Несколько секунд стоял, опираясь на Ризли, затем выпрямился. Сначала посмотрел на него, потом перевёл взгляд за его плечо ‒ на табло, где горели цифры неутешительного счёта и утекающего времени. Покачал головой.       Ризли не нужны были слова, чтобы понять почему.       До конца периода оставалось меньше минуты.       Пьеро закончил орать на них за то, что за оставшееся время они так и не смогли отыграться хотя бы до овертайма, и вышел, напоследок звонко хлопнув дверью. Все звуки отступили, оставив только гулкое эхо шагов, удаляющихся по коридору, и отдалённый шум затихающей арены. Ризли был единственным, кто всё это время смотрел на тренера. Остальные с преувеличенным усердием разглядывали прорезиненный пол, видимо, ища в нём объяснение их проигрышу.       Ризли поднялся на ноги.       ‒ Самое время для торжественной речи, кэп, ‒ язвительно протянул Кеннан.       Ризли посмотрел на него так, что тот мгновенно заткнулся. Похоже, он не ожидал безмолвной агрессии такого уровня от своего капитана, который обычно держал себя в руках и не размахивал авторитетом без необходимости.       Оглядев команду, теперь уже уставившуюся на него во все глаза, Ризли спросил:       ‒ Что? Минуту назад, когда вас Пьеро поносил, вы пол разглядывали так, будто он там Кубок Стэнли спрятал. Сдрейфили правде в глаза взглянуть?       ‒ Хочешь ещё разок напомнить нам, что мы всрали? ‒ огрызнулся Кэйа. ‒ А то мы не поняли.       ‒ Нет, ‒ коротко сказал Ризли, немного стушевавшись. ‒ Не хочу.       ‒ Тогда что? ‒ вдруг подал голос Аякс. ‒ Устроим разбор полётов прямо здесь и сейчас?       ‒ Нет… ‒ повторил Ризли.       ‒ Тогда чего желает наш капитан? ‒ внезапно спросил сидящий в дальнем углу раздевалки Хайтам.       Они смотрели на Ризли ‒ кто с вызовом, кто настороженно, кто устало. А Ризли… Ризли вдруг растерял слова. И злость, ещё мгновение назад клокотавшая внутри, тоже куда-то исчезла.       И правда, чего он от них сейчас хотел? Ещё раз ткнуть носом в ошибки? Разложить по полочкам, кто где не доиграл? Встать в позу капитана и придавить авторитетом в самый поганый для команды момент?       Глядя на них, Ризли вдруг отчётливо осознал: перед ним не механизм, в которых он привык разбираться, а живые люди, каждый со своими особенностями. Кэйа и Аякс не были проблемой, которую можно просто решить и вычеркнуть из пула капитанских задач на текущий день, они были частью команды ‒ несовершенной, как и всё человечество.       Они будут ошибаться, будут противиться, будут уставать. И ни он, ни Пьеро никогда не выстроят их по одной линейке ‒ да и не должны. Да, можно и нужно добиться результативной дисциплины, но стерильной… Зачем? В чём тогда смысл всего этого?       Послушные хоккеисты не играют в НХЛ. Тихих и удобных любят, потому что они не спорят, делают всё от и до, не создают проблем. Для взрослых такие дети ‒ настоящая мечта. Но спорт ‒ это хаос, ошибки, риск каждую секунду. Послушание здесь не спасает.       Послушный ждёт подсказки, действует по накатанной, боится ошибиться. Сильный берёт инициативу на себя, действует сам. Пока один ищет поддержку на лавке, другой уже ломает игру. Пока первый теряется без схемы, второй перепирается, идёт наперекор, добивается своего всеми правдами и неправдами.       Характер не усмиряют ‒ его взращивают.       Ризли не был тренерским засланцем в команде. Он был мостом между несовершенными игроками, которые ещё учились принимать собственные ошибки, и тренером, чьи порой непосильные требования казались непреодолимыми. Его ролью было слушать, понимать и связывать два мира: азарт и хаос молодости игроков ‒ со строгостью и требовательностью наставника.       ‒ Ваш капитан, ‒ заговорил наконец Ризли, ‒ хочет, чтобы в следующий раз, когда мы проиграем ‒ а проигрывать нам ещё не раз придётся, не стройте иллюзий ‒ вы не прятали глаза. Чтобы тренер видел: вы понимаете, за что нас наказал счёт, осознаёте цену своих ошибок и знаете, что их нужно исправлять.       Собственные слова ещё звенели у него в голове, когда Ризли сидел в сауне отельного СПА. После возвращения с игры ему хотелось сбежать, лишь бы не оставаться в четырёх стенах, но и уходить куда-то далеко не тянуло.       