Дичка

***

— Господин, господин Чимин, проснитесь. Вас требует к себе император. Мне кажется, он очень и очень недоволен. Я думаю, что это всё из-за побега и того, что вы его опоили. Чимин сквозь сон слышал, как его звал Тэхён, но просыпаться дико не хочется. После вчерашней вакханалии в местной питейной его голова отказывалась отлепляться от удобной подушки. Во рту гадко, словно он закусывал вчерашнее говённое винишко сюрстрёмингом, а тело ломило и выкручивало, как тогда, когда он на первом своём деле, в шестнадцать, попался хозяину кошелька, престарелому антикварщику и тот отмудохал его своей клюкой. Ещё и зуд этот в заднице никак не угомонится, хоть ты мастурбировать начни. «Вроде ж после секса с альфой всё пройти должно было? Или Тэхён напиздел? И вообще, а был ли секс? Интересно, я уже беременный? Нихуя не помню. Чёртово дрянное макколи». Нет, смутно, кое-какими обрывками, но он всё же что-то помнил. Что песни орал и с Мином, вроде, целовался, и просьбы свои наследничка забабахать тоже, а вот как проходил сам процесс того самого забабахивания — совсем из памяти, алкоголем пропитанной, выпало. Тьма тьмущая, непросветная. Такая, что и не поймёшь вовсе, получил удовольствие или огромный член в заду — не такой уж и кайф. — Хуля ты так орёшь, припадочный? Я ж не глухой. — Кое-как ему удалось всё же сесть и посмотреть на весьма испуганного Кима. — Чего этому императоришке опять надо? Мало ему ночи кувырканий было? Или жопа ему моя не понравилась? Не то пальто, не в том отделе? И вообще, чего опять господинкаешь мне тут? Бесишь. Я — братан Чимин! Ты — братан Тэхён! Друзья. Чего непонятного-то? — Да-да, простите гос… ой, прости, Чимин. А ты чего вернулся-то? Не нашёл шамана? — Тэхён налил в небольшой таз воды и достал пахучее мыло из лепестков розы, чтобы помочь привести своего недохозяина в порядок. — Найти-то нашёл, но вот… — вор осторожно слез с кровати, мысленно пытаясь понять, болит у него задница или нет. Ощущения были примерно те же, что и вчера: чесалось и мокло, но прям чтобы сильного дискомфорта не ощущалось. Хотя, может, так и должно быть, кто эти омежьи заморочки разберёт. — Короче, придётся мне ещё чутка тут потусить. Шаман этот ваш — гнида ещё та оказалась. Это он меня сюда, падла, забросил: мол, ты тут рождён и правда являешься истинным Юнги и прочие бла-бла-бла… Наследника, мол, роди, а потом шуруй назад, в своё время. А где я, и где рожать? Но мне назад, в мой мир, очень хотца, так что пришлось пойти на сделку. — Он схватил со столика графин для умывания и жадно стал хлебать, утоляя похмельную жажду. А когда закончил, серьёзно посмотрел на Тэхёна. — Ты только не базарь об этом нигде, лады? Юнги не должен знать, что я не вашинский, а то весь договор с этим полубожком Хо в сраку пойдёт. Бля, ещё же нужно придумать, как ту записку ебучую, что я напоследок накорябал, оправдать, и капельки снотворные, что в винишко подлил. Вот же ж блядство! — Вор несколько раз стукнул себя по лбу ладонью. — И чего ты, Пак Чимин, такой тупой? Ну почему наперёд об этом не подумал? Свалил бы по-тихому — и все дела. Так нет же, пафоса захотелось, как в дораме сопливой. Ладно, где наша не пропадала, а наша пропадала везде. Не из такой хуйни выкручивался. — Вылив себе остатки из кувшина на голову, чтобы окончательно взбодриться, подмигнул ошарашенному Тэхёну: — Не в духе, говоришь, наш властитель? Требует, говоришь? Тэхён кивнул. — Никогда его таким раздражённым не видел. Он меч взял и прямо в тронном зале с хваранами тренировку устроил. Очевидно, злость так сгоняет. А ещё велел к твоему приходу собрать всех дворцовых омег и принести священную «Силлу». Не знаю, что он задумал, но лично мне очень страшно. А вдруг он из-за твоего побега нас всех заставит её трогать? Лично я не очень хочу быть проклятым до конца дней. Чимин на это лишь закатил глаза. Суеверие этих древних человеков его начинало раздражать, особенно теперь, когда он точно знал, что никакой подобной силой данная игрушка не обладает. — Не сцы, Тэхёна, ща всё разрулим. А пока найди-ка мне самый лучший наряд, да посексуальнее, и ебальник мне наштукатурь так, чтобы у тирана этого доморощенного все негативные мысли в