Алый закат и королевское сердце.

В замке шум стоял такой, будто кто-то сорвал с него привычную маску тишины и оставил голым — со всеми чужими шёпотами, быстрыми шагами и испуганными паузами. Элара вышла в коридор и сразу поняла: что-то уже произошло. Не «сейчас начнётся», а именно уже — как удар, который ты пропустил, пока моргал. Слуги двигались слишком резко. Не плавали по стенам, как обычно, не растворялись в сером камне — наоборот, метались и натыкались друг на друга взглядами. Кто-то, заметив Элару, торопливо прятал лицо. Кто-то делал вид, что не замечает её вообще, как будто невидимость могла спасти. Со стороны лестницы донёсся лязг — металл о металл. Потом короткий крик. И сразу же — приглушённый приказ стражника, от которого у людей обычно ломается голос: — Быстрее. Элара пошла туда, где звук был гуще. У поворота к центральному холлу она увидела, как двоих ведут почти волоком. Один мужчина упирался, сбиваясь ногами по камню, второй — молчал, только дышал слишком часто, как загнанный зверь. На запястьях у обоих были грубые ремни, руки сведены за спиной. Мужчина, которого тащили первым, повернул голову и, увидев Элару, вдруг ожил — будто нашёл цель, на которую можно выплюнуть всё, что не удаётся выплюнуть королеве. — Вот она! — сорвался он на крик. — Вот! Из-за неё! Эта тварь! Она околдовала королеву! Стражник дёрнул его так, что он почти упал, но мужчина вывернулся и продолжил, захлёбываясь: — Это несправедливо! Нас казнят, а её — гладят по головке! Потому что она— Его заткнули ударом — коротко, по корпусу. Мужчина согнулся, но всё равно попытался поднять голову, и в его взгляде было не столько отчаяние, сколько мерзкое торжество: мол, вот, слышишь, девочка? ты тут причина всего. Элара не остановилась. Не бросилась защищать. Не отвела глаза. Она просто прошла мимо так, будто этот крик — часть замкового шума. Но внутри у неё сжалось: не страхом, нет. Яростью. Той самой, из которой рождаются ошибки. Тронный зал оказался полон. Там не было торжественности — только напряжение, от которого воздух казался плотнее. Люди стояли кучнее, чем обычно, но пространство перед троном оставляли пустым, как оставляют пустым место, где вот-вот польётся кровь. Реджина сидела на троне неподвижно. Вся — собранная, холодная, такая ровная, что это пугало сильнее любого крика. Рядом — стража, чуть в стороне — главный стражник с лицом человека, который не задаёт вопросов, потому что вопросы мешают выживать. Перед троном — на коленях — пятеро слуг. Их вывели так, чтобы все видели: кто сегодня будет примером. Один из них поднял голову первым — тот самый, что кричал в коридоре. С губы у него текла тонкая полоска крови, но он будто гордился этим: мол, смотрите, меня уже бьют, значит, я прав. Элара прошла между людьми, чувствуя на себе взгляды — колючие, злые, любопытные. Кто-то шептал. Кто-то, наоборот, тянулся к тишине, будто в тишине можно спрятаться. Реджина посмотрела на неё сразу, и Элара поняла: королева знала, что она придёт. — Подойди, — сказала Реджина негромко. Это не звучало просьбой. Элара поднялась на одну ступень — не выше. Остановилась ровно там, где ещё можно было говорить, но нельзя было забыть, кто на троне. Слуга на коленях снова сорвался: — Вот! Она! Это она всё устроила! Женщина рядом с ним всхлипнула, подхватывая: — Королева, мы не крали… мы… мы просто сказали, что нашли… что у неё было… — У неё было, — повторил мужчина, и голос у него стал мерзко сладким. — В тумбочке. Вы же сами видели, ваша милость. Но вы… вы её защищаете. Значит, она вас околдовала. Это нечестно. В зале прошёл шорох. Кто-то резко вдохнул. Кто-то, наоборот, оживился — слово “околдовала” всегда возбуждало толпу: им хотелось верить, что королева может быть не права не потому, что она королева, а потому что её заставили. Элара почувствовала, как на секунду все они становятся одним организмом — тем самым, который вчера пытался сделать её виноватой. Тем самым, который всегда ищет