Алый закат и королевское сердце.

Элара проснулась от ощущения тишины. Не от шума, не от голосов в коридоре, а наоборот — от редкого в замке покоя, в котором не скрипело ничего лишнего. Как будто сама тишина здесь была мягче, чем в её крохотной комнате. Сначала она не сразу поняла, где находится. Подушка под головой была слишком мягкой, одеяло — тяжёлым, плотным, пахнущим не пылью и старой тканью, а чем‑то тёплым, слегка пряным. Потолок над ней был высокий, с резными балками. На мгновение сердце тревожно подпрыгнуло: чужое место. Элара, ещё не до конца проснувшись, медленно повернула голову. Свет пробивался сквозь плотные шторы тонкими золотистыми полосами — утро уже наступило, но солнце в эти покои пускали по правилам, дозированно. В комнате было просторно и удивительно тепло: ковры, портьеры, мягкий свет от пары ещё не догоревших свечей в канделябре. Она моргнула. И только потом до неё дошло: это покои Реджины. Королевской спальни. На соседней половине широкой кровати одеяло было аккуратно откинуто, подушка чуть примята. Место явно только что освободили. Реджины рядом не было. Сердце на секунду дёрнулось в лёгкой панике: «А вдруг я… не должна была тут оставаться? Вдруг она злится? Вдруг передумала?» Воспоминания о ночи, о коридоре мелькнули быстро, как вспышки: руки стражей, крики, внезапное появление королевы, чьи пальцы удержали её от падения. Элара вскинулась было, но тут же остановилась, заставив себя глубоко вдохнуть. Раз. Два. «Спокойно. Если бы она злилась, я бы уже не лежала в её постели», — сухо, почти рассудочно сказала себе внутренняя Элара, та, что привыкла всё разбирать по косточкам. Она бегло огляделась. Никаких признаков спешки. Вещи Реджины на месте, шторы опущены аккуратно, дверь в дальней стене — вероятно, в ванную комнату или в смежные покои — была полуотворена. Вполне возможно, Реджина просто ушла по делам. Или действительно в ванну. Королева, в отличие от Элары, не могла себе позволить валяться до полудня. «Нечего паниковать», — твёрдо повторила она себе. И только после этого позволила обратить внимание на то, во что вообще одета. И только после этого ощутила кожей то, что раньше воспринимала как фон: мягкую, чуть прохладную ткань на теле. Элара опустила взгляд на себя — и увидела бордовое платье. То самое. Платье, которое Реджина дала ей ещё вчера: не простую ночную рубашку, а явно не для служанки сшитую вещь — с длинными рукавами, плавно спускающимся подолом почти до щиколоток, с тонким золотым узором по краю. Вечером, на фоне всего, что случилось, она почти не успела его рассмотреть — только ощутила, как ткань мягко обнимает тело, когда переодевалась дрожащими руками. Сейчас, в тишине утра, платье вдруг оказалось в центре внимания. Ткань бордового цвета мягко спадала с её плеч, ложилась складками на колени. Золотые узоры тонкой линией оплетали манжеты и низ подола, образуя переплетения ветвей и листьев — аккуратный, дорогой рисунок, который не стали бы тратить на кого попало. Платье немного висело на ней. Вчера этот факт почти ускользнул от её внимания — слишком многое отвлекало. Сейчас же Элара яснее увидела: за последнее время она заметно похудела. Плечи стали тоньше, ключицы проступали острее, запястья, выскользнувшие из рукавов, казались почти хрупкими. — Угу, — тихо, безрадостно фыркнула она себе под нос. Она села, опустив босые ноги на мягкий ковёр. Ткань бордового платья чуть потянулась за ней, лёгкой волной соскользнув по бедрам. Пальцами провела по подолу — гладкий, плотный, но приятный на ощупь материал. «Королева дала мне платье, — подумала она, с некоторым неверием. — Настоящее. Не отслужившее своё, не после кого‑то, а… просто взяла и дала». Эта мысль до сих пор казалась почти нелепой. Как будто во вчерашней ночи было слишком много «как будто» — как будто другой мир, другие законы. Она медленно поднялась с кровати, бордовое платье мягко обняло её ноги. Несколько шагов — и она оказалась перед высоким зеркалом в резной раме, стоявшим в углу комнаты. Свет от штор падал так, что фигура в зеркале была видна достаточно ясно. Элара остановилась и уставилась на своё отражение. Та, в зеркале, не совсем была той, к которой она привыкла. Лицо — бледнее обычного, под глазами — тёмные полукружия недосыпа. Взгляд — настороженный, чуть упрямый. Волосы, спадающие мягкими прядями, чуть растрёпаны, но от этого она выглядела… даже не такой замученной, как ожидала. И поверх всего — бордовое платье с золотыми узорами. Чуть великоватое в плечах. Чуть свободное в талии. Не подчёркивающее бедность, а, наоборот, маскирующее угловатость — превращающее её худобу в нечто почти изящное. Она медленно развернулась боком, потом чуть наклонилась вперёд, поправила подол. Золотой узор на манжетах лёг линией вдоль тонких запястий. — Похожа… — прошептала она и не договорила. Похожа не на себя прежнюю: девчонку в простой одежде, которую никто не станет защищать. А на… кого? На гостью при дворе? На кого‑то под особой опекой? На ту, на кого смотрят не как на расходный материал, а как на человека, за которого кто‑то ответит. Странно было видеть себя в чём‑то, что не стесняется, не давит, не напоминает о каждом шве, который вот‑вот разойдётся. Странно и опасно. Почему‑то в этот момент особенно ярко вспомнилось, как вчера Реджина просто взяла — и предложила ей это платье. Как будто это само собой разумеется: если Элара под её защитой, то и одета она должна быть соответственно. В уголках губ невольно дрогнула едва заметная улыбка. Почти невольная, почти детская — оттого, что на ней красивое, чужое, дорогое. И оттого, что это — от Реджины. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. В груди неприятно кольнуло. «Стоп», — приказала она себе, всматриваясь в отражение. — «Не увлекайся». Она отчётливо почувствовала: как только в мыслях появляется Реджина, мир в голове переворачивается. Всё становится ярче, громче: и страхи, и радости. В обычные дни мир для неё был относительно прост: выжить, не выделяться, не привязываться, держать эмоции подальше, как собак на цепи. А рядом с Реджиной цепи слабеют. Вместо холодной ровности приходит что‑то хаотичное: то злость, когда та игнорирует её; то странное тепло, когда она вдруг оказывается мягкой; то колкая, пугающая благодарность, когда королева встаёт между ней и опасностью. И ещё кое‑что, что она даже мысленно не хотела называть. Это тревожило. «Мне не нравится, что мои чувства зависят от неё», — раздражённо отметила она. — «То, что кто‑то один человек так сильно меняет всё внутри — это… опасно. И глупо». Её «обычная» Элара — расчётливая, недоверчивая — тут же согласилась. Она снова прищурилась на своё отражение, словно проверяла: осталась ли ещё та прежняя она, или уже начала растворяться в чьей‑то чужой орбите. Мысли начали тянуться в привычную сторону: «А что, если она уйдёт? Если передумает? Если всё это — просто удобный способ использовать меня? Что, если я потом останусь ни с чем, кроме воспоминаний о тёплом пледе и дорогом платье?» — Хватит, — тихо, но твёрдо сказала она сама себе, глядя прямо в собственные глаза. — Не сейчас. Она почти физически оттолкнула от себя эти мысли, как смахивают пыль с подоконника. Разбираться с тем, куда ведут её чувства к Реджине, что она к ней вообще чувствует — это задача для другого времени. Сейчас достаточно того, что она жива, в целости, в тепле — и стоит в бордовом