Зоны ответственности

Около восемнадцати лет назад…

      ‒ Волнуешься? ‒ спросил Капитано.       ‒ А по мне не видно? ‒ отозвалась в ответ Мавуика. ‒ У меня сейчас паническая атака начнётся.       Они сидели в машине на заснеженной парковке у здания, которое являлось чем-то средним между детским домом и реабилитационным центром-пансионатом для детей с особенностями в развитии или, как в их случае, с посттравматическим стрессовым расстройством.       Семейная чета бывшей звезды хоккея и легенды мотоспорта была здесь не впервые. Когда они только решили взять этого ребёнка, опека сразу предупредила: дикий, неуправляемый, да ещё и кусается, словно маленький волчонок. И когда Мавуика и Капитано увидели его впервые, то убедились воочию: да, волчонок ‒ и есть.       Мальчишка не больше пяти лет от роду с тёмными вихрами, торчащими в стороны, будто волчьи ушки, в джинсовом комбинезоне, застиранной кофточке и изношенных кедах на несколько размеров больше нужного, с которыми он наотрез отказывался расставаться, смотрел на них своими огромными серо-голубыми глазами так, словно готов был кинуться и укусить, стоило им подойти ближе. На его груди висел бейджик с надписью «Wriothesley». Кто дал этому малышу такое длинное и сложное имя ‒ никто не знал, так же как и того, откуда именно он здесь появился.       В первую встречу будущим родителям не удалось установить даже малейший контакт с этим зверёнышем, и уже по дороге в отель Мавуика всерьёз спросила мужа, уверен ли он, что это их ребёнок. Капитано немного подумал ‒ он предпочитал не разбрасываться поспешными заключениями ‒ и ответил просто: «Если испугались мы, то остальные ‒ тем более струсят. Нельзя оставлять пацана».       Тогда всё окончательно и решилось.       Этот пансионат, в котором жил, или даже можно сказать содержался их малыш находился в крупном городе, окружном центре, в шестистах милях от фермы, куда их семья недавно переехала в поисках спокойной жизни. Они приезжали к мальчику каждые выходные на несколько часов, чтобы, как говорили специалисты, установить контакт и помочь ребёнку почувствовать себя в безопасности.       Первый месяц на каждой встрече он по-прежнему смотрел волком. Более того, он не только не говорил ни слова, а порой даже не выходил к ним. Мавуику и Капитано это тревожило, однако не останавливало ‒ оба по долгу службы привыкли к тому, что ничто в этой жизни не даётся за просто так.       Постепенно они стали ездить чаще, чем раз в неделю, но уже не потому, что так нужно, а потому что… потому что оба со временем поняли: прекраснее ребёнка они в своей жизни ещё не видели. И дело было не в том, что мальчик, по словам воспитателей, оказался смышлёным и за время пребывания в центре научился хорошо читать и писать. И не в том, что в его мрачности угадывалось будущее обаяние. Просто они так к нему прикипели, что когда однажды он вошёл в комнату встреч в одежде, которую они как-то ему привезли, Мавуика едва не расплакалась прямо там. Да и Капитано был растроган, хоть и не подал вида.       Спустя почти год регулярных визитов Мавуика практически поселилась в отеле рядом с центром. Капитано приезжал, как мог: он не имел права бросать ребят в своей хоккейной школе на одних только нанятых тренеров, да и за автомастерской жены нужно было присматривать.       И вот настал день Х. Документы на усыновление были готовы, оставалось лишь получить главное ‒ согласие самого ребёнка. К тому моменту он уже более-менее свободно подпускал к себе своих потенциальных родителей. Мавуику ‒ больше, потому что она всё-таки женщина и выглядела куда менее устрашающе, чем её муж ‒ бывший хоккеист. Однако, как бы там ни было, мальчик всё ещё сохранял дистанцию и по-прежнему в их присутствии говорил мало.       Они наконец выбрались из машины и по заснеженной парковке направились к зданию центра. Поднялись на седьмой этаж, где их встретила добродушная управляющая и проводила в зал, в котором должно было состояться заседание комиссии опеки ‒ той, что решит, станет ли Ризли их сыном сегодня или нет.       Внутри ещё никого не было. Мавуика опустилась на один из жёстких стульев, в комнате было тепло, но её всё равно била мелкая дрожь. Севший рядом Капитано заметил это и молча накрыл сцепленные пальцы жены своей большой тёплой рукой.       ‒ Ледяные, ‒ констатировал он, беря обе её руки в свои, чтобы согреть.       ‒ А если он не согласится? ‒ спросила Мавуика, не стыдясь панических ноток в собственном голосе. Она не нервничала так даже перед финалом MotoGP.       ‒ Придётся смириться, ‒ отозвался Капитано, медленно растирая её ладони. Его низкий голос успокаивал. Но всё-таки не до конца. ‒ Мы всё равно сможем помогать ему. Дадим образование, жильё, страховку, чтобы у него было, на что опереться, когда он вырастет.       Мавуика кивнула. Он был прав: они могут делать всё то же самое и без официального статуса родителей ‒ они уже делали это для других детей, пусть и анонимно. Сейчас же в ней, похоже, говорило эгоистичное, отчаянное желание стать матерью именно этому ребёнку.       ‒ Мистер и миссис Меропид, ‒ поздоровался пожилой мужчина, входя в комнату. Он обменялся рукопожатием с Капитано и занял место за длинным столом. ‒ Знаменательный день! Ризли, наконец, обретёт свою семью, ‒ сказал он, улыбнувшись им по очереди.       Мавуика улыбкой не ответила. И Капитано тоже. За этот год они уже поняли, что до их появления Ризли был обузой для центра: из-за его дикости и ужасных шрамов по всему телу никто не решался брать мальчика в семью. Руководство явно считало большой удачей, что две бывшие спортивные звезды обратили внимание именно на этого ребёнка. Интересно, если Ризли скажет «нет», они попытаются заставить его?       Вскоре к ним присоединились и остальные члены комиссии. Когда вошёл последний ‒ врач, ведущий мальчика с самого момента его появления в центре, и, наверное, единственный, кто знал, что именно произошло с этим ребёнком в прошлом, но сохранял врачебную тайну, ‒ заседание началось.       Формальности в таком деле были неизбежны, но чем дальше, тем сильнее Мавуике казалось, будто речь здесь шла не о судьбе ребёнка, а о каком-то административном вопросе вроде размещения общественных туалетов под окнами граждан многоэтажек. Один из членов комиссии раскрыл папку и монотонно принялся зачитывать характеристику Ризли ‒ общие сведения, наблюдения педагогов, рекомендации психолога. Ничего о его прошлом, разумеется: это дело было засекречено целиком. Ни слова о том, откуда у мальчика шрамы; ни намёка на то, что стало причиной его посттравматического расстройства.       ‒ Засиделся у нас парнишка, ‒ шутливо обронил кто-то из комиссии, вызвав несколько усмешек.       