Дичка

***

— Вот же крыса, гниль, шелупонь подзаборная, перхоть подзалупная. — Чимин в ярости метался по покоям императора, норовя что-нибудь разбить, но благо Тэхён успевал перехватывать особо ценные вещи, водружая их на место. — Чимина, может, ты успокоишься и перестанешь так громко орать. Не дай бог, император услышит, как ты его называешь, и тогда нас точно сошлют в дальнюю провинцию. А там холодно, голодно и волки по ночам бродят. — Кима невольно передёрнуло от одной мысли о ссылке, где помимо всего вышеперечисленного ещё не будет его любимого принца. Он не хотел в ссылку. У него только жизнь стала налаживаться. Ещё буквально пару свиданий, и они точно поцелуются, а может, и до большего чего дойдёт. Чимин же хватал очередную вазу, которая через лет пятьсот так станет настолько дорогой, что кучка миллионеров будет драться за неё на «Сотбис», и швырнул в стену так, что та разлетелась на множество маленьких осколков, предотвратив тем самым, так сказать, будущую драку нуворишей. — А я и не про него, Тэхёна. Для этого императоришки у меня заготовлены другие грязные словечки. Например, такие как: трепло, пиздабол, бесогон, козёл, в конце концов. Нет, ну ты посмотри, каков истинный? Сослать он решил меня, значит, беременного в какие-то трущобы без суда и следствия. Я ему тут, значит, всей душой жопу решил подставить, спиногрызов нарожать. Да я почти влюбился в него, ёбаный свет, а он вот так со мной, да! Ни я, ни моя жопа видеть его не желаем, — Чимин, конечно, немного лукавил. Втрескался он в этого красивого мужика по самые колокольчики, хоть и был поглощён сейчас своей горькой обидой. Да, собственно, именно поэтому так и бесился. И именно поэтому сейчас он Юнги видеть не хотел. Обидно же, когда у тебя чувства вдруг нарисовались, а тебя чуть через хуй не кинули, обвинив во всех тяжких. Вот только жопе, предательнице, было срать на эту самую обиду. Чертова течка набирала свои обороты, и теперь попец подтекал и зудел в разы сильнее. Ещё и живот прихватывало, словно он горохового супа обожрался. Но самое главное — дико хотелось трахаться, словно он и не человек вовсе, а похотливая крольчиха. Ебаные омежьи инстинкты. Надо ж было так вляпаться во всё это. — Тогда на кого ты так сильно ругаешься? — Тэхён пригнулся, уворачиваясь от очередной вазы, летящей в стену. — Так на пидора того, что меня подставить решил. Узнаю — кто, все зубы пересчитаю, язык гнилой отрежу и в зад затолкаю подлюке. Ты, кстати, не в курсе — это кто такой бессмертный на моё место метит? То чмо облезлое, что хахалем моим представился, сказал, что это точно кто-то из дворцовых омег был. Ебальник только не видел, но зато голос писклявый слышал. — Ну, много вариантов вообще-то, — задумался Ким, отбирая из рук вора какой-то очень нужный свиток с приказами, который тот явно собирался изорвать в клочья. — Может, из наложников кто или из придворных омег. Есть у меня одно подозрение, но пока нет доказательств — озвучить вслух не могу, кто это. Но могу сказать точно: если это тот, на кого я думаю, и его план удался бы, и он бы стал мужем императора, то всем нам, как ты выражаешься, пришёл бы полный пиздец. — А разве императоры ваши не только на истинных женятся? — Чимин даже метаться по покоям перестал, с любопытством уставившись на своего друга и слугу по совместительству. — Так-то оно так, — хмыкнул Тэхён. — Но лазейки ведь всегда найти можно. Например: если истинный умер или изменил, или вообще не появился никогда. Тогда, в принципе, любой свободный омега может претендовать на брак с императором. Правда, наследниками дети, от него рождённые, не станут, а власть после смерти императора перейдёт совету, и они решат, кто станет новым правителем. Так-то. Но это в теории, на практике же такое редко бывает. Я только один такой случай в нашей истории помню — с пра-пра-пра-прадедом императора Мина. Его истинный умер при родах, и он женился на одном из придворных омег. — Ну, видимо, Тэхёна, не один ты за эту историю шаришь, — вор понемногу стал успокаиваться, чувствуя, как