платье, которое не похоже на тряпьё. Она поправила подол чуть ниже, провела ладонью по золотому краю, как будто окончательно примеряя это на себе. Здесь и сейчас, без лишних «а что потом». И именно в этот момент за её спиной почти неслышно изменился воздух. Не было ни скрипа, ни щелчка. Лишь едва уловимое движение — как если бы тень стала плотнее. Ковёр под ногами глушил шаги так хорошо, что уши не уловили ни звука. Элара, увлечённая собой в зеркале, не сразу это заметила. Она немного наклонила голову, рассматривая, как по золотой окантовке на рукаве скользит полоска света, как бордовый цвет делает её кожу ещё бледнее. Её внимание было почти полностью в отражении. И только когда в глубине зеркала, позади её фигуры, медленно проступил ещё один силуэт, сердце у неё сжалось. Реджина стояла в нескольких шагах позади — уже переодетая в дневное платье, со слегка поднятым подбородком, с привычной лёгкой осанкой властного человека. Свет от окна ложился ей на плечо, выделяя контур. Она смотрела прямо на Элару — спокойно, внимательно. Элара дёрнулась, пальцы вцепились в ткань на боках. Она резко обернулась — уже без посредника в виде зеркала. — Не пугай так больше! — вырвалось у неё. Голос дрогнул — не столько от страха, сколько от неожиданности и оттого, как резко реальность догнала её мысли. Реджина глазом не моргнула от этого выпада. Уголок её губ чуть приподнялся в знакомой усмешке — но на этот раз без яда, без той холодной насмешливости, которой она привыкла обрубать чужую дерзость. — Учту, — сказала она спокойно. — Но ты так увлечённо на себя смотрела, что мне не хотелось мешать. Подтекст «за этим было интересно наблюдать» и без слов считывался. Элара ощутила, как щёки будто бы чуть нагреваются. Она поспешно снова повернулась на пол-оборота к зеркалу, будто восстанавливая расстояние между собой и тем, что только что её выдало. — Я просто… — начала она, подбирая слова. — Смотрела, во что ты меня вчера переодела. «Любовалась» она проглотила. Слишком честно. Взгляд Реджины скользнул по бордовому платью — от плеч до низа. В нём мелькнула короткая, быстрая оценка: как сидит, не слишком ли велико, не жмёт ли где‑нибудь. Затем этот деловой прищур сменился чем‑то мягким. — Понравилось? — спросила она. В голосе не было ни тени колкости. Только простой интерес. Элара чуть замялась. Лгать было бессмысленно: это платье само за неё отвечало в зеркале. Оно явно шло ей — и она это видела. Но признавать вслух… было неловко. Она всё же кивнула, чуть‑чуть. — Оно… — слов на секунду не хватило, пришлось подбирать. — Красивое. И… не похоже на то, что я обычно ношу. — В этом и смысл, — мягко ответила Реджина. На губах у неё мелькнула более явная, но по‑домашнему тёплая усмешка. — Слишком много вокруг тех, кто носит одно и то же всю жизнь. Пусть хотя бы что‑то в твоём дне будет другим. Она сделала короткий, осторожный шаг вперёд. Всё ещё не приближаясь вплотную — между ними оставалась пара шагов, небольшая, но чёткая дистанция. После ночи она явно держала её сознательно: не вторгаться слишком близко, пока Элара не захочет сама. — Если хочешь, — добавила она после короткой паузы, — можешь считать это платье своим. Элара моргнула. Её пальцы сами собой сжали бордовую ткань сильнее, как будто проверяя, не исчезнет ли она, если в это поверить. — Ты… серьёзно? — спросила она, и в голосе прозвучало неверие вперемешку с робкой надеждой. — Я редко шучу, когда дело касается одежды, — усмехнулась Реджина, но совсем мягко. — Да. Серьёзно. Пока ты рядом со мной — это платье твоё. Фраза прозвучала легко, но смысл в ней был тяжёлый, густой. «Пока ты рядом со мной» опять кольнуло где‑то под рёбрами. И сладко, и тревожно. С одной стороны — обещание: её не выгоняют, не возвращают в прежний мир. С другой — условие, зависимость, привязка. Снова этот эффект Реджины: стоит ей заговорить, как внутри начинает жить что‑то лишнее. Элара встретилась с ней взглядом — коротко, почти испытующе. Потом склонила голову в сторону, как будто обдумывая, как правильно ответить. — Спасибо, — произнесла она наконец. Тихо, но отчётливо. Это «спасибо» было не только за ткань. За утро, в котором она проснулась не на жёстком матрасе своей комнаты что ранее дала Реджина, а здесь. За то, что ночь закончилась в объятиях, а не в темнице. За то, что кто‑то вообще считает нормальным говорить ей: «Это твоё». Реджина коротко кивнула, будто именно этого и ждала — и не требовала ничего больше. Она ещё раз быстро окинула взглядом Элару целиком — как врач, который проверяет, не остались ли следы после лихорадки. — Как ты? — спросила она, уже тише. — Голова… руки… ночь не снилась? Элара чуть передёрнула плечами, словно хотела стряхнуть с себя и усталость ночи, и тяжёлый взгляд Реджины. На её вопрос — «Как ты?» — отвечать по‑настоящему совсем не хотелось. — Жива, — буркнула она, чуть пожав плечами. — Голова на месте, руки тоже. Ничего не отвалилось — считай, праздник. Вышло легкомысленно, почти весело — если бы не лёгкая хрипотца в голосе. Она даже позволила себе кривоватую улыбку, глядя в зеркало, будто хотела показать: «Видишь? Всё нормально. Я же шучу». Реджина молча смотрела на неё. В этом молчании было что‑то слишком внимательное: она, в отличие от других, прекрасно умела отличать настоящую браваду от плохо скроенной. — Это не ответ, — спокойно заметила она. Элара чуть скосила на неё взгляд, по‑подростковому упрямо поджав губы. — Ну почему же, — протянула она. — Очень даже. Голова… — она постучала себя кулаком по виску, — на месте. Руки… — потрясла кистями, демонстративно, — тоже. Ноги ходят, рот говорит, глаза видят. Что ещё надо? Она говорила легко, но в каждом слове чувствовалось: она уходит от сути, не даёт подойти близко. Слова — как щит, слегка кривой, но всё же стоящий между ней и чужими расспросами. Реджина чуть сузила глаза. Её взгляд скользнул по тонким плечам, по тому, как Элара чуть напряжённо держит подбородок, по лёгкой тени под глазами. Она прекрасно понимала: за такими шутками обычно прячут то, что вслух произносить страшно. — Умение перечислить части тела — ещё не показатель, что с тобой всё в порядке, — заметила она. Элара фыркнула. — Вот уж кто бы говорил, — не удержалась она. — Ты сама всегда отвечаешь вопросом на вопрос или молчанием. Чего ты от меня‑то хочешь? Полного отчёта с эмоциями? «С эмоциями» она произнесла так, будто это слово было чем‑то липким и ненужным. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — через зеркало и напрямую. В этой тишине чувствовалось: каждая из них прекрасно понимает другую, просто ни одна не спешит сдаться. Первая сдалась Реджина, но по‑своему — не отступив, а сменив угол атаки. — Ладно, — сказала она, чуть откинув голову. — Тогда начнём иначе. Что ты хочешь узнать? Элара не стала долго думать. Вопрос, крутившийся у неё с самого пробуждения, сам вырвался наружу: — Что ты сделала со стражами? В голосе прозвучало не только любопытство, но и что‑то мрачное, потаённое. Тень вчерашней беспомощности, смешанной с жаждой хотя бы опосредованной справедливости. Реджина усмехнулась — но на этот раз с явной хищной ноткой. — Удобно, — заметила она. — Ты отмо‌лчалась, зато я теперь должна раскрывать все карты? Она сделала ещё полшага вперёд. Расстояние между ними сократилось до пары шагов. Элара видела её уже не только в зеркале, но и через лёгкое отражение в стеклянной поверхности — как двойное наложение. — Сначала ты ответишь на мой вопрос нормально, — мягко, но твёрдо произнесла Реджина. — А потом я подумаю над тем, чтобы ответить на твой. И будем квиты. Слово «подумаю» она выделила легко, почти лениво — но с тем самым оттенком власти, который не оставлял сомнений: сейчас не она просит, сейчас она даёт шанс. Элара тяжело выдохнула. — Конечно, — пробормотала она, отворачиваясь к зеркалу, будто говорила больше своему отражению, чем королеве. — Конечно. Торговаться мы умеем. Она ещё что‑то проворчала вполголоса — слишком тихо, чтобы разобрать слова, но по интонации вполне можно было догадаться, что это явно не комплименты в адрес «её величества». Что‑то вроде «упрямая ведьма» или «любительница допросов». — Повтори, — лениво попросила Реджина, хотя глаза у неё на секунду азартно сверкнули. Она прекрасно догадывалась, что там было сказано, и ей было скорее забавно. — Ничего, — буркнула Элара. — Сама знаешь. Она ещё пару секунд тянула, но понимала: отмазаться до конца не получится. Внутри всё равно звучал незаданный крик: «Я же хочу знать, что с ними. Очень хочу». А Реджина дала ей прозрачное условие. Она сжала губы, вдохнула глубже и, наконец, выдала: — Ничего не снилось. Голова не болит. Руки тоже. — Она чуть дёрнула плечом. — Тело целое, спасибо, что поинтересовалась. Всё… нормально. Слово «нормально» прозвучало чуть тверже, чем стоило бы. Слишком ровно. Правда была в другом: ей снилась ночь. Но не коридор, не стражи. Ей снилась Реджина — кусками: рука, перехватывающая её в последний момент, тёплая ладонь на затылке, голос, который тихо повторяет «всё, всё…». И ещё — странно яркое ощущение рядом, тепло за спиной во сне, от которого она просыпалась с тем самым чувством, что не одна. Но эти сны были для неё слишком личными, слишком опасными, чтобы делиться ими даже с тем, кто в них фигурировал. Тем более с ней. Поэтому она только добавила, уже более сухо: — Жить можно. Реджина некоторое время молча её разглядывала. Было видно, что она слышит ту ложь, что не в фактах — а в том, чего в ответе не было. Но вслух ничего не сказала. — Ладно, — кивнула она. — На сегодня приму это как «удовлетворительно». Тон у неё был почти деловой, но в глазах мелькнула короткая тень облегчения. Главное — Элара не бьётся в истерике, не зажата в комок. Уже что‑то. — Теперь моя очередь, — напомнила Элара, моментально цепляясь за достигнутое. — Со стражами. Реджина чуть улыбнулась краем губ. — Да, — сказала она. — Со стражами. Она легко, почти небрежно откинула невидимую прядь с плеча, как будто этот разговор для неё — одна из множества мелочей дня. Хотя глаза продолжали оставаться тяжёлыми. — Я отправила их в темницу, — произнесла она будничным тоном, словно говорила о том, что распорядилась убрать со стола ненужные блюда. — В самую дальнюю. Про них никто специально помнить не будет. Проверять — тоже. Разве что через лет… десять туда кто‑нибудь заглянет. На губах у неё появилась сухая, по‑своему жестокая усмешка. — Если к тому моменту там ещё останется, кого проверять. В этих словах не было крика, не было театра. Только холодная, выверенная жестокость — та, которая приходит не от вспышки, а от осознанного решения: вот так будет справедливо. Или хотя бы достаточно назидательно. У Элары внутри что‑то мрачно, но приятно дрогнуло. Странное, тёмное удовлетворение: те, кто вчера считали, что с ней можно делать что угодно, теперь сами оказались в положении, где ими никто не интересуется. Она коротко хмыкнула. — Неплохо, — констатировала она. — Я ожидала чего‑нибудь вроде казни на площади… но это, пожалуй, даже лучше. Реджина чуть склонила голову. — Казнь — это быстро, — заметила она. — И слишком… громко. Много лишних вопросов, разговоров, слухов. А мне не нужны слухи о том, что стражи исчезают после того, как прикасаются к тем, кто рядом со мной. Последняя фраза прозвучала особенно ровно. «Тем, кто рядом со мной» — и тут опять то самое: рамка, в которую теперь входила и Элара. — И потом, — добавила она небрежно, — иногда тишина и забвение — худшее наказание, чем меч. Они будут сидеть там, не зная, помнит ли о них кто‑то вообще. Ждать, когда дверь скрипнет. Надеяться. А она не скрипнет. Элара внимательно на неё смотрела — через зеркало и напрямую. В груди сначала шевельнулось лёгкое беспокойство: такой уровень холодности пугал. Но затем это быстро сменилось идиотским, почти детским ощущением: «Она сделала это ради меня». — Напугать меня пытаешься? — тихо спросила она, пытаясь придать голосу насмешливость, но в нём всё равно проскользнула тень уважения. — Нет, — спокойно ответила Реджина. — Я просто отвечаю на твой вопрос. Ты хотела знать — теперь знаешь. Она на секунду замолчала, а потом добавила чуть мягче: — И ещё я хотела, чтобы ты не думала, что они могут снова ходить по тем же коридорам, что и ты. Этого не будет. Слова упали куда‑то глубоко. В ту часть Элары, которая до сих пор жала ожидание: «А вдруг я встречу их снова? Вдруг они отомстят за наказание?» От этой чёткой, окончательной уверенности что‑то внутри расслабилось. — Ладно, — коротко сказала она, отворачиваясь обратно к зеркалу. — Этот ответ мне нравится. Они оба на мгновение замолчали — в комнате воцарилась та редкая пауза, в которой не было неловкости, только какое‑то хрупкое равновесие. Реджина чуть приблизилась ещё. Теперь между ними оставался всего один шаг. От зеркала отражались сразу две фигуры — девичьи плечи в бордовом платье и более высокая, прямая фигура за спиной, в дневном наряде. Они казались как две части одной странной картины. Королева медленно подняла руку — без резкости, так, чтобы каждая стадия движения была читаемой. Кончики её пальцев легко коснулись красных волос Элары, лежащих на спине. Девочка вздрогнула чуть заметно — не от страха, скорее от неожиданности. Но не отступила. — Твои волосы… — негромко сказала Реджина, как будто вслух фиксируя очевидное. — В этом платье они выглядят ещё ярче. С этими словами она аккуратно взяла прядь — не больно, не резко, — и перебросила все густые, красноватые волосы через одно плечо Элары, освобождая второе. Движение было почти интимным, но в нём пока ещё сохранялась некая условная нейтральность: как если бы она просто поправляла ей причёску, приводя в порядок. Освободившееся плечо оказалось чуть приоткрыто: вырез платья не был глубоким, но линию шеи и верхнюю часть плеча всё равно обозначал. Кожа на этом месте была бледная, с едва различимым тонким следом от бретели прежней одежды. Реджина задержала взгляд на оголившемся участке на долю секунды дольше, чем было необходимо. Потом чуть наклонилась вперёд. Элара увидела это только в зеркале: как фигура за спиной чуть склоняется к ней. Почувствовала — уже не глазами, а кожей — тёплое дыхание где‑то возле шеи. Оно коснулось кожи почти невесомо, как тёплый шёпот. Затем поцелуй в шею, короткий, сначала не весомый, затем она проскользила губами вниз по шее оставляя мокрую дорожку от языка. Она тихо ахнула — звук вырвался сам собой, коротко, с лёгким удивлением. Плечи вздрогнули, но не отодвинулись. Напротив: будто бы совсем на чуть‑чуть подались вперёд, как если бы она инстинктивно искала ещё этого странного тепла. В зеркале отразилось, как её веки дрогнули, как она чуть наклонила голову в сторону — открывая шею сильнее. Даже если это движение было едва заметным, для внимательного взгляда оно было