жертву, потому что так легче, чем смотреть на королеву. Реджина не пошевелилась. Элара повернулась к Реджине и тихо спросила: — Ты в порядке? Вопрос прозвучал почти смешно здесь, среди коленей и ремней. Но Элара сказала его серьёзно. Реджина ответила не сразу. Потом произнесла: — Ожерелье у меня. Элара моргнула. Да, конечно. Вчера Реджина забрала его из её комнаты — вырвала, как вырывают доказательство из чужих рук, чтобы никто больше не касался. — Я знаю, — сказала Элара так же тихо. Реджина продолжила, сухо: — И я знаю, что ты не крала. Элара почувствовала, как внутри на мгновение стало легче — и тут же напряглась, потому что лёгкость рядом с Реджиной всегда была опасной. Сегодня она поверила. Завтра… завтра могло быть иначе. — Тогда почему они здесь? — спросила Элара, кивнув на слуг. Реджина медленно наклонила голову — в этом жесте было что-то хищное. — Потому что кто-то решил поиграть в заговор, — сказала она. — И потому что я хочу знать, кто именно. Мужчина на коленях хрипло рассмеялся: — “Заговор”… какая удобная сказка. Это она! Она вас околдовала и теперь— — Замолчи, — сказала Реджина. Он не замолчал. Наоборот, как будто почувствовал: сейчас, при всех, королеве сложнее будет сделать то, что она обычно делает быстро. — Нет, — выплюнул он. — Вы не имеете права! Это несправедливо! Вы держите её здесь, как… как— Он запнулся, но продолжил ещё громче, уже почти истерически: — А нас вы казните, потому что мы сказали правду! Потому что мы не хотим, чтобы эта тварь— Они пытаются вернуть себе власть, хотя бы словом. Укусить напоследок. Сделать так, чтобы ей было больно. Ещё секунду назад Элара хотела, чтобы их не казнили. Хотела, потому что не хотела быть причиной смерти. Но это «тварь» ударило иначе. Не по гордости — по чему-то старому, тёмному, тому, что она в себе сдерживала. По той части, которая умела быть хищником. Элара сделала шаг вниз — к ним. Стражники тут же напряглись, один даже двинулся, но Реджина подняла руку, не глядя — жестом остановила. Элара подошла к мужчине на коленях. Он поднял на неё взгляд — торжествующий, гадкий. — Ну что, — прошипел он. — Пришла посмотреть, как из-за тебя люди— Элара не дала ему закончить. Она ударила. Не магией, не демонстрацией силы — просто рукой, коротко, по лицу, так, что голова мужчины дёрнулась в сторону. Удар вышел чистым. Сухим. Злым. В зале кто-то ахнул. Кто-то тихо выдохнул, будто ждал этого и наконец получил. Мужчина на коленях замер, не сразу понимая, что произошло. Потом попытался поднять лицо обратно, но кровь снова выступила у губы. Элара наклонилась чуть ближе, так, чтобы он слышал только её. — Ещё раз скажешь про “околдовала”, — сказала она тихо, — и я сделаю так, что ты начнёшь молиться, чтобы тебя казнили быстро. Она выпрямилась и повернулась к Реджине. И вот тут она увидела — самое опасное. Реджина улыбалась. Не широко, не для зала. Едва заметно, одним уголком губ, как будто это вырвалось, прежде чем она успела вернуть лицо королевы. В её взгляде было что-то почти… гордое. Тёплое, но с привкусом собственности. Как будто внутри неё прозвучало “моя” — и она сама от этого чуть не разозлилась. Элара почувствовала это — и сердце у неё стукнуло сильнее, потому что это была не нежность. Это была привязка. Опасная. Реджина быстро вернула маску. Подняла подбородок. — Достаточно, — сказала она Эларе. Но в “достаточно” не было злости. Было… контрольное прикосновение словом, как будто Реджина подтянула поводок не потому, что собака плохая, а потому, что слишком близко к дороге. Элара отошла на шаг и снова встала у ступеней. Мужчина на коленях захрипел: — Вот! Видите?! Она… она нас бьёт! И ей можно! А нам нельзя даже говорить! — Тебе нельзя говорить, — сказала Реджина, — потому что ты лжёшь. Он замер. — Я не лгу! Реджина медленно спустилась на ступень, оказавшись ближе к ним, но её взгляд не был направлен на коленопреклонённых — он скользнул по залу, как нож по горлу: каждый почувствовал, что может