Мавуика ощутила, как всё в ней клокочет. Эти снисходительные интонации в адрес ребёнка, которого она любила, вызывали желание встать и высказать всё, что она думает. Но Капитано, предугадав порыв своей темпераментной супруги, крепче сжал её ладонь и большим пальцем нежно провёл по коже. Его спокойствие говорило само за себя: сейчас молчать важнее.       Затем последовала проверка их документов: доходы, жильё, справки о психическом здоровье, рекомендации. Всё то, что они собирали месяцами, тщательно и скрупулёзно, здесь пролистали за считанные минуты с таким выражением лиц, будто мечтали поскорее отделаться от этого и заняться наконец своими делами. С одной стороны хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось, с другой же Мавуика недоумевала, почему их не чихвостят по каждому пункту, проверяя, достойны ли они вообще этого замечательного ребёнка. Ей казалось, что в комнате становится всё душнее. Раздражение росло, но рука мужа по-прежнему удерживала её в равновесии.       ‒ Теперь мальчика, пожалуйста, ‒ махнул рукой председатель комиссии кому-то у входа.       Дверь открылась, и социальный работник ввёл Ризли в комнату. Малыш выглядел недовольным ‒ тёмные бровки сведены, губы поджаты. Мавуика сразу заметила, что на нём были надеты новые кроссовки. Те, которые они привозили ему несколько месяцев назад ‒ он тогда наотрез отказался примерять их, так как знал, что, сделай он это, его старые, изношенные почти до дыр, тут же отправятся в мусорку.       Мавуику накрыло осознание: «Его заставили?» Она переглянулась с Капитано, который тоже заметил это. Но они оба молчали, потому что понимали: да, абсолютно все здесь действительно хотели поскорее сбыть этого ребёнка ‒ закрыть вопрос, поставить галочку, пойти чаёвничать, но это не давало им права устраивать сцены. Тем более ‒ при Ризли. Они молчали ради того, чтобы мальчик наконец получил дом. Ради того, чтобы сегодня он смог услышать самое главное: что он ‒ не обуза, что его ждут, что его любят.       Социальный работник повёл Ризли ближе к столу, за которым сидела комиссия, но мальчик остановился чуть поодаль, обозначая границу, что никто не должен пересекать без его согласия. Он стоял, нахохлившись, как маленький настороженный зверёк, всё ещё готовый укусить, если его тронут против шерсти.       ‒ Ну что, Ризли, ‒ начал один из членов комиссии с нарочитой добротой, которой в голосе было больше, чем в его намерениях, ‒ ты знаешь, зачем тебя сюда пригласили?       Мальчик нахмурился сильнее, его глаза скользнули сначала по людям за столом, потом ‒ по Мавуике и Капитано. Он мгновенно сменил выражение со злого на задумчивое, его развитый не по годам разум тщательно размышлял о том, может ли он доверять этим двум взрослым?       ‒ Знаю, ‒ наконец ответил он тихо, но твёрдо.       ‒ И что ты думаешь об этом? ‒ слишком сахарно поинтересовалась женщина из комиссии.       Ризли переступил с ноги на ногу, взгляд его упал на новые кроссовки, и он поморщился, словно они жгли подошвы. Затем он сделал короткий вдох и посмотрел прямо на своих потенциальных родителей.       В его глазах не было уязвимости. Не было той отчаянной, болезненной жажды обрести дом, которая часто сквозила во взглядах детдомовских детей, заставляя некоторых из них бросаться к любому взрослому в радиусе досягаемости, цепляться, искать тепло любой ценой. Ризли был не таким. Он выглядел не по годам самодостаточным, собранным, как если бы в таком юном возрасте уже привык опираться только на себя.       И всё же это не отменяло главного: он нуждался в опоре.       Мавуике захотелось схватить его в объятия, унести из этой комнаты, закрыть собой от чужих взглядов, от равнодушия, от необходимости быть сильным там, где ребёнку не положено таким быть.       Капитано почувствовал, как дрогнула её рука, и крепче обхватил её пальцы.       ‒ Они… хорошие, ‒ выговорил мальчик.       Несколько человек за столом переглянулись и удовлетворенно кивнули друг другу едва ли не с облегчением.       ‒ Скажи, Ризли, ты бы хотел, чтобы они стали твоими родителями? ‒ спросил председатель. ‒ Только подумай хорошенько, это серьёзный шаг.       Ризли вздохнул. Снова посмотрел на Мавуику и Капитано долго и пронзительно.       ‒ Они… приходили ко мне, ‒ наконец сказал он. ‒ Всегда. Даже когда… я не хотел. Но не трогали.       Глаза Мавуики защипало. Она заморгала и опустила взгляд, чтобы члены комиссии не увидели слёз. Этот ребёнок, который так долго не подпускал к себе никого… он всё видел. Всё запоминал.       ‒ Значит, ты хочешь, чтобы они стали твоими родителями? ‒ повторила вопрос женщина.       Ризли дёрнул плечом. Почесал запястье. И шёпотом произнес:       ‒ Да.       Несколько членов комиссии могозначительно переглянулись. Согласие ребенка было получено, теперь оставалось лишь соблюсти последние формальности.       ‒ Что ж, ‒ председатель комиссии собрал документы в аккуратную стопку. ‒ Раз ребёнок выразил согласие, а результаты проверки вашего досье положительные…       Он сделал небольшую паузу, в которой Мавуике захотелось закричать: «Скажите же быстрее!». Капитано выглядел непоколебимо, но его большой палец всё так же гладил её ладонь.       ‒ Комиссия принимает решение удовлетворить ваше заявление о полном усыновлении, ‒ объявил председатель. ‒ Поздравляем вас. Сегодня Ризли официально становится вашим сыном.       Мавуика вышла из комнаты вместе с Ризли, Капитано же как истинный мужчина принял на себя удар, оставшись обсуждать последние формальности и расписываться в кипах документов. Она уже собиралась предложить мальчику пойти за его вещами, когда соцработница поспешно произнесла с дежурной улыбкой:       ‒ В этом нет необходимости, мы сами его соберём.       Тон, слишком бодрый, сразу не понравился Мавуике. Она улыбнулась в ответ, но сделала это холодно.       ‒ Ризли, ‒ позвала она, поворачиваясь к мальчику, ‒ ты не против, если мы пойдём за твоими вещами вместе?       Тот пожал плечами и сдвинулся с места первым. Он не взял её за руку, не прижался, не выглядел взволнованным ‒ но Мавуика шла за ним, чувствуя себя так, будто в груди у неё горит маленькое счастливое солнце.       Комната, куда они вошли, была небольшой, рассчитанной на четыре детские кровати. Продавленные матрасы, затертый ковролин под ногами, игрушки в углу ‒ общие, замусоленные. Трое детей, что играли на полу, подняли головы одновременно, стоило Мавуике и Ризли войти.       Когда они увидели Ризли, их лица вытянулись. Зависть, страх и тихая злость ‒ всё это отразилось в их взглядах, ведь сегодня он нашёл себе маму. Но стоило им заметить стоящую рядом Мавуику, они рванули к ней, как к новому источнику внимания. Мавуика знала, что так всегда бывает в детских домах. Она приготовилась опуститься на корточки, чтобы поговорить с ними, но не успела.       Ризли шагнул вперёд и встал между ней и детьми. Он даже не сказал ничего, просто предупреждающе посмотрел, и те, как по команде, шарахнулись назад и мгновенно покинули комнату, скрывшись в коридоре.       