очевидно: она не возражала. Более того — позволяла. Воздух между ними стал плотнее. Реджина удерживала руку на её волосах, чуть опустив пальцы на ключицу, будто фиксируя её в этом месте. Её дыхание всё ещё было где‑то у самой кожи, но она не приблизилась настолько, чтобы это стало однозначным действием. Как будто остановилась в шаге от черты. Элара, сама того не замечая, ещё немного наклонила голову — теперь уже совсем явно, открывая шею. Её тело говорило яснее слов: «Можно. Я не против. Даже… хочу». Но именно в этот момент Реджина выпрямилась. Она аккуратно, без резкости, убрала руку с её волос, ещё раз провела взглядом по её отражению — теперь уже как будто оценивая, всё ли на месте, всё ли в порядке,— и чуть отступила на полшага назад. Будто ничего особенного сейчас не произошло. Будто она просто поправила ей причёску, и только. — На сегодня у меня уже есть планы, — сказала она ровно, снова возвращая голосу деловую нотку. — Например, отомстить кое‑кому. Интонация была почти лёгкой, но под ней ощутимо шевелилось что‑то более личное. Кому — было понятно обеим. Элара выдохнула — медленнее, чем обычно, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. Внутри всё ещё слегка кружилось от только что повисшего, но так и не реализованного напряжения. — Конечно, — пробормотала она, отводя взгляд. — Планы. Как же без них. Она опустила глаза на бордовое платье, медленно провела рукой по ткани, будто возвращая себе опору. В голове, помимо всего прочего, уже мелькнуло знакомое, мрачноватое: «Опять ничего. Опять остановилась на полпути». Эти мысли были обидными, но она привычно удержала их внутри, даже не подумав выговорить вслух. Реджина между тем чуть выдохнула — почти незаметно, как будто тоже снимала с себя невидимое напряжение. — Делай, что хочешь, — сказала она после короткой паузы, кивнув в сторону комнаты. — Отдыхай. Осматривайся. на время оставлю тебя здесь одну. В замке. Звучало почти как разрешение и одновременно как приказ: «ты здесь в безопасности, но и под контролем». Она уже развернулась к двери, сделала несколько медленных шагов по ковру, когда за её спиной раздался голос Элары: — Эй, — негромко, но достаточно отчётливо, чтобы остановить. — А как ты собираешься ей мстить? В вопросе не было ни настоящего страха, ни бравады. Скорее — любопытство с лёгкой, привычной иронией: «Ну давай, удиви». Реджина остановилась у самой двери, на секунду повернув голову через плечо. На губах снова появилась тонкая усмешка. — Тёмное проклятие, — спокойно сказала она. — Надо будет только его забрать. Фраза прозвучала почти небрежно, словно она говорила о том, что по дороге заглянет за новой перчаткой или отчётом. Но смысл был достаточно мрачным, чтобы у любого другого стыло внутри. Элара, однако, только слегка повела бровью. В её жизни угроза тёмным проклятием, произнесённая именно таким тоном, звучала скорее как странная форма заботы. Вчерашние события уже научили её: если Реджина предупреждает — значит, у неё всё под контролем. И если захочет причинить вред, то вряд ли будет объявлять об этом так открыто. — Ну… ладно, — сказала она. Ни дрожи в голосе, ни явного протеста. Она приняла это как данность, ещё один пункт в длинном списке того, что может сделать эта женщина Реджина кивнула — как будто именно такого ответа и ожидала. — Я вернусь позже, — добавила она уже почти у двери. — Постарайся за это время не вляпаться ни во что. В голосе мелькнула лёгкая ирония, но за ней угадывалось и настоящее: она не хотела встревать ещё в одну драку за Элару этим же днём. С этими словами она открыла дверь, вышла и тихо прикрыла её за собой. Щёлкнул замок. Шаги быстро затихли где‑то в коридоре — ковёр и здесь делал своё дело. Комната снова наполнилась тишиной. Только мягкий свет, полосы солнца на ковре, лёгкое потрескивание свечи в канделябре. Элара осталась стоять перед зеркалом — в бордовом платье, с переброшенными на одно плечо волосами, с ещё тёплой кожей там, где совсем недавно было чужое дыхание и губы Она несколько секунд просто смотрела на своё отражение, пытаясь понять, что именно сейчас чувствует. Страх? Нет. Обиду? Может быть, каплю. Растерянность — да. И ещё что‑то... Л.... нет. — Тёмное проклятие, — пробормотала она себе под нос, скривив губы. — Ну конечно. Она снова поправила платье, как будто этим могла поправить и свой внутренний баланс. Потом глубоко вдохнула и выдохнула. Элара провела день в замке так, как проводила уже не раз — и от этого он казался ещё более вязким и пустым. Сначала она честно попыталась «делать что хочет», как сказала Реджина. Немного посидела в покоях, прислушиваясь к тишине, пока та начала давить сильнее, чем любое присутствие. Потом не выдержала и отправилась бродить по коридорам. Дворец днём был другим, чем ночью. Там, где вчера шептались тени и стражи, теперь ходили слуги с подносами, суетились писари с папками, прошмыгивали придворные, поглядывая на неё с любопытством и осторожностью. Но стоило им заметить, что она идёт из крыла королевы, как взгляды становились более внимательными, осторожно‑выжидающими. Элара старательно делала вид, что никого не замечает. Она заглянула в зал с витражами, прошлась по галерее, заглянула в оранжерею, где пахло влажной землёй и зеленью. Потом — в библиотеку. Библиотека встретила её привычным запахом пыли, старой бумаги и чернил. Ряды полок, уходящих вверх, тёмное дерево, приглушённый свет. Она взяла первую попавшуюся книгу с полки — что‑то о родословных старых домов. Почитала пару страниц. Потом другую — о магических травах. Потом третью — хронику какой‑то давно минувшей войны. Слова сливались. Буквы были, фразы были, а смысла почти не задерживалось. Мысли всё время ускользали в одну сторону — туда, где сейчас была Реджина. Чем она занимается? С кем говорит? О чём? О проклятие? Через какое‑то время Элара поймала себя на том, что просто смотрит в текст, не читая. И только осознаёт, как сильно… скучает. Это было самое неприятное. Скука не по делу, не по занятию, а по человеку. Она пыталась заглушить её привычным: «Ну и что? Сама виновата, что привыкаешь». Но каждый раз, открывая новую страницу, ловила себя на том, что вместо строк перед глазами — королевское лицо, усмешка, взгляд, рука, перебрасывающая ей волосы на плечо. К полудню всё вокруг стало казаться одинаковым. Полки, свитки, книги, коридоры, залы — всё сливалось в один длинный, пустой тоннель ожидания. Она возвращалась в покои Реджины, потом снова выходила, будто надеялась случайно пересечься где‑то в коридоре. Не пересекалась. Ближе к вечеру ожидание стало почти физическим. Плечи ныли от того, как часто она вскидывала голову на каждый шорох за дверью. В груди жило странное чувство — как перед грозой: воздух тяжелеет, а ты ходишь по комнате и не знаешь, куда деть руки. В какой‑то момент, глядя на своё отражение в зеркале, она подошла к сундуку, где лежали её вещи, и вытащила оттуда бордовое платье. То самое. Она подержала его на руках пару секунд, рассматривая. Могла бы надеть что‑то попроще, не привлекающее внимания. Но пальцы сами нашли золотой узор, погладили по краю. Слишком уж понравилось. Слишком уж хотелось носить его в покоях реджины. Перед ней. «Будто хочешь, чтобы она видела тебя именно в нём», — язвительно заметила внутренняя Элара. Она фыркнула — и всё равно надела платье. Ткань мягко скользнула по коже, лёгла по уже знакомым