стать следующим. — Ты сказал “околдовала”, — произнесла Реджина. — Значит, ты пытался объяснить моё решение тем, что я не владею собой. Она сделала паузу. — Это опасная мысль в моём замке. Элара заметила, как дрогнула женщина из прачечной — она, кажется, поняла, что мужчина их всех тянет на дно. Реджина повернулась к главному стражнику. — Увести, — сказала она. Слуги дёрнулись. — Королева! — завопил мужчина. — Это несправедливо! Это—! Стражники подняли их с коленей. Кто-то сопротивлялся, кто-то плакал. Женщина всхлипывала и повторяла одно и то же: «мы не знали, мы не думали, мы просто…» Элара смотрела, как их уводят, и внутри у неё опять поднялось то, что она не любила в себе: тяжесть после удара. Не вина — холодное понимание, что она способна. И что Реджина это увидела. Когда двери за последним стражником закрылись, Реджина снова поднялась на трон — но не села сразу. Она задержалась на мгновение, будто выбирала, какая она сейчас: королева для зала или женщина для Элары. Потом сказала, громко: — Все свободны. Толпа ушла быстро. Не расходилась — исчезала. Будто люди боялись, что лишняя секунда рядом с троном оставит на них метку. Очень скоро зал опустел. Остались только они — и стража у колонн, которая делала вид, что глуха. Элара подошла ближе. — Ты их казнишь? — спросила она. Реджина посмотрела на неё. — Я их допрошу, — сказала она. — И узнаю, кто это начал. Элара кивнула. — А потом? Реджина не ответила сразу. — Потом будет наказание, — сказала она наконец. Элара выдохнула и попыталась сказать то, что было важно: — Я не хотела… Реджина перебила: — Я знаю. Элара моргнула. — Правда? — вырвалось у неё. Реджина чуть прищурилась, будто злилась на вопрос. — Вчера я забрала ожерелье не потому, что считала тебя виноватой, — сказала она. — Я забрала его, потому что не хотела, чтобы кто-то ещё его касался. Элара почувствовала, как у неё внутри всё напряглось от этого “не хотела, чтобы кто-то ещё”. Это звучало почти интимно, хотя по смыслу было про вещь. — Они сказали, что я тебя околдовала, — тихо напомнила Элара. Реджина усмехнулась — уже без улыбки. — Если бы ты могла меня околдовать, — сказала она, — я бы заметила. Элара почти рассмеялась, но остановилась. Здесь смех был слишком опасен: он легко превращался в слёзы. — А ты веришь мне, — сказала Элара. Реджина посмотрела прямо. — Да. — И не знаешь почему? Реджина на секунду отвернулась, как будто это было слишком близко к правде. — Не лезь — сказала она. Элара кивнула, но не отступила полностью: — Тогда скажи другое. Ты сейчас… такая. Спокойная. Не жестокая со мной. — Она сделала паузу. — Но я знаю, что это может измениться. Реджина подняла бровь. — Ты боишься. Элара ответила честно: — Да. Реджина молчала несколько секунд, будто решала, что можно сказать, не потеряв лицо. Потом произнесла: — Я не трону тебя. Элара напряглась. — Сегодня? Реджина посмотрела на неё резко. — Всегда, — сказала она, и слово прозвучало как приказ, которым она пытается придавить собственный характер. Элара не поверила полностью — она и не могла. Но она услышала: Реджина пытается. — А если ты сорвёшься? — спросила Элара. Реджина подошла ближе, остановилась на расстоянии дыхания, но не касалась. Её голос стал тише. — Если я сказала что не трону это означает что не трону. Элара подняла взгляд. — Ты отпустишь меня уйти? Реджина усмехнулась. — Ты слишком далеко заходишь, — сказала она. Элара ответила тихо: — Я просто хочу выжить рядом с тобой. Реджина смотрела на неё так, будто хотела сказать что-то другое — не приказ. Но сказала то, что умела: — Тебе не нужно бояться слуг. Элара чуть наклонила голову. — А кого мне нужно бояться? Реджина не ответила сразу. Потом сказала: — Того, кто их собрал. Элара почувствовала, как по спине проходит холод. — Ты думаешь, это не они придумали? — Они слишком тупы, — произнесла Реджина спокойно и зло. — Они были руками. Элара кивнула. — Тогда ты охотишься. Реджина посмотрела на неё, и в этом взгляде