Мавуика беззвучно выдохнула. Он защищает меня?       Ризли молча опустился на колени и вытащил из-под своей койки ободранную, сумку. Он начал складывать туда футболки, свитер, книгу с загнутыми страницами.       ‒ Они тебя обижают? ‒ осторожно спросила Мавуика, всё ещё не в силах выкинуть из мыслей испуганные лица детей.       Ризли, не поднимая головы, ответил:       ‒ Нет. Это я обижаю их. Так говорит миссис Прайс.       Сказано это было ровно и даже спокойно, но Мавуика почувствовала, как внутри всё сжалось. Он не защищается ‒ он атакует первым, потому что иначе нельзя. Но она не стала ничего говорить, лишь кивнула и заозиралась по сторонам.       ‒ Я могу тебе помочь? ‒ предложила она.       Ризли вскинул на неё глаза.       ‒ Я сам, ‒ отрезал он.       Ах, да, у него ведь тот самый период…       Мавуика не стала настаивать. Вместо этого она осмотрелась и заметила кое-что в мусорном ведре, стоящем в дальнем углу комнаты. Оттуда торчало что-то знакомое ‒ его старые кеды. Те самые, с распустившимися шнурками и стёртыми носами, которые он носил каждый раз, когда они приезжали. Которые он сам никогда бы не выбросил.       Она приблизилась и аккуратно вытащила их из мусорки.       ‒ Не хочешь взять их с собой?       Ризли застыл. Его пальцы, сжимавшие футболку, дрогнули. Он поднял на неё взгляд ‒ и впервые за всё время его глаза буквально засветились.       ‒ А можно? ‒ спросил он практически благоговейным шёпотом.       В его голосе было столько надежды, что Мавуике пришлось сделать два коротких вдоха, чтобы не расплакаться прямо сейчас. Слёзы стоило оставить на вечер, когда она закроет дверь в его комнату, где Ризли будет сладко и беззаботно спать в приготовленной для него постели.       ‒ Конечно, ‒ она улыбнулась. ‒ Если хочешь, думаю, мы даже сможем их починить.       Ризли кивнул так энергично, что у него из рук выпала сложенная футболка. Он тут же поднял её и заново, очень аккуратно, сложил ‒ но улыбку уже спрятать не смог. Робкую, но настоящую.       Мавуика видела её впервые в жизни. «Кажется, путь к его сердцу найден», подумала она тогда, вот только это было лишь начало их долгого пути к тому, чтобы стать настоящей семьёй.       Первые два года стали для них испытанием на прочность ‒ уже не как пары, а как семьи, в которой двое взрослых ещё только учились понимать своего странного ребёнка, что всегда был сам себе на уме.       Опека заходила к ним так часто, что Мавуика однажды в шутку сказала Капитано, что стоит завести для инспекторов собственные чашки ‒ всё равно они тут как дома. Шутка была нервной, но очень точной: казалось, что над их домом висит постоянный прожектор, выхватывающий любые детали ‒ как спит мальчик, как он ест, как реагирует на объятия, играет ли, посещает ли детского психолога… Инспекторы не стеснялись следить не только за отношением родителей к Ризли, но и непосредственно за самим Ризли: не делает ли он чего-нибудь неправомерного, не проявляет ли тревожных признаков, не издевается ли над животными, словно ожидали от мальчика какого-то антисоциального поведения ‒ даже несмотря на его совсем ещё малый возраст. Любая мелочь могла стать поводом для дополнительного визита.       И если Мавуика с Капитано старались держаться дипломатично, то бабушка Ризли ‒ мать Мавуики ‒ не утруждала себя подбором выражений. Однажды, совершенно спокойно помешивая чай в своей кружке и услышав очередной вопрос, смысл которого сводился к «не психопат ли Ризли часом», она заявила инспекторам:       ‒ Это ребёнок, а не преступник, вышедший по УДО, имейте совесть. Пока единственное тревожащее поведение в этой комнате ‒ ваше.       Инспекторы после этого, конечно, реже приходить не стали, но оставаться на чай, когда на горизонте маячила бабуля, отказывались категорически. А иногда даже разворачивались у ворот, если видели её на крыльце.       Семья Мавуики приняла мальчика безоговорочно. Её мать готова была носить внука на руках, её сестра, живущая по соседству, каждый день заходила с выпечкой «чтобы Ризли привыкал к домашней еде». Они все стремились стать теплом, которое лилось на мальчика со всех сторон.       Только сам Ризли к этому теплу готов не был.       Несмотря на регулярную работу с детским психологом ‒ и даже не одним, социализация шла тяжело. Так тяжело, что иногда казалось, будто ребёнок всё ещё живёт в том месте, откуда его забрали. Он категорически отказывался спать в своей комнате, и были ночи, которые Мавуика вспоминать не хотела бы никогда.       Однажды она проснулась от внезапно нахлынувшего на неё страха ‒ неизвестно как, но она почувствовала, что мальчика нет. Ни в кровати, ни под ней, ни в шкафу, ни за занавесками. И вот уже Капитано шерстил дом, растеряв всю свою уверенность, и повторял только одно:       ‒ Мы найдём его. Мы найдём. Мы найдём, Мавуика…       Паника поднималась комком в горле, перекрывая дыхание. В такие моменты им было уже всё равно на опеку, на внимание соседей, на возможные скандалы ‒ лишь бы найти ребёнка живым.       И к счастью, он нашёлся в гараже Мавуики, свернувшись клубочком на сиденье пикапа.       Другой раз они нашли его в хлеву. Животные стояли вокруг забившегося в угол, спящего ребенка так, словно участвовали в каком-то экстренном консилиуме: корова тревожно обнюхивала его волосы, козы недоуменно беляли, а свинья нервно похрюкивала, видимо, спрашивая: «Этот детёныш теперь наш?»       Но чаще всего они находили его на чердаке. Чердак стал для Ризли тем, чем для других детей были одеяла ‒ местом, где самые ужасные монстры не смогут до него добраться. Местом, где можно спрятаться, и никто не найдет.       И только когда Мавуика и Капитано в один вечер пришли к решению оборудовать ему детскую именно на чердаке ‒ всё изменилось.       Занимаясь обустройством новой детской, Капитано взялся за дело так, будто это была не просто комната, а крепость для самого важного человека в мире. Он не доверил никому ни одного этапа ‒ всё делал вручную сам.       Расширил маленькое слуховое окно, превратив его в нормальное, широкое, сквозь которое чердачное помещение наполнилось дневным светом в нужной для ребенка концентрации. Благодаря этому комната перестала быть тёмным укрытием ‒ она стала похожа на место, где живут, а не прячутся. Затем он утеплил весь чердак, слой за слоем, чтобы зима не кусалась, а летом не было духоты. После этого обшил стены, оставив деревянную отделку, как и во всем остальном доме.       Когда всё было готово, они с женой занялись наполнением, и в итоге чердак превратился в полноценную детскую с добротной кроватью, письменным столом, книжным стеллажом, который сначала казался слишком большим, но очень скоро перестал быть пустым; а так же корзинами и ящиками для игрушек ‒ пусть Ризли играл мало, предпочитая жизнь юного скотовода (уж очень ему нравились местные животные, принимающие его за своего), зато выбор у него был. И при этом в комнате ещё оставалось много свободного пространства, оставленного специально для будущих увлечений мальчика.       