Горное сердце.

Ночь была беспокойной. Гамлет сидел, опершись спиной о перила, и не переставая курил, глядя на тусклый свет в комнате. Каждые два часа Ануш вставала, склонялась над кроваткой, брала на руки малыша и напевала до боли знакомые колыбельные: Баю-бай, баю-бай, Сон, приди, дитя родное, Сон, приди, мой сладкий сын, Пусть хранит тебя Господь. Сон за горами идёт, С ветром тихим он плывёт, Сон, приди, мой милый, спи, Мама рядом — охраняет. Звёзды ярки, месяц добр, Сон несут к твоим глазам, Сон, приди, мой милый, спи, Песнь твою я тихо спою. Казалось, Ануш повзрослела и стала другой. Дело было не в фигуре — в глазах отражался океан боли. Осознавать, что он и есть источник этой боли, было невыносимо. Это давило, заставляло проклинать тот миг, когда он не обнял, не прижал, а позволил уйти. Он столько дней страдал, жалея себя, ни разу не задумавшись, каково было Ануш — одной, вдали от дома. Глаза застилали эгоизм и ярость. Всё то, что он годами презирал, теперь жило в нём самом. Сложно было принять, что женщина, подарившая ему жизнь, в одно мгновение разрушила его дом. Первая женщина, что знакомит нас с миром, — важна. От неё зависит, каким мы станем, как будем любить и прощать. Годами Гамлет добивался расположения Ануш, и даже когда получил её любовь, не сумел принять её по-настоящему. «Старайся, чтобы заслужить» — так звучал его внутренний закон, впитанный с детства. Мать лишь изредка гладила его по голове — и то для того, чтобы вырвать с корнем память об Ануш. Он вырос с установкой: «меня невозможно любить». Он — сильный, старший, единственный. Для матери он был не сыном, а символом власти. Отец ковал металл в кузнице, мать — его судьбу дома. Последний удар молота — и раскалённое железо погружается в воду, шипит, бурлит… Так и мать сломала Гамлета своей последней выходкой. Теперь он чувствовал себя грудой ненужного металла — холодного, тяжёлого, бесполезного. Но маленький тусклый свет в окне грел сердце, давая хрупкую надежду жить дальше. Ануш всю ночь не могла уснуть. Мучили послеродовые схватки, матка сокращалась, боль усиливалась при каждом кормлении. Она дышала глубже, старалась успокоиться — и на короткое мгновение казалось, боль отступала. Армине заранее привезла всё необходимое, расспросив старших женщин. Она заваривала травы: малиновые листья — для восстановления, душицу и мелиссу — для тепла и покоя, смородину и крапиву — для силы и крови. Такой чай пили небольшими глотками несколько дней после родов. Он был не просто лекарством, а символом заботы и возвращения гармонии после великого труда рождения. Малыш всю ночь спал беспокойно, покрикивая — молока почти не было. Несколько капель молозива не насыщали маленького богатыря. Нвер вышел во двор с вёдрами воды. Увидев Гамлета, сидящего у ворот, сказал: — Ты так и будешь здесь сидеть? Уже утро! — Мне некуда идти. Моя жизнь здесь, — ответил Гамлет. — Но если я мешаю Ануш, посижу за воротами. — Возьми ключи, поспи в машине, — предложил Нвер. — Может, я понесу воду? — спросил Гамлет. — Будь добр, — кивнул Нвер. — Твой сын запачкал все пелёнки! — Спасибо, — тихо сказал Гамлет, забирая вёдра. — Я знаю, ты сделал бы даже больше, — хлопнул его по плечу Нвер. Гамлет пошёл к колонке. Первые лучи солнца пробивались сквозь горы. Всё вокруг дышало утренней мглой и тишиной. Он смутно помнил дорогу, но ноги сами вели его. Проходя мимо домов, он вспоминал: как в детстве приезжал сюда с дядей, как мать нехотя отпускала его, как отец