снова внизу живота болезненно потянуло, а очередная порция смазки хлюпнула в красных «кляйнах». Затычку какую-нибудь придумать бы и подрочить не помешало бы то же. А для этого надо Тэхёна побыстрее сплавить. — Ты бы это… сгонял, пошуршал по дворцовым углам, сплетни там послушал. За крысой этой последил, которая моего мужика решила себе прихапать. Юнги, конечно, косяковая душа, и я на него дико обижен, но отдавать его какой-то шалашовке точно не собираюсь, раз уж мне тут почти год тусить придётся. Этот альфач — мой, а кто позарится — без члена останется. — Хорошо, я всё выясню, — кивнул Ким. — Только можно маленькую просьбу? — внезапно засмущался он. — Валяй, ток быстро. У меня тут срочные делишки нарисовались лично-интимного характера, — Чимин стал развязывать на себе ханбок. Одежда дико мешала, и казалось, что от трения ткани о кожу похоть в организме только увеличивалась. Потрогать себя уже хотелось до нетерпения. А тут ещё этот малохольный со своими просьбами. — Можешь рассказать, как… ну это… соблазнить принца… так, чтобы он… Ну, ты понял… Не могу я больше терпеть. Спать не могу… И сны эти непристойные ещё с моим Гуки снятся. — Созрел, значит, геюга недоделанный, — ухмыльнулся Чимин, выталкивая Кима за дверь. — Ладно, как только выяснишь всё про крысятину эту, будет тебе профессиональный урок пикапа и правильного разложения желаемого тела на разных плоскостях и поверхностях. Как только за слугой закрылась дверь, Чимин наконец сбросил остатки одежды и с превеликим наслаждением приступил к тому, что в простонародье зовут рукоблудием. Будь она неладна, эта ебучая течка.

***

Юнги чувствовал себя отвратительно. Он был зол, растерян и даже слегка напуган. И дело было не только в том, что он сильно облажался перед своим истинным и теперь не знал, как ему вымолить прощение. Чимин хоть и странный, но гордость у него явно имелась. И даже не в том, что в его дворце кто-то посмел плести интриги против его омеги, а значит — и против него самого. Кто такой отчаянный, что посмел его, великого императора, водить за нос, ещё предстоит выяснить. Такое он может простить только своей дичке. Всех же причастных к этой истории будет ждать жестокое наказание. А дело в том, что он чувствовал, как его омеге сейчас было плохо. Плохо без него. Чимин совершенно точно нуждался и в нём, и в его члене, судя по заполнившему полдворца сивушному аромату и непроходящему жалобному скулёжу из его собственных покоев. Омега окопался именно в них, видимо, нуждаясь в гранатовом феромоне своего альфы. И Мин честно хотел помочь ему, да и просто — хотел, вот только парень был неприступен, как гора Халласан в сезон дождей. Как только Юнги делал попытку попасть в свою комнату — получал жёсткий отпор в виде обидных грязных словечек. «Съеби в туман, император Мин. Иди трахай своих доносчиков и марамоек, что так и норовят запрыгнуть на твой член», или «Еби себя сам, котяра паршивый, и рожай тоже сам. Жопа и у тебя есть». Ну и коронный-похоронный, уничтоживший, казалось бы, последнюю надежду на совместно проведенную течку: «Ненавижу тебя, сволочь. И Чосон ваш пидорский тоже ненавижу». И, конечно же, всё это сопровождалось прилётом очередной вазы в дверь. Юнги даже пришлось выпроводить всю прислугу и охрану подальше, чтобы они не слушали все эти унизительные высказывания в адрес их императора. Но попыток всё равно не бросал, оставаясь у покоев своего возлюбленного, как преданный пёс, вымаливая прощения и по-мазохистски вдыхая пьянящий, но такой желанный аромат, чувствуя, как неизбежно просыпается собственный гон, спровоцированный течкой истинного. Вся эта вакханалия продолжалась почти до утра, а затем внезапно в комнате стало тихо, словно парень уснул, совершенно вымотанный своей истерикой и течкой. Юнги, на свой страх и риск, решился войти. Чимин, абсолютно обнажённый и весь уляпанный смазкой, скрутился на кровати в позу эмбриона и, казалось, действительно спал. Но как только император подошёл ближе, то понял, что это не так. Омега тяжело дышал, а его прекрасные