линиям. В зеркале снова появилась та же девочка, что утром, — чуть ещё более собранная, с выровненным плечами, но в том же бордовом цвете, в котором она теперь начинала узнавать себя… рядом с Реджиной. Она села в кресло у окна, подтянула ноги, уставилась в полоску света на полу. Время тянулось. За окном медленно, почти незаметно менялся оттенок неба. Когда в коридоре за дверью наконец послышались шаги и приглушённый голос стража, сердце у неё подпрыгнуло так резко, что она мысленно выругала себя за эту реакцию. Дверь открылась — и в покои вошла Реджина. На ней было другое платье — не то, в котором она была утром. Плотная, тёмная ткань, удобная для дороги, с лёгкими следами пути: где‑то пыль, где‑то чуть измятый подол. На лице — утомление, тщательно собранное под привычной маской контроля. В руке — свёрток, перевязанный тёмной лентой: то самое проклятие, Взгляд её сразу же зацепился за Элару. Та сидела уже на краю кровати, как будто случайно, как будто просто выбрала место поудобнее. Но бордовое платье, золотой узор и то, как она нервно перебирала подол пальцами, выдавали, что в этом «случайно» было слишком много ожидаемости. — Ты переоделась, — констатировала Реджина, закрывая за собой дверь. — Угу, — небрежно отозвалась Элара, делая вид, что это не имеет значения. — Вдруг ты забудешь, что это платье теперь моё. Она попыталась придать голосу лёгкость, но в нём всё равно прозвучала нотка: «Я хотела, чтобы ты увидела». Реджина бросила быстрый взгляд на бордовый цвет. В уголках губ мелькнуло что‑то вроде удовлетворения. — Не забуду, — сказала она. — У меня память хорошая. Она прошла вглубь комнаты, положила свёрток с проклятием на столик у стены, расправила плечи. От неё тянуло воздухом дорогих благовоний, дороги и чем‑то еле уловимо острым — как металлический запах магии. — Ну что, — произнесла она, чуть повернувшись к Эларе. — Хочешь узнать, чем я сегодня занималась? — Догадываюсь, — ответила та. — Искала, как сделать мою жизнь ещё веселее? Она склонила голову набок, оценивая свёрток: — Это оно? Твое «тёмное проклятие? — Оно, — спокойно подтвердила Реджина. — Но это на десерт. Начнём с беседы. Она села в кресло напротив, пусть и боком — так, чтобы видеть и Элару, и свёрток. Пальцем слегка коснулась ленты, не развязывая. — Мне кое‑что стало известно, пока меня не было, — сказала она. — О Белоснежке. И о принце. Имя «Белоснежка» прозвучало в этих стенах почти как ругательство. — Ещё новости с того фронта? — Элара подтянула ноги на кровать, обхватив их руками. — Что они там придумали на этот раз? Печенье с ядом? — Хуже, — хмыкнула Реджина. — Они придумали пожениться. Она произнесла это таким тоном, словно сообщала о планах кого‑то сжечь её любимый лес. Элара моргнула. — Пожениться? — переспросила она. — Принц и Белоснежка. — Да, — коротко кивнула Реджина. — Союз принцессы и того… пастуха. Мило, правда? Народ обожает такие сказки. Брак «настоящей любви», так сказать. А заодно — легитимный повод убрать меня с трона и объявить, что «справедливость восторжествовала». В голосе «справедливость» прозвучало ядовито. — А ребёнок, — добавила она, глядя куда‑то в сторону, — станет прекрасным инструментом. «Наследник, лишённый законной короны жестокой ведьмой». Плакать будут толпы. На слове «ребёнок» в голосе её мелькнуло что‑то тёмное, более личное, чем просто раздражение политикой. Элара задумчиво прикусила губу. — То есть, — медленно произнесла она, — их план: жениться, выкинуть тебя с трона, родить ребёнка и водить его по площадям, рассказывая, как он «страдал»? — Примерно, — сухо ответила Реджина. — И они очень надеются, что я сыграю свою традиционную роль злодейки, чтобы картинка была красивой. Она посмотрела на свёрток с проклятием. — Ну что ж, я могу быть любезной и не разочаровывать их, — добавила она, и на губах появилась улыбка, которая мало кого бы успокоила. Элара смотрела на неё внимательно. Внутри мелькнуло сложное чувство: смесь понимания, тревоги и странной, упрямой лояльности. — Если ты хочешь это сделать — сделай, — сказала она тихо. — Ты всё равно не из тех, кто отступает, если что‑то уже решил. Она чуть помолчала. Потом добавила, глядя прямо на Реджину: — Только… какая будет цена? И что вообще будет с нами? Слово «нами» прозвучало отчётливо. И в нём не было ни намёка на жителей королевства, ни на лес, ни на придворных. Там были только две фигуры: она и Реджина. Королева это уловила. Взгляд её чуть дрогнул, как будто кто‑то незримо коснулся струны, на которую она не хотела смотреть. Она отвела глаза, уставившись на пламя свечи на столике. — Все будут несчастны, — произнесла она спустя паузу. — Кроме меня. Это прозвучало резко, жёстко — как удар ножом в стол. Слишком напоказ бесчувственно, чтобы быть правдой. Элара почувствовала, как внутри что‑то болезненно кольнуло. — Даже я? — спросила она спустя мгновение, не отводя взгляда. Вопрос повис в воздухе. Это было не просто «уточнение», а попытка понять: она — в числе тех, кто «все», или всё‑таки где‑то отдельно. Реджина чуть улыбнулась, но в улыбке этой было больше защиты, чем веселья. — Ты — «все», — ответила она с лёгкой, почти игривой усмешкой. — Так что, да. Даже ты. Слова были сказаны будто шуткой, но по глазам было видно: она почувствовала, насколько прицельно попала. Лицо Элары заметно изменилось. Уголки губ опустились, взгляд потяжелел. В груди будто бы что‑то сжалось. Она отвела глаза. — Понятно, — тихо сказала она. Тишина повисла. Слишком густая. — Ты обиделась? — спустя пару секунд спросила Реджина, всматриваясь. — Что ты, — Элара выдохнула, наигранно громко, демонстративно. — С чего бы мне обижаться? Это же… всего лишь твои слова. Она поднялась, сделала пару шагов и села на край кровати, повернувшись к Реджине спиной и опираясь ладонями о матрас. Движения были преувеличенно спокойными, но по тому, как она чуть сильнее сжала пальцы в ткани, было ясно: за этим спокойствием плещется что‑то совсем не ровное. — Делай, что хочешь, — бросила она, глядя в сторону. — Ты всё равно сделаешь. Фраза звучала как капитуляция. Но и как обвинение. Реджина чуть приподняла бровь. Несколько секунд она сидела на месте, оценивая расстояние — не в шагах, а в том, насколько далеко сейчас от неё отодвинулась эта хрупкая фигура на кровати. Потом встала. Подошла ближе — медленно, но без колебаний. В её походке появилось что‑то более хищное: не угроза, а та уверенность в себе, которой она привыкла ломать чужие линии обороны. Она остановилась прямо перед Эларой. Та упрямо смотрела в сторону, демонстративно не поднимая взгляд. — Ты сейчас разговариваешь так, словно я — кто‑то далёкий, — негромко сказала Реджина. — Как будто не ты спросила что будет с «нами». Элара молчала. Губы сжаты, взгляд в сторону. На губах у Реджины появилась короткая, хищная усмешка. В глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк — тот, что всегда появлялся, когда она принимала решение не отступать. — Сядь нормально, — сказала она. Ответом было молчание и чуть более жёстко выпрямленная спина. Тогда она просто протянула руку и легко, но с ощутимой силой толкнула Элару в плечо. Девочка потеряла равновесие и упала на спину на кровать — не больно, но неожиданно. Матрас мягко принял её, бордовое платье раскинулось по покрывалу волнами. Она охнула скорее от внезапности, чем от удара. В следующее мгновение Реджина, почти не давая ей