молча собирал сумку. Позже он уже не хотел ехать в эти края — они означали разлуку с Ануш. Ирония судьбы: теперь именно это место вновь их разделило. Только в этот раз здесь была она. Пока Гамлет таскал воду и заливал бак во дворе, Армине разрывалась между ребёнком и Ануш. Она готовила простую, но питательную кашу — ту самую, что давали роженицам. На печи тихо шкворчала сковорода. Армине всыпала муку, помешивая деревянной ложкой, пока белый порошок не стал золотым, как утреннее солнце над деревней. Масло шипело, таяло, наполняя дом запахом тепла. Немного сахара, капля воды — и каша была готова. Армине тихо заплакала — от судьбы, от боли, от осознания, что они обе теперь стали лицами одного чувства — материнской любви. Ануш смотрела на неё усталыми глазами, полными благодарности и нежности. Армине поставила тарелку на поднос и попросила поесть. Ануш взяла ложку, проглотила первый кусочек и, не выдержав, заплакала, обняв сестру. — Всё так плохо вышло, да? — прошептала она. — Нет… Очень вкусно. Как у мамы, — улыбнулась Ануш сквозь слёзы, целуя Армине в щёку. А за окном светало. Свет в окне становился всё ярче — таким же, как та тихая надежда, что теплилась в сердце Гамлета.

***

Выстирав все пеленки, Армине вышла во двор и, вылив грязную воду, посмотрела на зятя с презрением и, не выдержав, выпалила: — Какая твоя цель, Гамлет? — держа в руках пустой таз, закипала девушка. — Ты злишься, я понимаю, — ответил он. — Но я всё верну. Попробую. — Что именно ты собираешься возвращать? Забрать её, чтобы снова выслушивать упрёки матери? — Мама больше не помешает, отец выгнал её! — На выходные? Гамлет, кого вы обманываете, прекратите уже. — кидая презрительный взгляд, шипела Армине. — Армине, поехали, нам нужно забрать остаток вещей и вернуть ключи хозяину. — Невер! Я никуда не поеду, пока он здесь! — разозлилась Армине. — У нас нет времени на споры. Нужно торопиться. — А что если он отберёт ребёнка? Никогда не знаешь, чего ожидать от этой семейки. — Армине, хватит! Если бы они захотели забрать, он бы не поехал один. Ты и сама знаешь это, — разъярённо сказал Нвер. — Поехали, нам тоже нужно поговорить, — согласилась Армине. — А ты, Гамлет, если хоть волосу Ануш навредишь, я сожгу всю вашу семью, — пригрозила она, указывая пальцем, и вышла за ворота. Гамлет стоял на пороге дома, не решаясь войти. Оглядевшись, он заметил за домом наваленную кучу дров. Рядом валялся ржавый небольшой топорик — казалось, именно им колола дрова Ануш. Укладывая дрова ровными стопками у стены, он один за другим принялся рубить поленья так, чтобы они подходили по размеру к печке. Со спины послышался голос соседки: — Гамлет, это ты? — Тётя, это я, — мягко улыбнулся он. — Ты привёз этой бедняжке дров? Ей совсем тяжело без мужа; хоть она и скрывала положение, я сразу заметила — она беременна. Не выгоняйте её, пусть живёт. Она мне много помогает: воду носила, стирала, полола — не боится никакой работы. Дома холодно, всю зиму мерзла! Кто же так её обманул, что оставил с ребёнком? — жаловалась соседка. Гамлету было больно слышать о бедственном положении жены; он склонил голову и сказал: — Тётя, она моя... — Сынок, я понимаю: молодая семья. Какая жена выдержит загул мужа? Говорят, у тебя хорошая жена. Береги свою семью и ребёнка не бросай. — Вы не так поняли, тётя, — хотел было додать Гамлет, но в этот момент вмешалась сама Ануш. — Что вы не так поняли? — сказала она с обидой. — Что я, как нищенка, должна жить в вашей тени