затуманенные глаза были полны слёз и отчаяния. Но он хотя бы больше не ругался, видимо, совершенно обессилив, и это уже радовало. Он только устало шептал пересохшими губами, потираясь о простыню. Которая точно не приносила ни разрядки, ни облегчения: — Я не могу больше терпеть этот зуд и боль. Я устал от них. Мне кажется, я умираю, Юнги-я. Помоги мне, ааа! Сделай с этим что-нибудь, прошу тебя. Позови того деда-лекаря, наверняка у него есть какое-нибудь отвратное снадобье от всего этого. Юнги осторожно присел на край кровати и нежно погладил своего дикого истинного по взмокшей от слёз щеке. — Сладость моя, я знаю способ намного лучше и приятнее. Только позволь мне. Вообще-то, Мин мог и не возиться так долго со столь проблемным омегой. Мог взять его без его на то согласия, ведь он император и беспрекословное подчинение ему для каждого в этом дворце было свято. И, собственно, именно так он и планировал сделать ещё в первый день их встречи, но со временем и особенно после вчерашних событий, понял, что не сможет так поступить. С кем угодно, но только не с ним. Да, их связь была какой-то неправильной и местами сюрреалистичной, словно две, совершенно несовместимые вещи пытались найти что-то, что могло связать их вместе, как сахар и перец, но от этого и становилось более заманчивым. Юнги влюбился, как подросток, и хотел такого же ответного чувства от Пака, хоть и понимал, что, скорее всего, этот хитрый мальчишка речами о великой к нему любви просто сохранял себе жизнь. Но он будет сильно стараться, чтобы изменить это, и начнёт с малого. С доверия, которое он так нелепо пошатнул. — Ага, щас! Опять будешь пытаться проткнуть мою шею своими клычищами и запихивать свой безразмерный член в мой девственный зад. Ну уж нет, увольте, лучше сдохнуть. Я не могу терпеть боль, понимаешь? Юнги вздохнул и, уже не боясь, подтащил измождённое тело к себе, запечатлев на желанных пухлых губах лёгкий чмок. — Ну почему же сразу протыкать и пихать? Есть и другие приятные способы унять твою боль. Просто позволь мне это сделать. Ты, главное, расслабься и доверься мне. Хорошо, мой сладкий? Чимин и рад бы вырваться и уйти от этих прикосновений. Ведь он по-прежнему не считал себя геем, хоть и был слегка (по самые уши) влюблён в этого мужчину, вот только тело считало по-другому. Яркий гранатовый аромат, которым теперь наполнилось пространство с приходом Мина, кружил голову, забираясь под кожу и отключая функции мозга, отвечающие за адекватность, но самое главное — приносил капельку облегчения. Он жадно вдыхал его с чужой одежды и никак не мог насытиться. — Ага, я уже доверился, и ты меня чуть в ссылку не отправил, ещё и убить грозился. Разве после этого я могу тебе доверять? Наебёшь — сто пудово. — Рот говорил одно, а тело уже поддавалось на ласку; притираясь посильнее к чужой руке, всё ещё гладящей его по щеке. — Я миллион раз в этом раскаялся и миллион раз попрошу у тебя за это прощения. Обещаю, что больше никогда не причиню тебе боли, ни душевной, ни физической, моё дикое яблочко Чимини. Поверь мне, один последний раз, — Юнги видел, как парень реагирует на его прикосновения, но одновременно видел во взгляде сомнение. Он старался говорить, как можно более убедительно, ведь и на самом деле не врал. — Ну так что, позволишь мне помочь тебе? — Ладно, — Чимин всё же сдался. Да и как не сдаться, когда тебя уже колотит от желания, как конченую шалаву с последней стадией нимфомании. — Но если ты обманешь и сделаешь мне больно, мой косячный император, я откушу тебе член. Клянусь, что сделаю это. Понял? — Обещаю, тебе понравится, — хохотнул Юнги и резким движением перевернул омегу на живот, поставив его в коленно-локтевую позицию, повыше задрав округлый зад и раздвинув упругие половинки, с вожделением наблюдая, как по красивым бёдрам стекает сивушная смазка. Он наклонился и на пробу лизнул липкую кожу. На удивление, смазка оказалась сладкой и немного терпкой, как слегка перебродившее вино. Вкусно и пьяно. — Э-э-э! Ты чегой-то удумал? — Чимин дёрнулся, стараясь