снова на мгновение мелькнуло то самое — почти довольство, почти гордость. Как будто ей нравилось, что Элара способна ударить. Что Элара не стеклянная. Элара вспомнила её улыбку и почувствовала, как от этого становится одновременно тепло и тревожно. — Ты улыбнулась, — тихо сказала Элара. Реджина мгновенно стала холоднее. — Тебе показалось. Элара усмехнулась. — Нет. Реджина подошла ещё чуть ближе и сказала так тихо, что это могло быть только для Элары: — Ты не должна была. Хоть это и было правильно. Элара подняла бровь. — Не должна была ударить? Реджина посмотрела ей в лицо. — Не должна была дать им увидеть, что они могут тебя задеть, — сказала она. Элара медленно выдохнула. — Они меня и не задели, — сказала она. — Я просто… устала быть их удобной жертвой. Реджина задержала взгляд на её лице, как будто отмечала что-то для себя. И снова — едва заметно — в её глазах промелькнуло “моя”, от которого Эларе стало не по себе. Реджина повернулась к стражникам: — Никого к ней не подпускать, — сказала она, и это звучало как приказ о безопасности, но по смыслу было чем-то более личным. — И приставить двоих к её двери. Элара напряглась: — Ты опять запираешь меня? Реджина посмотрела через плечо. — Я охраняю, — сказала она. — Ты разницы не чувствуешь — это твоя проблема. Элара хотела ответить, но проглотила слова. Потому что знала: сейчас Реджина держит себя. И если надавить сильнее, она снова станет той, с кем нельзя разговаривать. — Хорошо, — сказала Элара. — Тогда найди того, кто это начал. Реджина кивнула. — Найду. Элара сделала шаг назад, потом ещё один. И уже почти у дверей остановилась и сказала, не оборачиваясь полностью: — И… спасибо. Реджина не ответила сразу. Потом тихо, почти раздражённо бросила: — Иди. Элара ушла. А Реджина осталась в пустом тронном зале, и на секунду — всего на секунду — позволила себе улыбку снова. Не для людей. Не для власти.

***

В подземельях всегда пахло одинаково. Сыростью, железом и тем, что стены впитали за годы — чужую боль, чужой страх, чужие последние слова. Факелы давали рваный свет, от которого лица казались не лицами, а масками, и даже самые крепкие начинали говорить тише — будто боялись, что их услышит не стража, а камень. Реджина не любила подземелья. Не потому что они были отвратительны. Наоборот — потому что они были слишком честные. Там не работали королевские декорации, не держалась гордость. Там оставалось только то, что она делала руками. Она стояла перед решёткой, и стражник за её плечом держал ключ так, будто тот весил больше меча. — Открой, — сказала Реджина. Дверь скрипнула. Скрип в этих коридорах звучал как смех. Внутри, на лавке, сидели двое — женщина из прачечной и тот самый мужчина, который позволил себе кричать про «околдовала». У обоих руки были связаны, но не так, чтобы причинять боль — так, чтобы напоминать. Мужчина держался нагло даже здесь: подбородок вверх, глаза злые. Женщина, наоборот, вся сжалась, будто хотела стать меньше и исчезнуть. — Встать, — сказала Реджина. Они встали. Мужчина — неохотно, медленно, как будто пытался показать: «я не сломлен». Женщина — резко, чуть не падая. Реджина прошла внутрь, и дверь за её спиной закрылась. Замок щёлкнул. Один звук — и сразу стало понятно, кто здесь хозяин. — Ты, — сказала она мужчине. — Начнёшь первым. Он усмехнулся криво. — А что, ваша милость, без девки уже не так весело? Реджина даже не изменилась в лице. Подошла ближе. — Имя, — сказала она. — Кто это начал. — Никто, — выплюнул он. — Мы просто… сказали, что видели. Реджина молчала несколько секунд. Потом спокойно спросила: — Кто держит ключи от верхнего крыла? Мужчина моргнул. Женщина всхлипнула. — Я не знаю, — быстро сказала она. — Я… я правда не знаю… Реджина повернулась к женщине. — Тебя никто не спрашивал. Женщина тут же замолчала, прикусив губу. Реджина снова посмотрела на мужчину. — Последний раз, — произнесла она. — Кто вошёл в комнату, пока Элара спала? Он дернул плечом. — А откуда