опомниться, опустилась сверху — не наваливаясь всем весом, а скорее оставаясь полулёжа над ней, опираясь руками о матрас по бокам от её плеч. Их лица оказались на опасно близком расстоянии. Взгляд к взглядy. Дыхание к дыханию. — Ты слишком любишь делать вид, что тебе всё равно, — тихо сказала Реджина, глядя ей прямо в глаза. — И слишком плохо у тебя это получается, когда речь обо мне. Голос её был мягким, но в нём сквозила та самая власть, против которой спорить трудно. В отражении в зеркале — сбоку — можно было увидеть странную, почти невозможную картину: королева, склонённая над девочкой в бордовом платье, и выражение их лиц — не врагов, не подданной и правительницы, а чего‑то гораздо более сложного. Элара чувствовала, как сердце стучит слишком громко. Воздух вокруг стал плотным, горячим. Она хотела бросить какую‑нибудь колкую фразу, но слова куда‑то пропали. Реджина смотрела некоторое время молча — так, будто искала в её глазах ответ на тот вопрос, который вслух ни одна из них ещё не отважилась задать. Пальцы её на мгновение сжались в покрывале рядом с плечами Элары, будто удерживая себя от чего‑то ещё. В следующую секунду она всё же наклонилась ближе, стирая остатки расстояния. Поцелуй сначала был осторожным — как проверка: не оттолкнёт ли, не дёрнется ли. Губы Реджины коснулись губ Элары мягко, почти невесомо. На секунду мир сузился до этого прикосновения — до тёплого дыхания, до чужого вкуса, до того, что её собственное сердце неожиданно ухнуло куда‑то в живот. Элара замерла — не от страха, а от неожиданности. Она столько раз представляла себе, что *могло бы* быть, но во всех этих мысленных картинках всегда было какое‑то «потом», далёкое и безопасное. Сейчас никакого «потом» не было, всё происходило прямо сейчас. Внутри мелькнула привычная мысль: «Надо оттолкнуть. Надо сказать что‑нибудь ядовитое. Надо…» Но тело её предало. Руки, вместо того чтобы упереться в плечи Реджины и оттолкнуть, лишь чуть сжались в ткань на груди, словно ища опору. Реджина почувствовала это. Почувствовала, что сопротивления нет — только напряжение и растерянность. И поцелуй стал глубже. Она чуть сместила вес, оставаясь над Эларой, и одна её ладонь оторвалась от матраса, скользнув к боку девочки. Пальцы легли поверх бордового платья — не грубо, но уверенно, обозначая границы, в которых она теперь держит ситуацию. Другой рукой она по‑прежнему опиралась о кровать, не позволяя себе полностью навалиться. Поцелуй усилился — в нём стало меньше осторожности и больше требовательности. Губы Реджины чуть настойчивее прижались к её губам, угол наклона изменился, дыхание стало тяжелее. В какой‑то момент она прикусила нижнюю губу Элары совсем слегка, как предупреждение: «Не убегай сейчас». От неожиданного, чуть более резкого движения у Элары перехватило дыхание. В груди вспыхнуло что‑то горячее, беспорядочное — смесь обиды, желания и той самой давно копившейся тяги, которую она не позволяла себе признать. Пальцы на её боку сжались чуть сильнее — не до боли, но так, что она явственно почувствовала силу под ними. Сквозь ткань платья ощутила линию чужой ладони, её контроль, её — да, власть. От этого в ней одновременно всё протестовало и поддавалось. Реджина, словно проверяя границы, дала поцелую ещё немного грубости. Не варварской, не унизительной — но такой, от которой уже не получится сделать вид, что это «ничего не значит». В ней была и злость на мир, и собственная жадность, и то самое безумное желание *хотя бы здесь* не сдерживаться. Губы на мгновение оторвались от её губ и скользнули чуть в сторону — к уголку рта, к щеке. Тёплое дыхание, лёгкое, чуть более тяжёлое соприкосновение — ниже, туда, отчего у Элары по спине побежали мурашки. Она тихо выдохнула — звук больше напоминал вздох, чем стон. В голове шумело. Мысли путались: «Что ты делаешь? Что *мы* делаем? Почему я не останавливаю?» В какой‑то момент ей удалось вырвать из этого хаоса слова. Она чуть отстранилась, насколько позволяла хватка Реджины. Голова откинулась на подушку, взгляд метнулся к лицу над собой. — Что ты… творишь? — выдохнула она хрипло. Голос звучал неуверенно: в нём слышалось больше сбившегося дыхания, чем настоящего возмущения. Она *должна* была бы сказать это резче. «Прекрати», «отойди», «не смей». Но вместо этого вышло именно это — вопрос, в котором слишком явно читалось: она не до конца хочет, чтобы Реджина остановилась. Реджина замерла всего на секунду — достаточно, чтобы посмотреть ей прямо в глаза с близкого расстояния. Зрачки у Элары были расширены, дыхание сбивчивое, щёки тронуты румянцем. В таком состоянии она выглядела не только испуганной, но и живой — как давно не выглядела. — То, чего ты не запрещаешь, — спокойно, но с хрипотцой в голосе сказала Реджина. — И то, чего ты сама хочешь больше, чем признаёшь. Она произнесла это почти шёпотом, и каждое слово падало тяжёлым камешком внутрь. Ответить было нечем. Элара чувствовала: если бы она правда не хотела, всё было бы по‑другому. Она бы ударила, укусила, выкрутилась, убежала. Ей не привыкать защищаться. Она умела. Но сейчас защита обернулась внутренней борьбой: не с Реджиной — с собой. Руки её, до сих пор сжимавшие ткань, слегка ослабили хватку, потом, будто по собственной воле, поднялись чуть выше — к плечам Реджины. Пальцы коснулись ткани её платья, сжались — не чтобы оттолкнуть, а чтобы… удержать. Это движение сказало гораздо больше, чем любые слова. Реджина увидела это, почувствовала. В глазах у неё что‑то вспыхнуло — не торжество, не презрение, а странная смесь нежности и свирепой радости человека, который наконец получил честную реакцию вместо маски. — Видишь? — тихо проговорила она, снова склоняясь ближе, её лоб едва коснулся лба Элары. — Ты спрашиваешь, что я творю… но не уходишь. Поцелуй вернулся — уже не такой осторожный, как первый, и не такой резко требовательный, как второй. В нём было больше… узнавания. Она целовала её так, словно пыталась нащупать ту тонкую линию, где страх превращается в доверие, а сопротивление — в сдачу. Пальцы на боку Элары чуть сместились — выше, к рёбрам, к линии талии, подхватывая её, чтобы она не сползала. Рука на плече Реджины, вместо отталкивания, вцепилась сильнее, притягивая ближе. Тела не соприкасались полностью — между ними всё ещё оставался небольшой зазор, который держали напряжённые руки королевы, — но этого расстояния уже почти не чувствовалось. Всё сжалось в одном: жар, дыхание, пульс. В какой‑то момент Элара поймала себя на том, что отвечает. Неловко поначалу, осторожно, как будто боясь сделать что‑то не так. Но всё равно отвечала. Поцелуй стал похож на разговор без слов: где‑то мягче, почти нежно; где‑то резче, когда их упрямства сталкивались, как огонь и лёд. Каждая пауза между прикосновениями казалась слишком длинной, каждая новая — слишком короткой. Внутри неё одновременно поднимались два голоса. Один шептал: «Это неправильно. Это опасно. Это королева. Она сильнее. Она всё решает. Ты растворяешься». Другой кричал: «Но только рядом с ней ты чувствуешь, что живёшь. Только от неё тебе так страшно и так… хорошо». Тело выбрало второй. Когда Реджина чуть усилила хватку на её талии, на мгновение будто бы надавив сильнее, чем нужно, — в этом жесте была и собственническая нота, и предупреждение, и просьба не убегать — Элара дёрнулась, но не прочь. Скорее навстречу, как если бы её снова потянуло к источнику тепла, от