под вашим кровом? Но я каждый кусок хлеба отработала! — Доченька, — смягчилась соседка, — думай о ребёнке. Да и не моё это дело, простите... — она подавала банку с молоком, словно не в силах сдержать эмоций и поспешила разнести новость по остальным. Ануш взяла дрова и снова ударила по полену со всей силы. Щепки летели во все стороны, но недавние схватки давали о себе знать: голова кружилась, лицо было бледным. Гамлет выхватил топор и воскликнул: — Не вымещай злость на деревьях. Вот я — ударь меня, смелее! — Кем ты себя возомнил? — резко отрезала она. — Злость вымещать... Кто ты такой? Холод сильнее любви, Гамлет. Голод убивает все чувства. Мне нужно растопить печь, чтобы постирать бельё, приготовить какой-то суп, чтобы было молоко — он не перестаёт плакать. Его голод гораздо важнее всего остального. Поэтому отойди в сторону и не мешай. — Позволь мне, Ануш. Я сам сделаю это! — Не нужно. Я однажды уже поверила, что ты не такой, как все. Но ты ничем не отличаешься от других, — уколола она его словами. — Хорошо, я мерзавец. Ты мне не веришь! Прошу тебя, позволь мне быть рядом и помогать. Это и мой сын! — Это мой сын! Только мой! Твой сын будет с той невестой, которую ты оставил! — Какая невеста? Нет больше никакой невесты! — У вас, мужчин, всё так легко, Гамлет: сегодня есть невеста, завтра — нет. Я сама была такой невестой, которую бросили, а потом пришёл спаситель, герой! — с горечью хлопала в ладоши Ануш. — А потом что? Погоны твои какие? На одном плече — бывшая жена с ребёнком, на другом — невеста! — Что бы ты ни говорила, я всё понимаю и принимаю. Ануш, дело в том, что я не герой. Я человек, который тоже грешен. Я виноват, тысячу раз виноват. Прости меня, прости, что не был рядом, когда ты нуждалась, — дрожащим голосом говорил Гамлет. — Прости, что не остановил, прости, что поверил не тем людям. Ануш зашла в дом и пыталась растопить печь, но ничего не удавалось: поленья были слишком большие и никак не хотели входить. Она засовывала их, нервничая, занозила палец — от чего девушка вздохнула, но, не подавая виду, упорно продолжала. Малыш завизжал и начал плакать требовательно и жалобно. Ануш села рядом с печкой и заплакала в унисон с ребёнком от обиды и беспомощности. Гамлет рухнул на колени рядом, склонил голову ей на колени и тоже разрыдался. В комнате запахло болью: разбитое сердце кровоточило, лишь маленький малыш, как росток посреди выжженной пустыни, подавал голос и просил родителей очнуться и приступить к главной работе в жизни — родительству. Там, где есть дети, нет места затяжному горю и депрессии. Дети способны свести нас с ума, но одна их улыбка придаёт сил, наполняет энергией, и мы, подобно генератору, готовы делиться ею со всеми. Ануш, как любая мать, стряхнула слёзы, отодвинулась от Гамлета и тихо сказала: — Разожги печь и уходи. Не обязательно дышать мне в затылок, чтобы помогать. Девушка поднесла к себе разрывающегося младенца и тихо, шепотом, стала его успокаивать. — Выйди, мне нужно его покормить, — будто постороннему сказала Ануш. — Ануш... хорошо. Я зайду позже, — всё ещё не имея возможности взглянуть на сына, тихо ответил Гамлет. Стоя на крыльце, он тяжело вздохнул. В груди жгло — от мысли, сколько всего приходится переживать маленькому человеку, который мог бы расти у себя дома, в тёплой комнате. Он, как счастливый отец, должен был бы обнимать его, целовать крохотные пяточки, собрать друзей, устроить большой праздник, принимать поздравления. Смотреть, как мать