мне знать? Это же она… она же… — он запнулся и, словно вспомнив зал, снова попытался спастись тем же грязным словом: — околдовала вас… Реджина не ударила. Она сделала хуже: улыбнулась — не как женщина, а как королева, которая уже решила. — Хорошо, — сказала она. — Значит, ты хочешь говорить о колдовстве. Она повернулась к стражнику у двери: — Принеси воду. И серебро. Стражник ушёл сразу, не задавая вопросов. Мужчина нервно сглотнул. Его наглость дала трещину — совсем маленькую, но Реджина её увидела. — Вы… вы не имеете права, — сказал он уже менее уверенно. Реджина подошла ближе, почти вплотную. — В моём замке я имею право на всё, — произнесла она тихо. — И ты только что напомнил мне, как мало я использую. Стражник вернулся с ведром и свёртком. Серебро звякнуло, когда он развернул ткань. Мужчина отступил на шаг — насколько позволяли связки. — Нет… — прошептал он. — Нет, я… я просто сказал… — Ты сказал достаточно, — ответила Реджина. Она взяла один тонкий серебряный прут. Подержала его в пальцах, будто проверяя вес. — Я спрошу ещё раз, — сказала она. — И ты ответишь. Кто дал приказ подложить ожерелье? — Никто… — выдохнул он, и в этом «никто» уже не было уверенности, только упрямство. Реджина посмотрела на женщину. — Ты знаешь, — сказала она. Женщина затрясла головой. — Нет… клянусь… я просто… я слышала… они говорили… — Кто «они»? — спокойно спросила Реджина. Женщина заплакала. — Я не хочу умирать… — выдавила она. — Я… я не хочу… Реджина опустила серебряный прут на ладонь мужчины — не ударом, а касанием. Но даже касание заставило его дёрнуться, будто кожа вспомнила что-то из детства. — Скажи мне имя, — произнесла Реджина. Мужчина стиснул зубы. — Иначе что? — прохрипел он. Реджина наклонилась к нему ближе. — Иначе завтра ты будешь висеть на площади, — сказала она. — И никто не заплачет. А сегодня — ты поможешь мне понять, кто решил играть со мной, и тогда я подумаю, стоит ли тебе умереть быстро. Она выпрямилась. — Я жду. Мужчина сломался не сразу. Он тянул упрямство, как последнюю тряпку на голом теле. Но тряпка не грела. — Это… — выдохнул он. — Это был не я один. — Я знаю, — сказала Реджина. — Поварёнок… — проговорил он. — Тот, который носит хлеб в верхние комнаты. И… и Мари — та, что убирает у вас в крыле… и… Женщина всхлипнула и вдруг быстро заговорила, будто боялась не успеть: — И ещё старший камердинер! Он… он говорил, что девку надо убрать, пока она не стала… пока вы не… Она оборвала себя. Поняла, что сказала лишнее. Реджина медленно повернула голову. — Пока я не что? — спросила она. Женщина тряслась, как лист. — Пока вы… не привязались, — выдавила она наконец. В камере стало тихо. Даже факел, казалось, горел ровнее. Реджина почувствовала, как внутри что-то болезненно стягивается. Привязались. Слово звучало мерзко в их ртах, как сплетня о слабости. Она улыбнулась — уже без тепла. — Камердинер, — повторила она. Стражник у двери напрягся. — Привести, — приказала Реджина. — Немедленно. Потом она посмотрела на мужчину. — Ты сказал достаточно, — произнесла она. И добавила спокойно, будто речь шла о стирке: — Отрезать ему язык не надо. Пусть завтра сможет кричать. Я люблю, когда виновные кричат. Женщина резко вдохнула и зажала рот. Реджина повернулась к выходу. Допрос продолжался ещё долго — с другими, с новыми именами, с противоречиями, которые приходилось вырывать, как гнилые зубы. Кто-то держался, кто-то ломался сразу. Кто-то пытался торговаться: «я скажу, если вы…» — и Реджина смотрела на них так, что торговаться становилось стыдно. К моменту, когда из подземелий наконец вышли последние крики и двери закрылись, на платье Реджины было несколько тёмных пятен. Кровь не лилась рекой — но её хватало, чтобы пахнуть ею. И Реджина пахла ею тоже. Она поднималась по лестницам без спешки, уставшая так, что плечи хотелось опустить, но не опускала. Слуги на пути вжимались в стены и делали вид, что их нет. Стража сопровождала на расстоянии. Никто не спрашивал, как