член стекли. Лучшая защита — это нападение, мой друг. Но прежде пожрать чё-нить раздобудь, а то ливер внутри насыщения просит. — Но ведь император ждёт, — замялся Тэхён. — Как бы его долгое ожидание хуже не сделало. — Подождёт, никуда не денется, — фыркнул Пак. — Разборки разборками, а обед по расписанию. Если и получать пизды, то хоть не на голодный желудок. *** Император Мин с самой ночи был дико зол и готов убить любого на своём пути. И если ещё вчера он был готов простить своей дичке все его выходки, включая побег и то, что тот опоил его снотворным, только за то, что тот, пусть хоть и был под градусом, но всё же захотел зачать наследника, а соответственно, наконец, отдаться ему со всеми втекающими и вытекающими. То сейчас Юнги хотелось взять и свернуть ему шею, а лучше сначала отлупить хорошенько, а уж потом свернуть шею — не сильно так, на пол-оборота, чтоб не на смерть, всё же ненормальная любовь к своему странному истинному никуда не делась. А всё почему? А всё потому, что в самый ответственный момент, когда великий император уже собирался вытрахать из пьяненького Чимина всю душу, так, чтобы он скулил от экстаза и просил ещё, их жаришку прервал стук в покои, и взволнованный голос одного из слуг запричитал, что это очень важно и не требует отлагательств. Как бы Мину ни хотелось послать всё к дьяволу и продолжить наслаждаться прекрасным юным телом, так сладко стонущим под его поцелуями, но он всё же император и игнорировать такие вещи попросту не мог. Злой, как шакал, что ему не дали закончить и кончить, он вышел за дверь, где ему незамедлительно было вручено донесение от анонимного доброжелателя, где черным по белому — вернее, корявым по грязному листу — было написано, что императорский омега Пак Чимин является вражеским шпионом и покидал дворец для того, чтобы встретиться со своим подельником и любовником в одном лице. О чём свидетельствуют «неравнодушные граждане», видевшие их в одной из питейных на краю города, прилюдно лобызающихся и грязно обзывающих нынешнего императора. Юнги не хотел в это верить. Ну всё же он не совсем кретин, чтобы доверять всяким там анонимкам. Поэтому, естественно, он отправил одного из своих доверенных хваранов всё выяснить, а сам вернулся в покои, где к тому времени любовь всей его жизни уже храпел на любовном ложе, раскинувшись звёздочкой и воняя сивушным феромоном на всё помещение, не забыв изгваздать своей смазкой всю кровать. А вот Юнги теперь было не до сна, как, впрочем, и не до секса. Он всё крутил и перекручивал в памяти всё, что знал о Чимине, и выводы, к которым пришёл, складывались совсем не в пользу омеги. Парень хоть и без сомнения его истинный, но всё же из другой страны, где его вполне могли завербовать враги. Мало того, он всё время талдычит о своей огромной любви к нему, к императору, а прикасаться к себе не даёт — за исключением этой ночи, конечно. Что ж это за любовь тогда такая? И вообще, всё его поведение безумно странное. В этих размышлениях Мин просидел до самого утра, пока не прибыло новое послание от доверенного лица, в котором практически все слова доносчика подтвердились. Все свидетели, как один, твердили одно и то же: Пак Чимин целовался с другим мужиком в той таверне, откуда его принесли вечером, и проклинал императора до пятого колена. Сердце Юнги разбилось в тот же момент, похоронив под осколками надежду на любовь и семейное благополучие со своим истинным. Злобная гадюка судьба. Чтоб её! Пару раз глубоко вдохнув и пересилив накатившее желание разбудить Пака и потребовать объяснений, а затем прибить, принял решение, что всё же он, великий и мудрый император, не может действовать необдуманно. Тем более, что Чимин — его истинный и должен родить наследника для короны, просто обязан по всем правилам дворцового устава. Поэтому он прилюдно объявит о том, что омега впал в немилость и после зачатия будет сослан в дальнюю провинцию под строгое наблюдение королевской свиты. И он уже прям хорошо настроился на гневную пламенную речь, но, увидев, как его омега вплыл в тронный зал, буквально сияя всем своим эстетически-превосходным великолепием, покорно склонив голову, и изредка стреляя влюблёнными, невинными