уйти от неожиданного прикосновения, но руки императора плотно зафиксировали его ягодицы, а чужой тёплый, слегка шершавый язык широким мазком прошёлся теперь прямо по расщелине. Нет, он, конечно, знал, что такое римминг, но на деле никогда его не применял, брезговал, и тем более никто никогда не опробовал подобную ласку на его собственной заднице. А сейчас прямо вот так, с ходу и без предупреждения. Но черт побери — это хоть и пиздец как стыдно, но в то же время ебать как, оказывается, приятно. У него даже яйца поджались от удовольствия, а из горла вырвался только свистящий непонятный писк, когда Юнги повторил движение языка по анусу. — Твою мать! Твою мать! Твою мать! — возбуждение начало настолько сильно бить по сознанию, что задница сама по себе оттопырилась, а изо рта всё же полилось то ли возмущение, то ли абсолютное восхищение происходящим, когда наглый язык Мина вторгся в самое святое и запретное. И теперь это возбуждение было не болезненным, как все предыдущие сутки, а расслабляющим и жаждущим продолжения. — Блядь, Юнги-я, у тебя всё такое длинное? Боже, боже, только не останавливайся. Это охуеть, как… Ооооо!!! Даааа!!! Дааа, блядь! Я всё же чёртов педик! Как же хорошо, сука! Честно говоря, за всей своей стонательной тирадой он и не заметил, как язык заменили длинные пальцы, и понял это только тогда, когда, не удержавшись, Мин слегка прикусил его за загривок, а потом медленно зализал укус. И опять Чимину ни капельки не было больно. Он сам пытался насадиться на пальцы, так, чтобы те вошли поглубже и затронули простату, от прикосновения к которой его гетеросексуальная крыша съехала окончательно, сложив в огромный клетчатый баул всю черепицу и показав фак на прощание. И императоришка этот ещё и маслица в огонь страсти подливает, нашёптывая на ухо всякие непристойности: — Сладкий мой мальчик. Дикое моё яблочко, самый вкусный, самый красивый и только мой. Любому сердце вырву за тебя. Люблю, хочу, никому не отдам. Похоже, у Пак Чимина ещё и кинк на комплименты обнаружился. Он так отчаянно жаждал большего после всех этих нашёптываний, с которым Мин, как и обещал, не торопился, что хотелось обматерить этого затупка по маме и по папе. Ну да, он где-то на периферии сознания помнил, что не хотел никого пускать в свой любимый непорочный зад, но это ж когда было-то? Ещё до того, как узнал, насколько хорошо бывает, когда там тебе простату пальчиками массируют. А значит, и членом полюбасу лучше будет. И зуд ещё этот непроходящий до конца уже угомонить хотелось. В общем, поплыл наш воришка по радужному мосту в мир гейских удовольствий и кинков. — Да хорош сиськи мять! Трахни уже меня, великий, твою мать, император. Не видишь, сам же напрашиваюсь. Или писька завяла? Давай уже, жеребец, засади мне по самые кокушки. Если у Чимина кинк на комплименты, то у императора Мина — на совершенно грязный рот этого парня. Все эти непристойные словечки дико возбуждали. Короче — его сорвало. Нет, сначала он одежонку-то с себя императорскую содрал, а уж потом и сам сорвался, как бешеный пёс с цепи. Да так, что паковские стоны и матерные мольбы — сильнее и глубже — слышали, похоже, весь Чосон и ещё парочка соседних государств. Ну и напоследок Юнги, не сдержавшись, всё же цапнул своего истинного за шею, вонзая клыки прямо в феромонную артерию. Метке всё же быть. — В рот мне потные ноги, больно же! — Чимин недовольно дёрнулся, но уже через секунду застонал от резкой сладкой эйфории, распространяющейся по всему организму и пропитывающей его поры гранатовым феромоном альфы. А дальше мир всё же взорвался самым ярким за всю сознательную жизнь оргазмом вора и распирающим узлом императора, зарождая внутри омеги маленькую жизнь. Сегодня Пак Чимин — вор из Кореи — любящий текилу, женские сиськи и пиздить всё, что плохо лежит, окончательно переродился в Пак Чимина — истинного омегу великого императора Мина. Да здравствует великий бог Ту Эр Шен, покровитель нетрадиционной любви, и его дальний родственничек шаман Хосок! Чтобы их обоих черти драли, геюг сраных!