прошёл допрос. Вопросы в замке Реджины всегда были опасны. Элара сидела в своей комнате перед зеркалом. Волосы распущены, как тёмная вода по плечам. Она расчёсывала их медленно, привычным движением, будто пыталась вернуть себе ровное дыхание. За окном было тихо, и от этой тишины хотелось ждать беды. Когда дверь открылась, Элара не подпрыгнула — она уже знала, кто войдёт, ещё до того, как услышала шаги. Запах сказал первым. Кровь. Не свежая резня, не бой — не тот сладкий металлический удар, который бывает на поле. Это была кровь подземелий: густая, впитанная в камень, смешанная с потом и страхом. Элара медленно подняла глаза — в зеркало. Реджина вошла и закрыла дверь. Стояла позади, отражаясь в стекле: чёрное платье, чуть смятая ткань у бёдер, тёмные пятна на подоле и на рукаве. Лицо спокойное. Глаза — усталые, но довольные. Элара проглотила первое, что хотела сказать, и спросила проще: — Ты убивала? Реджина посмотрела на её отражение. — Допрашивала, — ответила она. Голос был ровный, почти ленивый. — Ты же помнишь, как я и над тобой издевалась. Элара чуть напряглась в плечах. Воспоминание пришло не картинкой, а ощущением: холодный тон, власть, боль как средство разговора. — Помню, — тихо сказала она. Реджина подошла ближе. Не спеша. Как будто домой. Её пальцы коснулись волос Элары — сначала легко, почти невесомо. Потом она провела рукой по прядям, собирая их, ощущая пальцами плотность, тяжесть, живое тепло. Элара невольно задержала дыхание. Прикосновение понравилось сразу — слишком. От этого стало стыдно, и от стыда захотелось спрятаться в сарказм. Реджина смотрела на неё через зеркало. Не на волосы — на реакцию. Ей важно было видеть, как Элара дрожит не от страха. Она провела ладонью по макушке, почти по-детски — как гладят по голове, когда хотят успокоить, но не умеют говорить «я рядом». Элара чуть скривилась, и улыбка сама полезла на губы. — Ой-ой, — протянула она с нарочитой жалостью. — Прямо как тот слуга сказал. Ты их казнишь, а меня гладишь по головке. Реджина застыла на секунду. В зеркале её губы дрогнули — не улыбкой, а тем самым коротким движением, за которым обычно прячется укол. — Тебе не нравится? — спросила она тихо. И вместо ответа Реджина собрала волосы Элары в кулак — не грубо, но крепко. Потянула так, чтобы Элара чуть запрокинула голову и шея открылась в зеркале. Элара ахнула почти бесшумно. Ей понравилось. Её тело сказало это раньше, чем мозг успел придумать остроумную реплику. — Нравится, — ответила Элара честно, и от честности у неё даже щёки чуть согрелись. Реджина слегка прищурилась. В этом взгляде было то самое — удовлетворение. Как будто она услышала правильный ответ. — Тогда не язви, — сказала Реджина. — Ты делаешь это плохо. И слишком громко. Элара усмехнулась, глядя в зеркало, как будто разговаривает не с королевой, а с собственным отражением. — Мне казалось, я уже в этом замке научилась делать всё громко, — сказала она. — Чтобы меня хотя бы слышали. Реджина потянула волосы чуть сильнее — предупреждением. — Я тебя слышу, — сказала она. Элара прикусила язык. Потому что эта фраза была почти опасной. И потому что от неё внутри стало тише. — И что они сказали? — спросила Элара, меняя тему, но не отпуская её полностью. — Те, кого ты… допрашивала. Реджина отпустила волосы, провела пальцами по прядям снова — уже мягче. Словно дала: сперва — власть, потом — ласка. Так, чтобы Элара запомнила порядок. — Они сказали имена, — ответила Реджина. — И сказали главное. Элара подняла бровь. — Что? Реджина наклонилась ближе, её дыхание чуть коснулось виска Элары. — Что они испугались, что я привяжусь к тебе, — произнесла она тихо. Элара замерла. Даже расчёска в руке остановилась. — Привяжешься, — повторила она, делая вид, что ей смешно. — Какая трагедия. Королева может… — она запнулась, потому что слово «любить» здесь было как стекло на языке. — …может быть человеком. Реджина снова собрала волосы в кулак, резче. — Не выделывайся, — сказала