Часть парней, включая Итто и Аякса, тайком сорвались в город. Капитана благоразумно предупредили, но Ризли не стал читать нотаций или напоминать, что будет, если они нажрутся или если Пьеро каким-то образом об этом узнает. Он просто кивнул, давая добро. То, что он сам собирался провести вечер, снова и снова прокручивая в голове собственные ошибки и упущенные моменты, не означало, что так должны поступать все.       Перед уходом Итто не удержался и сообщил Ризли, что Кэйа остался в своём номере. Кэйа, который обычно не упускал ни единого шанса отправиться на поиски приключений, исчезнуть до утра и вернуться с историей, которой не видывал свет.       Однако Ризли, по большому счёту, было всё равно, кто и как переваривает поражение. Главное ‒ чтобы завтра никто не опоздал на автобус в аэропорт. А послезавтра ‒ чтобы все были готовы к видеоразбору: без оправданий, без перекладывания вины и с готовностью исправлять свои ошибки.       Ризли не смотрел в телефон весь вечер. Видел лишь краем глаза, что среди входящих сообщений есть одно от Нёвиллета. Обычно тот писал после игр ‒ поздравлял с победой. Сегодня же поздравлять не с чем.       Поражение всё ещё отзывалось внутри, но не злостью ‒ скорее пустотой. Он не разваливался на части, как в прошлый раз. В начале сезона им, конечно, нужны были победы, но сегодняшний провальный матч не тянул на катастрофу. Они ещё нагонят.       И всё же Ризли был не из тех, кто способен просто так отмахнуться, ему нужно прожить эмоции, переварить и сделать выводы. Не зацикливаться, потому что это тормозит, но пройти все стадии, прежде чем двигаться дальше.       При этом стыдиться ему, по большому счёту, нечего ‒ он сделал всё, что мог. Вот только сообщение Нёвиллета всё равно не открывал. Почему ‒ сам до конца не понимал.       Горячий воздух сауны давил на грудь, кожа горела, пот стекал по вискам и шее. В этот поздний час он был здесь один ‒ вдали от чужих глаз, без необходимости держать лицо. Жар становился невыносимым, и Ризли наконец поднялся, позволяя телу решать за него.       В бассейне было тихо. Вода плескалась, отражаясь отблесками на сводах, и это монотонное движение странным образом успокаивало и одновременно вытаскивало на поверхность всё, от чего он пытался уйти. Ризли плыл размеренно, считая гребки, но мысли снова и снова возвращались к насущному.       В прошлый раз, после поражения, он пошёл наперекор себе. Загнал себя в шумную компанию, в которой быть не хотел. Позволил втянуть себя в разговоры и прикосновения с женщинами, к которым не испытывал ровным счётом ничего. Он тогда в который раз честно пытался дать себе шанс быть как все, сделать вид, что его пустоту можно заглушить громкой музыкой и чужой лаской. И спасибо Нёвиллету, что привёл его в чувство, появившись ровно в тот момент, когда Ризли уже начал падать в эту бездну.       Сейчас же всё было иначе. В этот раз он чётче понимал, чего хочет ‒ а чего точно нет. Он мог рвать и метать на льду, под прицелами камер, в свете софитов. Мог проживать поражения, выгрызать победы, бесконечно падать и так же бесконечно подниматься, чтобы идти дальше. Но ему была необходима тихая гавань. Место, где не нужно быть номером «10». Где не ждут правильных слов и железной выдержки. Где можно просто выдохнуть. Дом ‒ не как точка на карте и не как номер в отеле, а как чьё-то присутствие рядом. Чьё-то спокойствие, в которое можно нырнуть так же, как сейчас он нырял в воду.       Клоринда оказалась права. Ризли нужен был кто-то конкретный, кому он сможет посвящать свои победы и хет-трики ‒ не для публики и не для заголовков, а чтобы шептать наедине: «Я думал о тебе». Чтобы первым читать его сообщение с поздравлением. Чтобы чувствовать его теплую руку на своём плече после плохих матчей.       Ризли доплыл до бортика и выбрался из бассейна, ощущая, как гравитация неумолимо тянет его к земле. Он знал одну кандидатуру. И именно поэтому, закончив со своей импровизированной медитацией и вернувшись в номер, наконец взял в руки телефон ‒ и несказанно удивился, увидев, что сообщение от этого человека оказалось с фотовложением.       Он тут же вспомнил, чем несколько последних дней доставал бедного президента. Взамен на пять побед Ризли вымогал у него эротическое фото. В шутку, разумеется. (Или всё-таки нет?..)       Затаив дыхание, он открыл чат, и увидел, что Нёвиллет действительно прислал фото. Из жалости? В качестве утешительного приза? Или потому что прекрасно понимал, что делает?       