И ведь, как знали ‒ это пространство пригодилось. В последствии Ризли было где сушить хоккейную форму, благоухающую так, что становилось трудно дышать всему дому. Со временем там же образовался уголок с кубками. В прямом смысле уголок ‒ он зарабатывал их один за другим, но сам относился к ним ровно, кубки ставил куда придётся, и они потихоньку превращались в беспорядочную блестящую кучу. А вот с медалями поступил ещё проще: повесил всё на один крюк рядом со своими старыми кедами ‒ да-да, теми самыми. Сначала это выглядело практично, но в какой-то момент стало напоминать гроздь металлического винограда.       А вот книги… Книги, в отличие от хоккея, появились сразу. Сначала ‒ от Мавуики, от тёти Шилонен, от бабули, потом ‒ те, что он выбирал сам: детские, научпоп, сказки, комиксы ‒ всё. И полки постепенно начали пестреть от корешков.       В общем и целом, Ризли на чердаке обжился.       Но даже спустя три года с момента усыновления, несмотря на регулярную работу с детским психологом, всё шло далеко не так гладко, как мечталось Мавуике в первые дни его появления в их доме.       Он не звал их «мамой» и «папой» ‒ никогда. Ни случайно, ни в минуты растерянности, ни в раздражении. Он знал их имена ‒ «Мавуика» и «Капитано», и в целом этого было бы достаточно, если бы между ними по-прежнему не лежала бездна отчуждения. Ризли оставался отстранённым, большую часть времени проводил в своей «берлоге» ‒ именно так Мавуика начала называть его чердачную комнату. Он появлялся на кухне, ел, помогал по дому, свободно общался с домашними, но стоило им проявить излишнюю заботу ‒ замыкался и исчезал.       В школу Ризли ходил исправно, но успехи были, мягко говоря, не впечатляющие. Нет, учился он неплохо, но учителя регулярно жаловались:       ‒ Он агрессивный.       ‒ Он не слушается.       ‒ У него проблемы с концентрацией.       Но Мавуика знала, что это полуправда. Да, иногда он был порывист и насторожен, но проблемы с концентрацией? Абсурд. Дома он мог читать по три часа подряд, не двигаясь и не реагируя на внешние раздражители; долго возиться с конструктором, пока не соберёт всё до последней детали; перебирать канцелярию, раскладывая предметы так, как удобно именно ему, по какой-то собственной системе.       Это не ребёнок с рассеянным вниманием ‒ это ребёнок, который до сих пор не чувствовал себя в безопасности, будучи в социуме. Разобраться, в чём дело, было просто необходимо, поэтому Мавуика и Капитано решили, что семейный разговор неминуем. Но как вытащить слова из того, кто прячется от эмоций так же тщательно, как от людей?       И тогда Мавуика кое-что придумала ‒ она решила взять его с собой в автомастерскую, ведь мальчишки любят машины и мотоциклы. Ризли поначалу отнёсся к идее скептически, но стоило им войти в пахнущий бензином и автомобильной химией гараж, как весь его скептицизм начал испаряться прямо на глазах.       Огромные машины на подъёмниках, рёв двигателей, аккуратно разложенные инструменты (механики Мавуики следили за порядком), мотоциклы, сверкающие отполированным хромом. Ризли стоял посреди этого великолепия, забывая моргать. Мавуика заметила, как напряжённые плечи мальчишки понемногу расслабились, и весь он превратился в сплошное внимание. Она не собиралась давить на него, просто работала, показывала ему, где какие механизмы и как они называются, давала подержать инструменты, объясняла, что делает и почему. И постепенно, очень осторожно, между делом, начинала задавать простые вопросы:       ‒ Как тебе школа?       ‒ Дети там нормальные?       ‒ Учителя не слишком строгие?       Сын упрямо отмалчивался, и она не настаивала, но спустя несколько таких сеансов заметила, что Ризли стал меньше осторожничать с ней. Мальчик был увлечён, погружён в мир машин. Занятие тем, что ему нравилось, в безопасной для него среде, со взрослым, которому он доверял больше остальных, помогло опустить заслоны выстроенных не по его воле защитных механизмов. И однажды Ризли ни с того ни с сего сказал:       ‒ Они меня дразнят.       ‒ В школе? ‒ голос Мавуики звучал максимально мягко, она специально не отрывалась от дела, чтобы не пугать его повышенным вниманием.       Ризли кивнул.       ‒ За то, что… я вам не родной. И из-за… шрамов.       Упоминание шрамов резануло по материнскому сердцу. Ну конечно… Окружающих эти отметины могли обескураживать и даже пугать. Это ей они были уже привычны, как просто особенности кожи её сына, как веснушки или родинки ‒ они есть и есть. Она давно перестала замечать их, потому что любила его целиком ‒ и сложный характер, и настороженность, и эти старые следы боли.       Но мир детей жесток к любым отклонениям от общепринятой нормы.       Мавуика очень спокойно свела разговор на нет, поблагодарила Ризли за помощь и отпустила его побродить по гаражу ‒ Ризли любил, когда ему доверяли самостоятельность и не тряслись над ним почём зря. А сама тем временем лихорадочно думала о дальнейшем плане действий.       Вечером, когда дом уже стих, и ветер за окном гонял по земле опавшие листья, Мавуика лежала рядом с Капитано, уткнувшись в подушку и перебирая в памяти события дня. Муж читал, но всё-таки почувствовав, что его благоверная сама не своя, закрыл книгу и произнёс:       ‒ Думается мне, беседа наконец-таки состоялась.       Мавуика тяжко вздохнула и пересказала их с Ризли дневной разговор. Капитано внимательно выслушал, не перебивая.       ‒ Полагаю, теперь поговорить с ним стоит мне? ‒ предположил он, когда Мавуика закончила.       Она растерянно моргнула. Честно говоря, такого развития событий она не предполагала ‒ что он сам предложит это.       ‒ Ты? ‒ переспросила Мавуика. ‒ Но… ты не особо… ну…       ‒ Не особо разговорчив? ‒ уточнил Капитано.       Она виновато кивнула.       ‒ И он же до сих пор зовёт тебя сэр. Что если ты его напугаешь?       Капитано повернулся на бок, опираясь на локоть, и посмотрел ей прямо в глаза.       ‒ Я поговорю с ним как мужчина с мужчиной. Он уже достаточно взрослый для таких бесед.       ‒ Мужчина с мужчиной? Это как? ‒ Мавуика недоверчиво приподняла бровь. ‒ Отчитаешь его? Или наоборот расскажешь, куда лучше бить в следующий раз?       Губы Капитано дрогнули в редкой для него улыбке.       ‒ Какая роковая у меня женщина.       Но она сейчас была не в настроении принимать комплименты и ответила мрачным взглядом.       Капитано вздохнул.       ‒ Да, ‒ честно сказал он. ‒ Я скажу ему, куда лучше бить… и при каких обстоятельствах, ‒ он выделил последние слова с такой серьёзностью, что Мавуика даже не подумала возразить.       Капитано продолжил:       ‒ Если мы вмешаемся напрямую, боюсь, он закроется от нас окончательно. Ты же знаешь, какой он самостоятельный.       ‒ А если не вмешаемся, ‒ возразила она, ‒ тогда он так и будет думать, что никто не хочет его защитить.       ‒ Ему восемь, ‒ с лёгким нажимом произнёс Капитано. ‒ Он знает, что мы всегда на его стороне. И заметь: он никогда этим не пользуется. Наш сын умён, но не корыстен. Давай дадим ему инструмент и научим им пользоваться.       Мавуика невольно спросила:       ‒ И что за инструмент ты собираешься ему дать?       ‒ Мозги, ‒ ответил тот просто. ‒ И понимание того, как ими пользоваться даже в ситуации, когда эмоции зашкаливают.       Она тихо фыркнула:       ‒ Ну да, ты-то спец в этом… Сколько у тебя на счету хоккейных драк?       Капитано даже бровью не повёл и спокойно ответил:       ‒ Ни одной, вышедшей из-под контроля.       Да, это было правдой, Капитано не лгал. Его считали легендой не только из-за количества забитых голов. Он умел держать удар ‒ и физический, и моральный. Он не понаслышке знал, где проходит грань между яростью и расчётом, между вспышкой и взвешенным решением. На льду он дрался лишь тогда, когда это было нужно, и останавливался ровно в тот момент, когда ситуация начинала выходить за рамки. И именно этому контролю, холодной голове и ответственности за каждый свой шаг, за каждое своё решение он собирался научить сына.              И Мавуика, несмотря на тревогу и страх за их ребёнка, впервые за день почувствовала, что груз на её плечах немного ослаб. Уж кому-кому, а мужу она могла доверять полностью.       Кто же знал тогда, чем это для них обернётся…       Капитано решил продолжить тактику непрямого вовлечения. По той же схеме, что и с гаражом, он заманил Ризли в свою хоккейную школу. Мальчик поначалу шёл на контакт с явным скепсисом: хоккей был ему заведомо не интересен ‒ все эти бесчисленные клюшки и шайбы он видел дома, но не знал толком, что с ними делать, да и никакой тяги ко всему этому не питал.       К тому же мальчик тяжело шёл на контакт с самим Капитано. То ли он его побаивался, то ли просто держал внутреннюю дистанцию ‒ сказать было сложно даже психологу, ибо Ризли был нем как рыба насчёт практически вообще всего. Он неизменно обращался к родителю исключительно «сэр», однако при всём этом их отношения нельзя было назвать сильно натянутыми: они не то чтобы не конфликтовали, а даже в какой-то степени ладили и вполне спокойно сосуществовали рядом. Более того, со стороны было видно невооружённым глазом, насколько они похожи ‒ в сдержанности, в упрямом нежелании показывать слабость, даже в хмуром взгляде и сведенных бровях. Они, словно два одинаковых полюса магнита, упрямо отталкивались друг от друга, не находя точки соприкосновения.       Но всё изменилось, как только Ризли впервые переступил порог ледовой арены.       Приведя сына на работу, Капитано усадил его на трибуну, вручил термос с горячим чаем и сэндвичи, которые заранее собрала для них Мавуика, после чего удалился на лёд для проведения тренировки.       Сначала Ризли наблюдал за происходящим с трибуны, болтая ногами и держа термос обеими руками. Но в какой-то момент Капитано оглянулся и не увидел мальчика. Термос и бумажный пакет с сэндвичами на месте, а Ризли ‒ нет. Сердце сжалось, адреналин в ту же секунду поднялся до максимума.       Однако, поискав взглядом, он таки нашёл его. Тот, спустившись с трибуны, прилип с обратной стороны к плексигласу ‒ только одни глаза торчали, ибо рост пока не позволял. Ризли завороженно следил за тем, как его ровесники ловко выполняют упражнения, которые им поручил тренер. Он внимательно разглядывал движения, падения, броски и, похоже, анализировал. Уж что-что, а мозги у их с Мавуикой мальчугана работали как надо ‒ в этом Капитано не сомневался.       Так Ризли и простоял всю тренировку, не вмешиваясь, не отвлекаясь, просто наблюдая.       Капитано оказался доволен реакцией сына. Пусть отдавать его в спорт было уже поздно ‒ ребёнок слишком быстро взрослел в своих страхах и привычках, и профессиональная нагрузка могла ему только навредить. Но вот на любительском уровне Ризли вполне мог бы попробовать. Или хотя бы иногда заглядывать с отцом на лёд, участвовать как зритель, проникаться атмосферой.       «Интересно, за кого он будет болеть?» ‒ мелькнула у Капитано мысль, когда он искоса наблюдал, как после нескольких таких походов на арену мальчик всё так же с упоением следит за каждым движением игроков. Мелкий был сообразительным, наблюдательным и упёртым ‒ с характером и внутренним стержнем, которого порой не найдёшь и у взрослых. И если бы не возраст, из него вышел бы толковый профи. Вратарь? М-м-м, нет. Защитник? Возможно. Нападающий? О, да.       Капитано лелеял свои, в сущности, несбыточные надежды ‒ о сыне, который однажды разделит с ним его страсть. Мавуика же давно оставила мысли о том, что Ризли когда-нибудь свяжет жизнь с профессиональным мотоспортом. Тот взъерошенный кроха, которого они когда-то забрали из детского центра, начал стремительно вытягиваться, меняясь буквально на глазах. С каждым месяцем он крепчал, становился выше, шире в плечах ‒ и родители закономерно предположили, что уже в подростковом возрасте он может догнать отца по росту, а то и перегнать. Для мотоспорта это было бы приговором: профессионалу нужно быть маленьким, лёгким, считай, невесомым. Но Мавуика приняла это спокойно. Капитано же как будто бы не смирился, но возлагать на ребёнка свои напрасные надежды он не имел никакого права. Всё, что бы Ризли ни выбрал, они с Мавуикой примут.       Вот только Ризли, каждый раз стоя у борта, казался по-настоящему вовлечённым. Его взгляд, внимательный и цепкий, говорил больше, чем любые слова: хоккей ‒ это то, что способно заинтересовать его здесь и сейчас. И Капитано не мог не замечать интерес сына. К тому же, похоже, горе-отцу таки удалось заполучить толику расположения ребёнка, которое ему бы не помешало, ведь вскоре разговор им предстоит очень нелёгкий.       Капитано решил не форсировать события. Во время нескольких таких походов он просто наблюдал за Ризли, давая ему пространство и возможность привыкнуть ко льду и к отцу, внезапно открывшемуся с новой стороны. Но в один прекрасный день Капитано почувствовал: пора. Так же ясно, как всегда чувствовал важные моменты на льду.       После тренировки Капитано сначала зашёл в свою тренерскую, а вернулся уже с небольшой поклажей в руках. Он присел на корточки перед Ризли, сидевшим на кресле в первом ряду трибуны и послушно ждавшим отца, и показал ему то, что принёс.       ‒ Хочешь попробовать? ‒ он протянул ему коньки.       Ответ последовал мгновенно ‒ уверенное кивание. Без тени сомнений, без прежней настороженности. Парнишка явно уже давно этого хотел.       Капитано терпеливо показал, как правильно зашнуровывать коньки, как фиксировать голеностоп.       ‒ Нужно затянуть туго, но так, чтобы ногу не сдавило. Понял?       Ризли кивнул и попробовал сам на другой ноге ‒ вышло почти идеально.       