глазками в его сторону, вся его решимость, скуля и поджавши хвост, смотала в глубины сознания, выпуская наружу неадекватную щенячью влюблённость в этого парня. — О, великий император! Мой слуга сказал, что вы гневаетесь на меня. Почему? Или наша, полная страсти, ночь вас не удовлетворила? Если это так, то мы можем вернуться в наши покои и продолжить делать наследника. Или вы гневаетесь на моё необдуманное решение покинуть дворец для прогулки? Простите меня, я не знал, что это запрещено. Но вы ведь простите это маленькое прегрешение своему дикому яблочку, — сладко запел он, а находящиеся в зале омеги стали недоумённо перешёптываться. Нет, они, конечно, привыкли, что омега императора странный, но чтобы вот так, прилюдно озвучивать столь интимные вещи — это явно переходило все дозволенные рамки. А Юнги и вовсе выпал в осадок, от того, что лепетал этот неверный, ведь никакой страстной ночи не было. Или он был настолько пьян, что ничего не помнил, и всё это какая-то игра? И вообще, с чего вдруг такая покорность? А где непонятные скверные словечки и уже привычная грубость? Он только и мог, что открывать и закрывать рот, задыхаясь от возмущения. На помощь императору пришёл начальник стражи и правая рука — Ким Намджун, видя, что его правитель не может произнести ни слова, и опять, как невменяемый, залипает на этого хитрого омегу. — Вы обвиняетесь в измене императору и заговору против короны, Пак Чимин, — грозно зарычал он. — Это уже доказано. Вас видели в непристойном положении с другим альфой, где, помимо любовных лобызаний, вы поносили честное имя нашего императора. А значит, сразу после зачатия наследника, вы будете сосланы в дальние провинции, где родите, а после вас казнят. Также сейчас вас подвергнут процедуре прикосновения к священной «Силле» — в назидание другим. Если вам есть что сказать в своё оправдание, то говорите. Но знайте: решение императора это не изменит. Омеги загудели и стали перешёптываться. Чонгук, сидевший по правую руку брата, тяжело вздохнул. Его нежная душа не выносила, когда кого-то наказывали, но, похоже, иногда это было необходимо. Тэхён же побледнел и чуть не потерял сознание от таких новостей. Кажется, его теперь тоже сошлют, и он больше не увидит своего принца. — Чего, блядь? Вы чего, поохуевали тут все? Какое нахуй предательство? Чимин, конечно, всегда понимал, что он совсем не подарок. Мало того, что вор, так ещё и прибухнуть любит, прошмандовок разных пощупать, лексикон у него хромает на обе ноги, но подлым он никогда не был. Да и что он, на голову ёбнутый, чтобы в своём шатком положении попаданца из другого мира подобную хуйню вытворять? Какая-то сука вшивая его подставила, а эти олухи чосонские тупо повелись на этот развод. Он, как и все в мире, понимает, что политика — дело тонкое, замешанная на чужом грязном белье, сплетнях и интригах, но он себя в эту помойку затащить не позволит. — А доказательства где? И вообще, Мин Юнги, кого хуя ты молчишь? Ночью, значит, распинался, какой я весь охуенно-волшебный. Звёздочки с неба обещал, если я тебе свой зад подставлю, а теперь без суда и следствия в ссылку — говно топтать? Хуй вам, педрилки картонные! Сначала уёбка этого приведите, с которым я якобы в дёсны долбился, чтобы в зенки его позорные посмотреть и яйца вместе с языком поганым вырвать за пиздеж. Я — Пак Чимин, честный вор. Может, омега из меня, как из говна пуля, но я не предатель, — ткнув пальчиком в сторону Намджуна, он продолжил возмущаться: — Ты, громила, если пиздишь, что доказал всё, я хочу увидеть эти доказательства. А если нет доказухи, то всё это трёп и провокация. Требую, блядь, честного расследования. Так что, нечего предъявить? Тогда я съёбываю отсюда к себе. Найдёте доказательства — тогда приходите и ссылайте хоть на Мадагаскар. Ишь, взяли моду, геюги древнежопые, раз иностранец, так сразу шпион. Да кому ваша эта корона сдалась?! Только геморрой на задницу. И да, проклят «Силлой», говоришь, буду, Пинкертон сраный? Да на хую я её вертел! Если память не отшибло, то, как помнишь, я уже её не раз трогал, и, как видишь, на атомы не разложился. Туфта это ваше проклятие, придуманное, чтобы глупых омежек в узде держать! — он так