которого она столько лет отстранялась. Тело Элары выгнулось навстречу прикосновениям, и их животы соприкоснулись. Она застонала прямо в поцелуй, и, услышав этот тихий, почти приглашённый звук, Реджина слегка прикусила её губу. Ладони королевы опустились на грудь девушки, сжали её, сводя округлости вместе. Реджина отстранилась — лишь затем, чтобы перетащить красноволосую в центр кровати. Усевшись ей на талию, она наклонилась вперёд и кончиками ногтей начала выводить на ключицах какие‑то свои, только ей известные узоры. Лёгкие царапины заставляли тело вампирши трепетать, а внизу живота всё стягивалось в тугой узел мучительной нужды. Усмехнувшись, заметив, как вспыхнули щёки Элары, Реджина взмахнула рукой. Магия вспыхнула фиолетовой дымкой, и платье исчезло, оставив девушку почти нагой — если не считать тонких трусиков. — Реджина! — Элара ахнула от такого резкого жеста и прижала ладони к груди, прикрывая наготу. Королева лишь рассмеялась, чуть запрокинув голову назад. — О, милая, ты и правда столь невинна, что тебе стыдно? Или потому что… это делаю я? — с ленивой усмешкой протянула она и наклонилась, осыпая тело Элары поцелуями. Нежно коснувшись шеи, стала медленно опускаться ниже, задерживаясь на каждом участке бледной кожи, посасывая её, оставляя тёплые следы. Девушка только стонала в ответ, а руки сами собой отодвинулись от груди, открывая округлые формы и уже затвердевшие вершинки. — О боже, Реджина… — тихо простонала она. Реджина грубо, но уверенно схватила её за талию, опустилась чуть ниже, на миг задержав взгляд на её груди, и кончиками пальцев провела по чувствительным соскам. — Такие сочные, — хрипло выдохнула она. Королева тут же наклонилась, прижалась губами к одной груди, затем к другой, поочерёдно посасывая упругие холмики и слегка покусывая нежную кожу. Тело Элары дрожало и выгибалось навстречу, пальцы судорожно сжимали простыню. Реджина не спешила: то втягивала сосок в рот, то облизывала его, словно пробуя редкое лакомство. Потом её поцелуи поползли ниже — к линиям рёбер, к выступающей тазовой кости, где она оставила ещё один тёплый поцелуй. Лишь после этого королева отстранилась. Элара тут же издала разочарованный стон и выгнулась, словно пытаясь вернуть утраченный контакт. — Ты чего‑то хочешь, дорогая? — насмешливо поинтересовалась Реджина, полностью убирая руки от её тела. — Ты знаешь, что я хочу! — голос Элары сорвался на полукрик. Конечно, Реджина знала. И, конечно, продолжала мучить девушку, краем глаза замечая тёмное, мокрое пятно, проступившее на белой ткани её белья. — Бедняжка… — протянула королева издевательски‑нежным голосом. Кончики её пальцев легко скользнули по тонкой ткани, заставив Элару вздрогнуть, а затем чуть сильнее надавили. Девушка застонала, чувствуя такое необходимое ей давление на клиторе, и потянулась бёдрами навстречу. — Больше… больше… — прошептала она, закрывая глаза, придвигаясь к Реджине и инстинктивно раздвигая ноги. — Раздвигаешь ноги как портовая шлюха— голос королевы прозвучал грубо, так же как и резкий шлепок по внутренней стороне бедра, от которого из горла Элары вырвался жалобный, почти щенячий скулеж. Реджина рассмеялась и взмахнула рукой. В следующую секунду запястья Элары словно оплели невидимые путы, привязывая её к спинке кровати. Сама Её Величество оставалась уже полностью обнажённой. — Ты хочешь, чтобы я с тобой что‑то сделала? — наигранно‑нежно спросила она, медленно стягивая с Элары последнюю деталь одежды. — Например, оттрахать тебя, как шлюху, которой ты и являешься? Резкое движение вниз, и Элара дёрнулась, ноги непроизвольно разошлись шире. — Ах… прошу тебя… — голос дрогнул, превратился в жалобную мольбу. — Тебе это нравится? — усмешка королевы стала колкой, с явной насмешкой. За вопросом последовало новое резкое движение — удар, потом ещё один, и ещё. Каждый ритмичный удар отдавался в теле Элары вспышкой жара, желания и влаги, вызывал стон, скулящий звук и дрожь в ногах. — Реджина, мать твою, Миллс! — сорвалось у неё грубо, но слова были тут же задушены поцелуем. Королева не оставила ей времени прийти в себя опустив руки между её ног и проведя пальцами по её мокрой щелки раздвигая губы она вошла в неё грубым движением двух пальцев, ничего не понадобилось потому что она вышла слишком легка благодаря влаги которую испускала киска молодой девушки. Каждое движение её руки было резким и точным, и на каждый толчок Элара отвечала стоном и закатившимися глазами. Давным‑давно никто не трахал её так грубо, так правильно, так нужно; ни одна из девушек в её замке, в прошлой жизни вампирши, не могла вызвать в ней такой жгучей жажды и этой почти болезненной влажной тоски между бёдрами. Никто не умел довести её до оргазма так, как это делала королева. Реджина, казалось, получала удовольствие не только от процесса, но и от каждой эмоции, скользившей по лицу девушки: от стыда до восторга, от бессильной злости до готовности сломаться ради ещё одного прикосновения. Когда ноги Элары задрожали сильнее, почти перестав её слушаться, Реджина опустила голову ниже, проскользнув между её бёдер. Её губы и язык обрушились на клитор с почти свирепой жадностью. Каждое движение отзывалось по телу Элары электрическими разрядами, как будто от кончиков пальцев до шеи по ней бежали огненные искры. Для королевы же каждый вкус, каждая едва уловимая нота в этом безумном коктейле ощущений был подобен самому спелому, сладкому фрукту, поданному к пиру. Стоны Элары становились всё громче, музыкальнее — для Реджины это была лучшая музыка, которую она только могла себе пожелать. — Моя королева... я так близка.... Реджина не отрывая лица вкушала сильнее и толчки стали настойчиво быстры Каждое движение отзывалось эхом в теле, дыхание у обеих было рваным, горячим, почти хриплым. Всё вокруг сузилось до кровати, до смятого бордового платья где‑то сбоку, до перепутанных простыней и линий чужой кожи под пальцами. Реджина двигалась сосредоточенно, почти яростно — не только к ней, но и против всего, что копилось в ней годами: злости, холода, бесконечного контроля. В какой‑то момент её властность стала совсем явной: она держала Элару так, что та уже не могла ни отодвинуться, ни спрятаться. Но и не пыталась. Элара задыхалась. Мир плыл перед глазами, в висках стучало, каждая вспышка удовольствия накатывала волной, обнуляя мысли. Оставались обрывки: дыхание Реджины, её волосы, её пальцы, то, как она смотрит — сосредоточенно, будто от этого зависит нечто большее, чем просто ночь. И именно в момент, когда внутри всё подошло к краю — туда, где уже невозможно различить, где заканчивается боль и начинается восторг, — у Элары из глубины, минуя голову, вырвались слова: — Я… люблю тебя… Она не планировала их говорить. Не взвешивала, не проверяла, не примеряла на вкус. Они просто сорвались — сорвались так, как срывается крик, если слишком долго его сдерживать. На секунду всё будто дёрнулось. Для Реджины эти три слова ударили сильнее, чем любая магия. Внутри словно что‑то споткнулось, сместив её привычный контроль. Руки чуть замерли, дыхание на миг сбилось, взгляд — до этого сосредоточенный, почти хищный — вспыхнул чем‑то другим: испугом, нежностью, яростью на саму себя за то, что эти слова вообще что‑то для неё значат. Она отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Элара была наполовину где‑то далеко — с полуприкрытыми глазами, с губами, чуть