Капитано вывел его к борту, намереваясь объяснить, как выходить на лёд и держать баланс, но… Мелкий просто взял ‒ и шагнул на ледяную гладь без всякой инструкции.       ‒ Подожди! ‒ только и успел выдохнуть Капитано.       Ноги у Ризли тут же стали разъезжаться, но он сумел сгруппироваться, напрячь корпус, чуть согнуть колени, и в итоге не упал. Что это за неведомые инстинкты сработали у него сами собой? Капитано не мог не удивиться ‒ кататься Ризли явно не умел, но и страха неизведанного у него не было.       Он всё же подошёл ближе и спокойно объяснил базу:       ‒ Колени согни. Немного присядь… Вот так, да. Смотри вперёд.       Ризли слушал внимательно и, что самое удивительное, успевал всё применять сразу. А через полчаса мальчишка уже уверенно выписывал круги вокруг отца, ловя равновесие всё лучше и лучше с каждым проходом.       ‒ Откуда ты знаешь, как поворачивать? ‒ удивился Капитано, следя за тем, как его мелочь всё увереннее чувствует себя на коньках, пробуждая в сердце отца надежду на то, что когда-нибудь они ещё смогут сыграть вместе. ‒ Я тебе этого не объяснял.       Ризли неопределенно дёрнул плечом:       ‒ Я видел, как делают другие ребята. И как тормозят.       ‒ Нет! ‒ воскликнул Капитано, поняв, что он собирается сделать в следующую секунду, но было слишком поздно.       Мальчишка как раз попытался резко затормозить поворотом. Лезвия зацепились, и Ризли опрокинулся вперёд на лёд. Падение вышло жёстким, но он не заплакал. Даже не моргнул. Капитано уже рванул к нему, однако Ризли просто поднялся, вытер лицо рукавом и поехал дальше ‒ сосредоточенный, упрямый и, похоже, немного злой на самого себя.       Ну что за ребёнок…       Решив не вмешиваться, Капитано остался у борта и, облокотившись о перила, лишь время от времени давал короткие указания по технике. Всё остальное Ризли делал сам, снова и снова усердно прокладывая по льду свои первые ещё неровные, но всё более уверенные траектории, руководствуясь принципом «падать можно, останавливаться ‒ нет». Принципом, который останется с ним навсегда.       Спустя полчаса он подустал и подъехал к отцу. Капитано протянул ему воду.       ‒ А правда, что в хоккее можно драться? ‒ вдруг спросил Ризли.       Капитано хмыкнул. Вопрос был слишком в тему: как раз сегодня на тренировке у двоих его подопечных случилась классическая детская драка ‒ шлемы в стороны, перчатки на лёд, толчки, попытки ударить, но ничего серьёзного. Он не остановил их сразу ‒ по правилам и по воспитательной логике нужно дать мальчишкам выпустить пар, а потом уже вмешиваться.       ‒ В определённых случаях, да, ‒ ответил он честно. ‒ Но только когда это действительно нужно.       Ризли кивнул с таким серьёзным видом, с каким кивают взрослые мужчины, когда принимают информацию к сведению.       ‒ И как понять, когда это действительно нужно? ‒ задал он тот самый вопрос, который Капитано от него и ждал.       Он опустился перед сыном, чтобы их глаза были на одном уровне, и заговорил спокойно, без назидания:       ‒ Когда ты точно знаешь, что готов нести за это ответственность. И когда понимаешь, что не вмешаться ‒ хуже. Порой можно обойтись без драки, а порой стоит ударить первым. Но нужно всегда помнить: злость ‒ плохой советчик. Настоящая сила ‒ это контроль. И над ситуацией, и над собой. Никогда не опускайся ни до подлости, ни до удовольствия от чужой боли. Победа грязью ‒ это поражение.       Он легко коснулся указательным пальцем его лба.       ‒ Помни, сынок: сила без головы ‒ ничто. А вот ум, соединённый с силой, ‒ это уже инструмент.       Не сразу, но со временем школьные жалобы практически сошли на нет. Учителя перестали строчить Мавуике сообщения в духе «ваш сын снова ввязался в конфликт». Наоборот, всё чаще звучало что-то вроде:       «Ризли разнял мальчиков»       «Ризли вмешался, когда травили первоклассника»       «Ризли вёл себя очень грамотно»       Но святым Ризли никогда не был и уже не станет ‒ Капитано и Мавуика на это и не надеялись. Им был нужен не «удобный ребёнок», а их сын ‒ такой, какой он есть. Поэтому без периодических конфликтов не обходилось, но это не выбивалось за рамки поведения среднестатистического мальчика-подростка. А так… Что бы ни происходило в школе, Ризли справлялся. Их сын справлялся.       Он был объективно сильнее других детей ‒ то ли от природы, то ли от того, что всё чаще проводил время в автомастерской Мавуики, где таскал детали, учился откручивать даже самые тугие гайки, разбирал простые механизмы и мог пересказать принципы работы тормозного цилиндра лучше, чем некоторые взрослые.       Такими темпами уже в девять лет он свободно пользовался половиной инструментов и именно тогда впервые позвал Мавуику из-под машины:       ‒ Мам, передай ключ на двенадцать.       Сказал так естественно, будто делал это всю жизнь.       А к десяти годам регулярно зависал вечерами на катке под началом отца, отрабатывая катание и броски. Или в одиночку гонял шайбу на замёрзшем озере ‒ и делал это примерно с той же сосредоточенностью, с какой разбирал мотор.       И вот однажды, когда они с Капитано возвращались на машине с катка, Ризли, не поднимая глаз, сказал своим уже начинающим ломаться голосом:       ‒ Отец, я хочу стать хоккеистом. Настоящим, как ты.       Капитано оцепенел, потому что уловил в этом не только слово, которое мечтал услышать от своего сына все эти годы, но и ту решимость, что когда-то не дала ему самому бросить всё на полпути.       Тогда он лишь сконфуженно откашлялся и ответил, что об этом нужно хорошенько подумать и обсудить на свежую голову. Ризли спокойно кивнул и уставился в окно. Он уже принял решение.       Некоторое время спустя, одним зимним днём, когда Ризли был наказан за очередную драку в школе, Капитано вернулся с катка и не обнаружил сына в его «берлоге». Он собирался обсудить с ним идею о профессиональных занятиях хоккеем с намерением отговорить, потому что в таком возрасте приходить в спорт ‒ это чистой воды самоубийство.       ‒ Где сын? ‒ спросил он у Мавуики.       ‒ А ты сам как думаешь? ‒ ответила она, возясь с маленьким Оророном.       Ах да. Их чета усыновила ещё одного мальчика, двух лет от роду. Сначала Ризли отнёсся к пополнению скептически, но через пару месяцев души в брате не чаял и охотно помогал матери с малышом.       ‒ Но ему было запрещено, ‒ прогремел Капитано.       Мавуика шикнула, чтобы он не пугал Оророна. Капитано сразу сбавил тон:       ‒ Я запретил ему прикасаться к конькам.       Она покачала головой:       ‒ Милый, ты ведь понимаешь: если он нарушает правила не для того, чтобы погулять с мальчишками или сбежать к девчонке, а крадёт из закрытого подвала снаряжение, чтобы в одиночку тренироваться на озере ‒ даже под угрозой твоего гнева ‒ то, кажется… это серьёзно.       Капитано тяжело выдохнул и сел на диван.       ‒ Вставать на путь профессионала в его возрасте будет тяжело не только ему, но и нам, ‒ сказал он, переводя взгляд на жену. ‒ Ты готова к этому?       ‒ Мне-то что? ‒ отозвалась Мавуика. ‒ У себя спроси. Я планирую быть хорошим копом. Любящей и заботливой матерью, которая…       ‒ Что это за женщина так истошно орёт матом с трибун? ‒ спросил три года спустя один из игроков команды-противника.       Проезжающий мимо тринадцатилетний Ризли, одетый в джерси юниорской сборной, с гордостью объявил:       ‒ Моя мать.       Ризли пришёл в хоккей в десять лет, когда как другие дети в семь, в пять, а то и еще раньше. За три года он нагнал своих сверстников и в тринадцать уже играл в основном составе юниорской команды под началом Капитано ‒ и это при том, что все эти три года, когда кто-то спрашивал у тренера, почему его сын до сих пор сидит на скамейке запасных, Капитано неизменно отвечал: «Пусть сначала научится играть». Хотя играть Ризли умел, и довольно неплохо.       Капитано был честен и строг ‒ и таким же честным и строгим оставался дальше. Никаких поблажек, никаких «это же мой мальчик!». Первые три года были тяжёлыми, и Ризли добился результатов вовсе не чудом, а только своим упорным трудом, который Капитано ставил выше любого таланта.       Бывшая хоккейная легенда славился своей строгостью и изматывающими тренировками: слабые дети у него долго не задерживались, но он никогда не смягчал требований. Ни для кого. И уж тем более для собственного сына. Ризли тренировался на общих правах, или даже строже.       Однажды, в один из редких свободных выходных, Ризли проснулся от шума стройки, доносящегося из гаража. Капитано там явно что-то мастерил. Мать покормила сына завтраком и сказала, что отец просил его помочь. Ризли не боялся работы по дому, а уж если надо было что-то мастерить и подавно, поэтому возражать не стал. У него даже закралось любопытство, чем именно они будут заниматься. Лишь к концу первого дня он смутно осознал: это связано с хоккеем. Однако что задумал отец, оставалось загадкой едва ли не до самого конца.       Когда всё было наконец собрано, закреплено и вымыто до блеска, Капитано выпрямился, вытер ладонью лоб и коротко сказал:       ‒ Неси коньки.       Ризли мигом сбегал в дом, схватил коньки и молнией метнулся в гараж. Вернувшись, он увидел как отец проверяет платформу, вмонтированную в пол. Теперь стало понятно, что она умеет подниматься, опускаться, менять угол, а её поверхность ‒ двигаться, напоминая большую беговую дорожку. Собственно, это она и была ‒ хоккейная беговая дорожка, с которой Ризли едва ли не сроднился в самом начале своего пути.       Как только Ризли надел коньки, Капитано закрепил на сыне специальный страховочный пояс, от которого отходил гибкий трос, уходящий в рельсу под потолком. Трос перемещался вслед за ним, куда бы тот ни сделал шаг, из-за чего упасть было просто невозможно.       ‒ Представь, что это лёд, ‒ сказал отец и включил механизм на небольшую скорость.       Поначалу Ризли с трудом держался на ногах, но вскоре приноровился. Его охватил щенячий восторг. «Как круто! Я смогу тренироваться дома…» ‒ подумал он.       Ризли ещё не знал, что радоваться слишком рано.       ‒ Я больше… не могу… ‒ простонал Ризли несколько недель спустя, в бесчисленный раз практически встречая лицом движущееся полотно платформы, если бы не трос, не дававший упасть.       Капитано, сидевший в углу на складном стуле, лишь молча пододвинул сыну ведро, обтянутое мусорным пакетом. Первый раз, когда отец его принёс, Ризли наивно поинтересовался, зачем оно нужно. Через тридцать минут он стоял на четвереньках и обнимал это ведро, опустошая желудок из-за перегрузки ‒ и вот тогда понял предназначение этого, как выразился отец, «реквизита». Тогда он впервые познакомился с самыми зверскими в своей жизни бесконтактными скоростно-силовыми тренировками.       Капитано не был жесток с Ризли. Строг ‒ да. Непреклонен ‒ несомненно. Жесток ‒ никогда. Но маленькому Ризли, чьи ноги дрожали от усталости, тогда всё казалось иначе. Ему казалось, что отец издевается над ним, что требует невозможного, что намеренно гоняет его до рвоты.       Но потом он повзрослел и понял. Понял для чего все это было нужно ‒ каждая команда строгим тоном, каждая жёсткая правка, каждое «ещё раз» в тот момент, когда казалось, что уже не осталось сил даже дышать.       Он не вылезал со льда, часами отрабатывая одно и то же движение до изнеможения, пока ноги не наливались свинцом, а ладони покрывались мозолями. Падал ‒ вставал. Ошибался ‒ начинал сначала. Когда другие уходили в раздевалку, он оставался. Тогда он считал это излишней жестокостью, теперь же он знал: его учили выживать в обстоятельствах, в которых другие отступали. Держать голову ясной, когда боль или злость застилали глаза. Не ломаться, когда проще всего было сдаться.       Разумеется, такое наставничество не могло не повлиять на их с отцом отношения. Ризли никогда не был покорным ребёнком ‒ подобранный Капитано и Мавуикой зверёныш отличался характером, упрямством и внутренним стержнем. А в подростковом возрасте, когда гормоны били в голову, и желание спорить оказывалось сильнее здравого смысла, он сталкивался с отцом куда чаще, чем хотелось бы. Были громкие ссоры, хлопанье дверями, стиснутые зубы и жестокое «Ты мне не отец!», брошенное в пылу ярости. Ризли и с мотоцикла впервые упал как раз после очередной перепалки с отцом. О чём она была, наверное, уже никто и не помнил, зато Ризли очень запомнилось испуганное лицо матери и то как он пропустил половину сезона из-за сломанной ноги. Как раз тогда и произошёл у него внутри какой-то сдвиг. Рост. Переоценка. Осознание. Взросление?       Ведь несмотря ни на что, хоккей всегда оставался для Ризли святым. Неприкосновенным. Тем, что стоит выше любого конфликта. Тренировки он не пропускал ни при каких обстоятельствах ‒ ни при простуде, ни при плохом настроении, ни после ссоры с отцом. Хоккей стал тем, вокруг чего строилась его жизнь. Тем, что требовало дисциплины. Тем, что оставило след куда больший, чем то неизвестное ему самому прошлое, отметившееся рубцами на его теле и мучавшее его во снах.       Пока ровесники гоняли мяч во дворе, играли в приставку или обжимались с девчонками, Ризли пахал как проклятый: на льду, в тренажёрном зале и даже дома ‒ под неустанным контролем Капитано. Но не потому что он так велел, исполняя собственные мечты о сыне-чемпионе, а потому что Ризли на самом деле безумно любил хоккей.       Отец же всецело эту любовь поощрял и всегда был рядом: составлял планы, следил за техникой, исправлял ошибки и, как понял уже взрослый Ризли, поддерживал. По-своему, немногословно, но поддерживал. Он видел в сыне потенциал, верил в него. И показывал эту веру самым доступным ему языком, языком, который лучше всего понимал и сам Ризли ‒ он был рядом всегда и несмотря ни на что.