На снимке был он. Вернее ‒ не весь. Эротическое ли это было фото? Кто-то подвергнет сомнению сие утверждение, но Ризли… Ризли сказал бы, что это самое эротичное изображение, которое он когда-либо видел.       В кадре находилась лишь рука, держащая бокал вина, красного, как свежая кровь. Предплечье скрывал чёрный пиджак в тонкую полоску, подчёркивая длину руки и спокойную уверенность жеста. Из-под рукава выступала ослепительно чистая, белоснежная манжета с серебряной запонкой, инкрустированной мелкими камнями, поблёскивающими в приглушённом освещении помещения, в котором находился Нёвиллет. Из-под манжеты выглядывало узкое запястье с выступающей косточкой. Деталь настолько интимная, что у Ризли непроизвольно пересохло во рту. Он поймал себя на том, что нервно сглатывает.       Длинные пальцы с чётко очерченными фалангами держали бокал за тонкую ножку. Вино, отражаясь в стекле, окрашивало кожу багровым отсветом, и возникало немного пугающее ощущение, будто красивые до неприличия руки Нёвиллета испачканы кровью.       Внизу живота у Ризли сладко потянуло. Тело отреагировало знакомым откликом, который невозможно ни спутать с чем-то, ни проигнорировать.       Нёвиллет точно знал толк в эротических снимках.

***

      Ризли:       Могу поздравить вас с открытием винного клуба, я полагаю?       Нёвиллет:       Благодарю. Да.       Ризли:       За что же мне такая роскошь, месье? Я не выполнил своё обещание.       Нёвиллет:       Так это и не то фото, о котором вы просили.       Ризли:       Я бы с вами поспорил. Однако неужели у меня был шанс его получить?       Нёвиллет:       Вы правы, не было.       Ризли:       Даже из жалости?       Нёвиллет:       Жалость ‒ неподходящий мотив для подобного рода жестов.       Ризли:       Тогда мне остаётся только гадать, каким именно мотивом вы руководствовались, присылая мне этот аванс. Только что вы мотивировали меня играть ещё агрессивнее.       Нёвиллет:       Вы весьма убедительны, когда злитесь.       Ризли:       Вы это говорите как наблюдатель? Или как человек, которому нравится лицезреть результат?       Нёвиллет:       Как человек, который предпочитает делать выводы не раньше положенного срока.       Ризли:       Тогда буду рад дать вам больше материала для анализа.       Нёвиллет:       Я терпелив. И, в отличие от вас, не спешу к финальной сирене.       Ризли:       Терпение ‒ и моя сильная сторона.       Нёвиллет:       Предлагаете помериться?       Ризли:       Смею ли я предлагать подобное человеку, который слишком хорошо прячется за дистанцией? И при этом отправляет фото, от которых у простых смертных сбивается дыхание.       Нёвиллет:       Это субъективная оценка.       Ризли:       Нет. Это физиология. И, полагаю, вы отлично это понимаете.       Нёвиллет:       Вы довольно смело интерпретируете мои поступки.       Ризли:       Я вообще человек действия, месье. Быстро схватываю. И если меня зацепило, то иду до конца. Обычно без оглядки.       Нёвиллет:       А вас не смущает тот факт, что не все игры подразумевают силовые приёмы?       Ризли:       Меня?       Меня смущает только одно ‒ когда мне бросают вызов и делают вид, что этого не было. А вы только что поступили именно так.       Нёвиллет:       И что же вы собираетесь с этим делать?       Ризли:       Продолжать выигрывать, довести вас до белого каления и посмотреть, к чему это приведёт.       Нёвиллет:       Похоже, вы всё ещё на взводе после поражения.       Ризли:       Бинго, месье.       Нёвиллет:       И в этот раз вас даже никто не утешает?       Ризли:       Только ваше фото.       Нёвиллет:       Всё в порядке?              Ризли:       Да.       Теперь да.       Спасибо.       Нёвиллет:       За что?       Ризли:       За то, что стали моим утешением.       Чувствуя, как сердце всё ещё неровно колотится в груди, Нёвиллет убрал телефон во внутренний карман пиджака.       Он сидел на кожаном диване в уже обставленном и обжитом винном клубе, который теперь больше напоминал старый английский джентльменский салон, чем бывшее складское помещение. Хотя дезинфицирующими средствами тут ещё попахивало.       