она. Элара выдохнула: — Я просто говорю, что они… — она нашла сарказм снова, потому что он спасал. — …они умнее, чем ты о них думаешь. Реджина наклонилась и поцеловала Элару в висок — быстро, почти зло, как будто это не нежность, а наказание за болтовню. И тут же зубами нашла её шею. Не до крови сразу — сначала прикус, предупреждение. Потом — чуть глубже. Так, чтобы Элара почувствовала границу, на которой боль становится чем-то другим. Элара сжала пальцы на краю туалетного столика. По телу прошла волна — горячая, неожиданная. Ей понравилось. Реджина, кажется, почувствовала это моментально — по дыханию, по напряжению плеч, по тому, как Элара не отстранилась. — Вот, — прошептала Реджина, не отрываясь от шеи. — Так лучше. Элара выдавила хриплый смешок: — Ты… ты решила… что я слишком много говорю? Реджина прикусила снова, и на этот раз чуть сильнее — чтобы смешок оборвался. — Я решила, — сказала она, — что ты слишком наглая после того, как ударила слугу. Элара подняла взгляд на их отражения. В зеркале Реджина выглядела… странно. Не мягко. Не доброй. Собственницей. И Эларе было страшно признать, что от этого внутри становится тепло. — Тебе понравилось, что я его ударила, — сказала Элара, как будто бросая обвинение. С улыбкой, но почти уязвимо. Реджина замерла на секунду. Потом провела ладонью по затылку Элары — ласково, почти как «молодец», и это было унизительно сладко. — Ты сделала правильно, — сказала Реджина. — Они должны бояться тебя тоже. Элара фыркнула: — С чего бы им бояться? Я тут… — она дернула плечом. — …как домашняя зверушка. В клетке. Реджина снова потянула волосы — на этот раз медленно. — Скажи это ещё раз, — произнесла она. — Что я в клетке? — Что ты зверушка. Элара сглотнула. Сердце стукнуло сильнее. — Я… — она попыталась удержать сарказм. — Я не зверушка. Реджина тихо рассмеялась. Это был редкий звук — не громкий, не для людей. Сухой, но живой. — Конечно, — сказала она. — Ты хуже. Элара повернула голову чуть-чуть, настолько, чтобы губами почти коснуться руки Реджины, но не поцеловала. Остановилась. — Это комплимент? — спросила она. Реджина наклонилась к её уху. — Это предупреждение, — сказала она. Элара закрыла глаза на секунду. — Тогда предупреждай чаще, — пробормотала она. Реджина снова провела ладонью по голове Элары — мягко. Потом задержала руку на затылке, удерживая. — Завтра будет казнь, — сказала она, и голос стал деловым, холодным. Как будто она специально вернулась в королеву, чтобы не утонуть в этом зеркале. Элара открыла глаза. — Завтра, — повторила она. Реджина кивнула. — И завтра я снова займусь Белоснежкой, — продолжила Реджина. — Месть не заканчивается из-за слуг. Проклятие должно быть наложено. Всё должно идти так, как я сказала. Элара посмотрела на неё в зеркало долго, потом криво улыбнулась — обиженно, но с привычной иглой. — А я? — спросила она. Реджина прищурилась. — Что ты? Элара развернулась на стуле чуть сильнее, чтобы их взгляды встретились не только через стекло. — Время на меня у тебя есть? — спросила она. Реджина рассмеялась — уже свободнее. Усталость в ней смешалась с чем-то довольным, сытым. Как будто подземелья дали ей нужное, а эта комната — добавила сверху. — Если хочешь, ночи все наши, — сказала Реджина. Элара подняла бровь: — Ну вот прям все? Реджина наклонилась ближе и сказала почти ласково — но с тем самым крючком в конце: — Когда захочешь. Или когда я захочу. Элара фыркнула, но улыбка не вышла злой — вышла живой. — То есть… — она медленно кивнула. — …свободы нет, но есть расписание. Реджина провела пальцами по её щеке, будто отмечала: — Умная. Элара накрыла её руку своей — на секунду. И тут же отпустила, будто испугалась, что это слишком. — Ты сегодня пахнешь кровью, — сказала она тихо. — И… — Элара посмотрела на пятна на рукаве. — …ты не переоделась даже. Реджина пожала плечом. — Не успела, — ответила она. — Или не захотела. Элара посмотрела на неё внимательнее. — Тебе нравится? — спросила