***

      ‒ Да, сэр, ‒ сказал Ризли в трубку слегка осипшим от волнения голосом. Они не разговаривали с отцом с лета.       ‒ Рад, что он тебя не сломал, ‒ низко прозвучало из динамика.       ‒ Я никому не говорил, но… по сравнению с тобой тренер Пьеро ‒ сущая Мэри Поппинс, ‒ пробормотал Ризли и услышал в ответ хриплый смешок.       ‒ Это он вас ещё жалеет. Надави сильнее ‒ расплачетесь и на игру не выйдете, а впереди ещё весь сезон.       ‒ Думаешь… ‒ Ризли запнулся. ‒ Думаешь в нас есть толк?       Капитано задумался. Ризли же нервно теребил покрывало на своей отельной постели, ожидая ответа, каким бы он ни был.       ‒ У вас в команде много увальней, которые возомнили себя профи, ‒ наконец заговорил отец. ‒ И если сравнивать вашу первую игру и сегодняшнюю, то Пьеро всего за пару недель неплохо подрезал им крылья, вернув с небес на землю. И теперь с ними можно работать. Но что из этого получится ‒ покажет время.       ‒ А я? ‒ вдруг спросил Ризли. ‒ Я стал лучше?       В трубке воцарилось молчание.       ‒ Я не знаю, ‒ наконец ответил Капитано.       ‒ Разве ты не смотрел матч?       ‒ Смотрел.       ‒ И?       ‒ Я не знаю, ‒ повторил он, вызывая у Ризли полное недоумение. ‒ Мама считает, что я должен смотреть твои матчи не как твой тренер, а как твой отец.       У Ризли мгновенно пересохло во рту от волнения.       ‒ И что же считает мой отец?       ‒ Он считает, ‒ вдумчиво начал Капитано, ‒ что будет болеть за тебя несмотря ни на что.       ‒ Даже если меня задрафтует «Питтсбург»? – вырвалось у Ризли.       И снова выразительное молчание на том конце.       ‒ Тогда, боюсь, мне придётся вычеркнуть тебя из наследства.       Ризли издал нервный смешок.       Капитано... он не то чтобы терпеть не мог эту команду. Скорее, в его отношении к «Питтсбург» было слишком много прошлого ‒ соперничества, принципа, уважения к сильному врагу. Особенно к их бывшему вратарю, легендарному Варке. А, как известно, для нападающего нет противника хуже, чем голкипер, которого невозможно пробить.       Как хорошо, что Хайтам играл в одной команде с Ризли. Ему бы очень не хотелось встретить его на льду как оппонента.       Они поговорили ещё немного: Ризли пересказал самые тяжёлые моменты матча, отметил, где сам провалился. Капитано в ответ хмыкнул и неожиданно сказал:       ‒ Слэпшот у тебя вышел здравый, но в следующий раз я бы порекомендовал...       Где-то издалека на том конце послышалось многозначительное «кхе-кхе», и отец тут же осёкся. Ризли догадался, почему ‒ узнал голос. Стопроцентно в дверях отцовского кабинета возникла Мавуика, скрестив руки на груди и сверля мужа взглядом, напоминая: сейчас ты ‒ отец, а не тренер; не вздумай давить на ребёнка сразу после матча.       Мысль о том, как она исподтишка пасёт их разговор, не могла не умилить Ризли.       Когда они распрощались, Ризли отбросил телефон и, тяжело выдохнув, раскинулся на кровати звёздочкой. Все мышцы ныли ‒ матч выдался непростым, а драка в конце оставила пару красивых синяков на теле. Завтра им снова лететь, но игра предстояла только через два дня: достаточный срок, чтобы сделать работу над ошибками, привести голову в порядок и морально подготовиться к следующему сопернику.       Скорее всего, сразу после заселения в новый отель Пьеро устроит разбор полётов, а вечером погонит на лёд закреплять всё на практике. Так делал и его отец много лет назад. Сгонял их в постели вовремя, ловил по закуткам с алкоголем и сигаретами (Ризли в подростковые годы был тоже не без греха) и выписывал таких пиздюлей, что мальчишки обходили тренера стороной ещё неделю.       Но сейчас… сейчас всё было иначе.       Ризли вырос.       Он больше не был тем диким беспризорником, который смотрел на незнакомых мужчину и женщину исподлобья ‒ как волчонок, прижавшийся в угол и готовый в любую секунду цапнуть. Не кусался, не ел руками, захлёбываясь и давясь, будто еда могла исчезнуть в любую секунду. Не ночевал в хлеву, не шарахался от каждой тени. Теперь у него была любящая семья и нормальная жизнь. И каждый свой забитый гол Ризли мысленно посвящал им ‒ тем, кто стал для него опорой и поддержкой.       Но в этом году, кажется, все-таки не только им…       Телефон загорелся в темноте. Ризли взглянул на время. Только на время, да. Конечно же, только на время. Но пальцы машинально провели вниз обновляя мессенджер, просто чтобы убедиться, что ничего нет. Никакого сообщения.       Глупо было надеяться, думал он, чувствуя неприятный укол под рёбрами. Нёвиллет не писал. И, наверное, даже не собирался хотя бы из вежливости поздравить с победой.       Ладно, в конце концов, его мир не может крутиться вокруг одного Нёвиллета, ведь так?       Часы показывали далеко за полночь. Ризли, ощущая свинцовую тяжесть в мышцах и пустоту в голове, поднялся с постели и побрёл к номеру в конце коридора, откуда доносились низкий смех и возбуждённые голоса ‒ характерный гул командного веселья.       На стук дверь открылась почти сразу, но он не стал заходить внутрь ‒ лишь остановился на пороге, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Наверное, точно так же сегодня вечером стояла его мать, когда Капитано звонил сыну ‒ перенял Ризли что-то и от неё.       Празднование было в самом разгаре, несмотря на то что оставалось безалкогольным: Пьеро ясно дал понять, что спиртное под строжайшим запретом, и никто не рискнул бы проверять, насколько серьёзно было это предупреждение. Впрочем, «безалкогольное» вовсе не означало «тихое». Парни хохотали, спорили о том, кто сделал лучший пас, кто кому забил на тренировке месяц назад, и шумели так, будто завтра не нужно вставать ни свет ни заря.       Когда Ризли появился в дверях, поначалу на него никто не обратил внимания. Потом начали замечать ‒ сначала один, затем второй, третий… пока очередь не дошла до Томы и Кэйи ‒ помощников капитана, которых, впрочем, никто не спрашивал, хотят ли они ими быть. Но и Ризли не сказать чтобы рвался в капитаны.       Он молча перевёл многозначительный взгляд с Томы на Кэйю ‒ и те сразу всё поняли без слов. Кэйа, неизменная язва команды, театрально закатил глаза и с драматичной медлительностью поднялся из мягкого кресла.       ‒ Капитан… ‒ он подчеркнул это слово с таким раздражающе-сладким сарказмом, что Ризли с трудом удержался от желания отвесить ему подзатыльник, ‒ …считает, что детское время окончено. Веселья на сегодня достаточно. Всем по комнатам.       Комната взорвалась возмущённым гулом. Даже Итто, обращаясь к Ризли, умоляюще сложил руки:       ‒ Ну ма-а-ам… ну ещё пять минуточек!       Ризли посмотрел на него так, будто вырезал слово «нет» по воздуху ножом. Итто осёкся и поник. Ребята начали нехотя расходиться.       Вернувшись к себе, Ризли почистил зубы, умылся и наконец рухнул на кровать. Аякс, от греха подальше, вернулся, похоже, одним из первых и уже активно изображал спящего, завернувшись в одеяло, как в кокон. На выездах их всегда селили по принципу «старший с новичком», но в их случае это мало что меняло: в общежитии они жили по соседству, здесь ‒ тоже.       И, что было особенно удобно, Аякс никогда не говорил ни слова о ночах, когда Ризли спал… беспокойно. Может, ему было всё равно. Может, он и правда обладал крепчайшим сном. А может ‒ был умнее, чем казался многим, и предпочитал не лезть в то, что его не касается.       Ризли выключил свет, ещё раз проверил входящие и, не найдя ничего нового, положил телефон на тумбочку. Стоило голове коснуться подушки, как усталость накрыла его, и он провалился в сон.       Экран телефона загорелся минут через двадцать после того, как его дыхание выровнялось. На дисплее высветилось входящее сообщение:       Извини, что пишу так поздно, но поздравляю с победой. Это была отличная игра.       Отправитель: «Месье».