Тяжёлые портьеры из тёмного бархата глушили внешний свет, стены были отделаны деревянными панелями, которые Нёвиллет монтировал лично; на них висели гравюры и старые карты винодельческих регионов. Низкие лампы с тканевыми абажурами отбрасывали рассеянный свет, в котором всё казалось таинственнее, интимнее.       Дилюк убирался после торжественного открытия клуба. Сегодня ректор Чжун Ли лично перерезал ленточку, сказал несколько сдержанных слов о традициях, о преемственности, о том, что у университета теперь появилось место, где можно не только обсуждать науку, но и учиться слушать друг друга.       Нёвиллет не мешал своему увлеченному уборкой компаньону, оставаясь на диване, медленно потягивая красное вино из бокала. Он не был ценителем вина. Алкоголь в целом не занимал в его жизни сколько-нибудь значимого места. Но это вино оказалось неожиданно приятным на вкус ‒ видимо, Дилюк предложил Нёвиллету попробовать его не просто так.       Нёвиллет сделал ещё один глоток и невольно задумался о том, достаточно ли он выпил, чтобы списать на алкоголь то, что отправил Ризли это фото? И то, что позволил втянуть себя в переписку, балансирующую на грани флирта?       Сколько себя ни обманывай, он знал ответ. Дело было не в вине.       Алкоголь мог разве что слегка приглушить внутреннего цензора, но не придумать за него мотивы. Он отправил это фото потому, что хотел. Продолжил разговор ‒ потому что хотел. И уж точно делал это не из жалости. Сегодняшнее поражение было неприятным, но в перспективе для статистики сезона не значило ровным счётом ничего. Для игроков ‒ да, оно обнажило слабые места. Для капитана ‒ стало очередной проверкой. Но Нёвиллет был уверен: «Волки» ещё не раскрыли весь свой потенциал. Как и Ризли Меропид.       О, этот Ризли Меропид…       Нёвиллет задумчиво наблюдал, как свет от лампы играет в тёмно-красной глубине вина. Он сам был спортсменом. Сам проигрывал. Сам бесчисленное количество раз сидел после стартов давясь омерзительным послевкусием поражения. Он знал, как легко в такие моменты сломаться, и как редко люди умеют превращать неудачу в точку опоры.       Поэтому Ризли был опасен не столько своим напором и прямотой, сколько тем, что умел превращать провалы не в саморазрушение, а в импульс к движению вперёд. Он не застревал в ошибках, а перебарывал и выходил из них сильнее себя вчерашнего. И если уж он что-то решал для себя, то отступать, видимо, не умел.       В таком случае Нёвиллету становилось по-настоящему любопытно: что именно Ризли решил насчёт него?       Он сделал ещё один медленный глоток, позволяя вину обжечь горло. Что ж, если это фото и было авансом, то он был выдан не случайно и не под влиянием момента, а вполне осознанно. Потому что Нёвиллет этого хотел.       Дверь винного клуба распахнулась, и в помещение вошли пятеро. Они не торопились, демонстративно разглядывая интерьер, оценивая не столько эстетику, сколько статус и намерения хозяина этих стен.       Нёвиллет остался сидеть на своём месте, бокал всё ещё был в его руке. Он ждал.       Краем глаза он заметил, как напрягся Дилюк. Тот протирал барную стойку с показной невозмутимостью, но в момент появления гостей его лицо разом помрачнело. Нёвиллету вдруг подумалось, что сцена эта была вырвана из старых гангстерских фильмов, где бармен всегда знает момент, когда лучше быть незаметным, но готовым к худшему.       Гость Нёвиллета сел в приготовленное для него кресло по-хозяйски, без приглашения. Его сопровождающие своих мест не заняли ‒ вместо этого распределились таким образом: двое встали за спинкой кресла, двое уселись на подлокотники.       ‒ Давно не виделись, Нёвиллет, ‒ сказал гость. Улыбки на его лице не было, но в голосе скользнула насмешка. ‒ Ты хотел меня видеть?       ‒ Благодарю, что приняли моё приглашение, ‒ спокойно отозвался Нёвиллет.       Дилюк возник рядом, молча расставляя на столике ещё пять бокалов. Вино ‒ судя по бутылке, то же самое, что и у Нёвиллета, ‒ окрасило стекло тёмно-рубиновым цветом. Жест считывался без дополнительных комментариев, был безупречно вежливым и одновременно категоричным: предложение гостеприимства, от которого у гостей права отказаться нет.       Нёвиллет поднял свой бокал и посмотрел на человека напротив. Этим человеком был глава братства «Небесный порядок» ‒ Кевин Фанет. Тот, чьё имя редко упоминали всуе и никогда ‒ без последствий. А за спиной и по бокам от него расположились его четыре верные тени.