разошёлся, что многие окружающие только и успевали, что рты раскрывать, включая начальника стражи, от непереводимости подобной речи. Но, что омега сильно гневается — было ясно каждому. У этого парня, оказывается, совершенно стопор отсутствует, если его выбесить. Только Юнги слушал это и ещё больше расплывался в умилении. Всё же привычный Чимин нравился ему гораздо больше, чем тот, что пятью минутами ранее. Да и язык этот странный он уже почти выучил, некоторые словечки даже использовал, особенно когда ругался на нерасторопных слуг, которые теперь хорошо усвоили, что все они «пидоры», «шмары» и «геюги». Так что он прекрасно понял: его истинный так свою честь защищает. Может, и правда не виноват? — Хватит, Чимин! — наконец, взяв себя в руки, рявкнул он, усиливая доминантный феромон так, что все заткнулись и склонились в поклоне ещё ниже. Затем он подозвал начальника стражи ближе: — Намджун, сделай, как он просит. Приведите сюда того альфу, что задержали как шпиона и любовника королевского омеги. Пусть он снова подтвердит всё, что сказал. Остальных прошу удалиться. Окончательное решение по этому делу я озвучу позже. — Очная ставка? Заебись, — фыркнул Чимин. — Готовься, император, отсасывать и зализывать прощение, — на что Юнги лишь усмехнулся про себя. Да он готов хоть двадцать четыре часа в сутки стоять на коленях перед этим парнем, лишь бы тот действительно оказался невиновен. Через полчаса в тронный зал и правда приволокли какого-то мужика с разбитой рожей, видимо, стража заебись его допросила, и Чимин даже на секунду усомнился, что сможет доказать свою невиновность, раз этот мудило даже под пытками не раскололся. Но другого выхода у него не было. Никто не может безнаказанно обвинить его в том, чего он не делал. — Так, говоришь, ты мой любовник? — Пак присел возле бедолаги и по-зековски сплюнул на пол через щель меж зубов, включив тем самым самого отбитого гопника на районе. Благо в приюте вырос и, как базарить правильно со всякими кончеными, знает. — Ну и как оно: охуенный я в постели? Альфа поднял на Чимина взгляд и тут же опустил его, прошамкав тихое: — Да. Лучше бы он этого не говорил. — Да, блядь? Ах ты, падла! — Чимин схватил его за волосы и приложил несколько раз об пол лицом. А затем, схватив за промежность, с силой сжал, видя, как у мужика полезли глаза из орбит от боли, так что даже охрана вздрогнула и машинально похваталась за свои палочки-пихалочки, скрытые под одеждой. — Да я твои яйца на омлет пущу, урод! Отвечай, гнида, кто тебе велел меня подставить, иначе всех твоих нерождённых детишек повыдавливаю через нос и сожрать заставлю, — и сжал руку ещё сильнее. Парень зашёлся от боли, заекотав несвойственным ему фальцетом: — Я не знаю, кто он. В маске был. Подошёл в питейной, денег предложил всем, если мы омегу короля оклевещем. Ещё и пригрозил, что семьи наши уничтожит, если не согласимся. Но одно знаю: это кто-то важный из дворца — слишком ручки холёные и тяжёлого труда не знающие, а ещё голос такой противный, как у омег бывает, и от которого мурашки по коже. Такому человеку отказать — себе дороже выйдет. Пощадите, господин! Не надо детишек через нос. — Что и требовалось доказать, — Чимин отпустил хозяйство продажного ублюдка, поднялся, манерно расправив полы своего ханбока, и обиженно посмотрел на своего истинного. — Хуёво твоя стража работает, Юни. Поменял бы ты их на кого-то более профессионального. В общем, разбирайтесь теперь тут сами, а я пошёл. — Гордо расправив плечи, направился на выход, но у дверей притормозил и, обернувшись, ядовито выдал: — Дурак ты, император. Не подходи ко мне в ближайшее время. Ты отлучён от моего прекрасного зада на неопределённый срок. Я очень-очень в тебе разочарован. — Но, яблочко моё дикое, я же… — Юнги виновато смотрел на явно злого и расстроенного омегу, не находя себе оправдания. Он и правда сильно поторопился с выводами и обидел того, кого так долго добивался. Прав был шаман: завоёвывать сердце этого парня было и так нелегко, а теперь станет в сто крат тяжелее. — Хуяблочко! На хуй сходи, император Мин, — выплюнул вор и, хлопнув дверью, всё же ушёл, оставив после себя лишь прогорклый обидой сивушный аромат текилы.