приоткрытыми для дыхания, с тем самым честным, беззащитным взглядом, в котором уже нельзя было сделать вид, что «это всё игра». В груди у Реджины поднялось сразу слишком многое: страх — «ты не должна так ко мне привязываться»; злость — «поздно, уже привязалась»; и то предательское, тёплое, что она годами глушила во всём: «я тоже…» — но вслух этого не будет. На долю секунды ей захотелось остановиться совсем. Сказать что‑нибудь колкое, спрятаться за привычной маской. Сломать эту мягкость, пока она не проросла. Но вместо слов она наклонилась. Не отвечая признанием, не опровергая его, не комментируя, она выбрала единственное, что сейчас умела лучше любых разговоров: подтвердила делом, что услышала, приняла, запомнила. И её поцелуй — там, где она была — стал тем словесным ответом, который и без языка сказал: «Я делаю вид, что ты этого не говорила. Но я услышала. И это — уже не вернуть назад» Наконец Реджина отстранилась от её пульсирующей, уже переутомлённой киски и, тяжело дыша, переместилась выше, усевшись Эларе на живот. На губах королевы блестели следы от соков Элары и её пальцы были в этой сладости которые она жадно обсасала, промыв во рту отчего Элара простонала и покраснела. — Надеюсь, ты готова доставить удовольствие своей королеве… правильное удовольствие, — хрипло произнесла королева. С этими словами Реджина подалась вперёд, устраиваясь у неё на лице. Тёплый, насыщенный запах моментально накрыл Элару волной, сводя с ума; вкус же оказался ещё сильнее, порочно застревая на языке. Элара послушно принялась за дело: сначала осторожно, почти робко провела языком по влажной щели, слизывая всё, что успело скопиться, затем обвела кончиком чувствительный бугорок круговыми движениями, вынуждая королеву чуть податься бёдрами. К её раздражению, она не могла ухватиться руками за бёдра Реджины — запястья по‑прежнему сковывала магия, — зато она смогла промычать нечто нечленораздельное прямо в её… — Что, сладкая? Я не понимаю, о чём ты, — рассмеялась королева, двигаясь уже смелее, почти подпрыгивая на её лице. В ответ Элара чуть сильнее прикусила чувствительное местечко. Судя по тому, какой низкий, раскатистый стон сорвался с губ Реджины, ей это, похоже, только понравилось. Воодушевлённая её реакцией, Элара продолжила, уже не стесняясь: то проникая языком глубже, то отступая и прижимаясь к клитору проводя по нему быстрыми, нервными движениями. Она меняла ритм, слушая дыхание королевы, ловя каждый новый стон, каждую дрожь в теле, будто выстраивала из этого собственную мелодию. В какой‑то момент движения Реджины стали резкими и сбивчивыми, пальцы сжались в простыне по обе стороны от головы Элары. Оргазм накрыл её резко: тело затряслось, дыхание споткнулось, и она, потеряв опору, сползла с лица девушки и рухнула рядом, тяжело и часто втягивая воздух. Обе лежали какое‑то время молча — вымотанные, опустошённые и по‑своему удовлетворённые, всё ещё чувствуя, как в теле отзываются отголоски только что пережитого. Позже, когда всё закончилось, воздух в комнате казался тяжёлым, но уже остывающим. Тишина вернулась не сразу — сперва были только их дыхания: хриплые, частые, почти синхронные. Они лежали на смятых простынях — рядом, но не вплотную. Между ними оставалось несколько сантиметров, как тонкая, ещё не решённая граница: шаг туда — и это уже не просто разовые объятия, а что‑то, чего ни одна из них ещё не решалась назвать. Элара лежала на спине, глядя в потолок. Грудь всё ещё поднималась быстро, кожа на лице и шее была горячей, влажной от пота. Волосы растрепались, прилипли к вискам, несколько ярких прядей лежали на подушке, как раскинутое пламя. Одеяло было сброшено куда‑то к ногам. Тела — обнажённые, но после всего произошедшего сама по себе нагота уже не казалась главной. Ноги слегка касались друг друга — голень к голени, ступня к ступне. Это касание было едва заметным, но очень реальным. Сердце у Элары постепенно успокаивалось. В мышцах чувствовалась приятная усталость, почти ломота — напоминание о том, что всё было не только нежным, но и резким, особенно в конце, когда просьба «грубее» вырвалась из неё так же неконтролируемо, как и признание. Она выдохнула — медленно, глубоко. В голове звучало пусто, как после грозы. Мысли ещё не успели организоваться в слова, только обрывки ощущений, шепот: «Это случилось. С ней. Со мной. Я это позволила. Я этого хотела». Где‑то сбоку шевельнулась Реджина. Она лежала на боку, повернувшись к Эларе. Локоть согнут, голова опирается на кисть, волосы спутаны, прядь прилипла к шее. На лице — лёгкий румянец, редкое для неё состояние: не идеальная, не собранная, а живая, дышащая, уставшая. Она какое‑то время просто смотрела. На линию её плеча. На ключицы. На следы своих поцелуев — красноватые пятнышки, где‑то чуть ниже шеи. На то, как у Элары дрогнуло горло, когда она сглотнула. Затем, уже более ровным голосом, но всё равно хрипловатым, спросила: — Тебе… понравилось? Слова прозвучали просто, почти буднично. Но под ними скрывалось много больше: «Я не зашла слишком далеко? Я дала то, что ты хотела? Я не сделала тебе больно там, где не должна была?» Элара на секунду закрыла глаза. Уголки губ чуть дрогнули. — Да, — выдохнула она. — Было… неплохо. Тон был нарочито сдержанным, будто она оценивает еду во дворцовой кухне, а не только что прожитое. Внутри же от этого «неплохо» самой стало смешно: слово было настолько недостаточным, что чуть не рассыпалось. Она повернула голову в сторону, встретилась взглядом с Реджиной. И уже, не удержавшись, добавила честнее, тише: — На самом деле — больше, чем неплохо. Глаза её на этих словах на секунду смягчились. В них ещё оставалась тень растерянности: она явно до конца не понимала, *как* с этим теперь жить. Но сожаления — не было. Реджина чуть приподняла бровь. — Хорошо, что ты иногда умеешь говорить правду, — заметила она. В голосе не было ни яда, ни колкости — скорее тёплая усталость. Она потянулась ближе — уже без прежней хищности, просто сокращая расстояние. Пальцами легко коснулась щеки Элары, отметила жар, мягко провела большим пальцем по скуле. Потом наклонилась и поцеловала её в уголок губ — коротко, без прежней требовательности. Этот поцелуй был не началом чего‑то, а скорее запечатлением факта: «Это было. Я не притворялась». Элара чуть повернулась навстречу, позволив поцелую быть. В груди опять что‑то потеплело, но уже без удушья — как тёплый уголь после пламени. — Ты всегда так спрашиваешь? — хрипло спросила она, когда их губы разошлись. — «Понравилось ли?» Реджина усмехнулась. — Не всегда, — ответила она. — Только когда мне не всё равно. Она сказала это почти не задумываясь, и только после услышала собственные слова. На секунду взгляд её стал внимательнее, как будто она проверяла, не сказала ли лишнего. Но забирать обратно не стала. Ещё несколько секунд они лежали так — рядом, дыша одним воздухом. В комнате стало тише. Снова начал быть слышен далёкий шум замка: глухие шаги, где‑то закрывающаяся дверь. В какой‑то момент Элара, не думая, придвинулась ближе — ровно настолько, чтобы их плечи соприкоснулись. Тепло чужого тела тут же разлилось по её собственной коже. Она не прижималась, не цеплялась — просто позволила себе этот маленький контакт. — Про… то, что я сказала, — вдруг тихо произнесла она, глядя в потолок. — Во время... «Я люблю тебя» она не повторила, но между строк это стояло отчётливо.