она неожиданно. Реджина на секунду замолчала. — Мне нравится, когда мне подчиняются, — сказала она наконец. Элара усмехнулась: — Это я уже поняла. Реджина чуть сильнее сжала её подбородок — не больно, но властно. — И мне нравится, — добавила она тише, — когда ты не ломаешься. Элара моргнула. — Я ломаюсь, — сказала она честно. — Просто не всегда при тебе. Реджина посмотрела на неё так, будто ей не понравилась эта правда. Но она её проглотила. — Тогда ломайся здесь, — сказала Реджина. — В моей комнате. В моих руках. Где я вижу. Элара почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. — Это опять… “моё”? — спросила она с насмешкой, но голос подвёл — стал ниже. Реджина усмехнулась. — Опять, — сказала она. Элара попыталась вернуть иглу: — А если я скажу “нет”? Реджина наклонилась и снова поцеловала её — не в губы, а в висок, в угол лба, в место, где поцелуй выглядит как метка. — Ты скажешь, — прошептала Реджина. — Но ты останешься. Элара закрыла глаза. Ненавидела, что в этом есть правда. — Ты самоуверенная, — выдохнула она. — Я королева, — ответила Реджина. Элара открыла глаза и посмотрела на неё прямо. — Тогда будь королевой и скажи мне: ты правда завтра их казнишь? Реджина не отвела взгляда. — Да, — сказала она. — Не всех. Тех, кто начал. Тех, кто вошёл в твою комнату. Тех, кто решил, что может касаться тебя, пока ты спишь. Элара сглотнула. — И камердинера? — спросила она. Реджина кивнула. — И его. Элара медленно выдохнула. — Тогда… — она попыталась сказать что-то вроде “спасибо”, но слова не пошли. — Тогда я надеюсь, ты сделаешь это быстро. Реджина посмотрела на неё с мягкой насмешкой. — Ты всё ещё пытаешься быть хорошей, — сказала она. Элара усмехнулась: — Кто-то же должен. Реджина снова провела ладонью по её волосам, расправляя пряди, как будто приводила в порядок — или как будто делала вид, что ей просто нужно чем-то занять руки. — Ты останешься завтра в комнате, — сказала она. Элара напряглась. — Потому что опасно? — Потому что ты будешь смотреть, — ответила Реджина. — А потом будешь язвить. А потом я снова потяну тебя за волосы, и мы потратим время не там, где оно должно быть потрачено. Элара тихо рассмеялась. — То есть ты уже планируешь? Реджина прищурилась: — Я всегда планирую. Элара посмотрела на неё и вдруг сказала: — Ты устала. Реджина отмахнулась глазами — как будто хотела сказать “не твоё дело”. Элара добавила мягче: — После пыток… после допросов… ты всё равно пришла ко мне. Реджина стояла секунду молча. Потом сказала: — Я пришла проверить. — Что? — Элара подняла бровь. Реджина провела пальцами по линии шеи, где остался след от укуса — лёгкий, не кровавый, но ощутимый. — Что ты на месте, — сказала она. Элара почувствовала, как внутри поднимается что-то опасное — тепло, которое хочется назвать надеждой, но нельзя. Она снова спряталась в сарказм: — Ну, проверила? Реджина наклонилась и прошептала: — Проверила. Потом выпрямилась, и королева снова встала поверх женщины. — Спи, — сказала она. — И не вздумай ходить по замку ночью. Элара усмехнулась: — Это приказ или забота? Реджина уже шла к двери. — Это моя воля, — бросила она через плечо. Элара крикнула ей вслед, не слишком громко, но так, чтобы зацепило: — А ожерелье ты тоже ночью проверяешь? Реджина остановилась у двери. На секунду показалось, что она скажет что-то резкое. Но она только тихо рассмеялась — опять этот редкий звук — и открыла дверь. — Если захочу — проверю всё, — сказала она. И ушла. Дверь закрылась. Элара осталась одна в комнате, перед зеркалом. Волосы всё ещё лежали так, как их трогали пальцы Реджины. На шее — след, который будет зудеть не болью, а памятью. Элара подняла руку и осторожно коснулась кожи, там, где было “не выделывайся”. Ей было приятно. И от этого было страшно. Потому что завтра Реджина будет казнить людей — и накладывать проклятия — с той же лёгкостью, с какой сегодня провела ладонью по её волосам. А Элара всё равно будет ждать её шагов в коридоре.