купает первенца, кипятит воду, гладит пелёнки с двух сторон. Но всё это теперь казалось недосягаемой роскошью. Пнув ногой камень, Гамлет услышал за калиткой мужской голос: — Ану-у-у-уш! Открывай! — Это ещё кто такой? — нахмурив брови, подумал Гамлет. — Иду! Подожди, Самвел! — откликнулась Ануш. — Это кто? — спросил Гамлет. — Ты не задаёшь вопросов, иначе уходишь. Хотел печку топить — иди и топи, — отрезала Ануш, открывая калитку. Увидев парня, она расплылась в улыбке и обняла его. — Девочка, ты родила? — удивился односельчанин. — Родила. У меня сын. — Пусть растёт здоровым и не похожим на отца, — сказал Самвел. — На тебя, что ли, быть похожим? — язвительно ответил Гамлет. — Конечно, будет как отец! — Этот тоже приехал! А тебя, Гамлет, где носило всё это время? — Ты давно вырос, чтобы я перед тобой отчитывался, сын пастуха, — процедил Гамлет. — Самвел, не слушай его. Я рада тебя видеть! — сказала Ануш, принимая из его рук мясо и молоко. — Самвел, есть новости о маме и папе? — Не спрашивай, Ануш. Новости теперь у тебя. — Даже про меня не говорят, да? — грустно произнесла она. — Карен тоже больше не отвечает на письма. Сказал: «Нет у меня сестёр больше». — Ну вот, опять плачешь, — парень осторожно вытер ей слёзы. — Тебя я, значит, не смущаю, да? Не мешаю? — закипал Гамлет. — Подожди, Самвел, — Ануш завела парня в дом, а сама, схватив вилы, выгнала Гамлета за ворота. — Ты не молчун, Гамлет, твой язык слишком много болтает! Иди, свою невесту охраняй, а не парня ругай! Дурак! — Вон! Чтобы я тебя больше не видела! Гамлет остался за воротами — в одном тапке, в полном шоке и растерянности. Армине и Нвер всю дорогу до квартиры ехали молча. Воздух был натянут, как струна: будто оба боялись сказать хоть слово и отложили разговор «на потом». Первым нарушил тишину Нвер, когда подъехали к дому: — Я заеду на час, отвезу машину и вернусь за тобой. Заберём чемодан — и обратно к Ануш. Армине ничего не ответила. Лишь зло посмотрела и хлопнула дверью. — Что я опять сделал не так?! — выругался Нвер, отъезжая. Солнце палило нещадно, казалось, вот-вот испепелит всё вокруг. Женщины выносили на солнце подносы с фруктами — будущие зимние сладости. Рядом, во дворах, проветривались перьевые подушки и перины. Нвер торопился закончить дела и спрятаться в тень. Машину нужно было вычистить и вымыть — в кабине стояла жара, словно в бане. Пот стекал по телу в три ручья. Даже крепкому мужчине было тяжело выдержать такой день. Машина блестела, когда он передал её хозяевам. Получив сущие гроши, Нвер побрёл домой — выжатый, без сил и без настроения. Денег не хватало абсолютно ни на что. Завтра нужно было вернуть ключи от комнаты и думать, где жить дальше. Армине всё это время мыла и собирала комнату перед сдачей. Она тоже устала — от бедности, от неизвестности, от чувства, что жизнь сжалась до размеров старого мешка. Груз на плечах был, как гора: чем больше старались, тем сильнее затягивало болото. Нвер постучал в дверь. Армине молча открыла и впустила его. Воздух был густой от усталости и тишины — как перед бурей. Нвер сел на единственный стул и тяжело выдохнул: — Начинай. Скажи всё, что на душе, Армине. Я готов. — Что мне сказать, Нвер? Что теперь будет? — Я не знаю, — честно ответил он. — Единственное, что знаю — хочу помыться. — Проходи. Я принесла воды. Нвер прошёл вглубь комнаты, наклонился над тазиком, смывая с себя грязь и пыль. Армине тихо поливала его и шептала: — Зачем ты оставил их наедине? — А как ты думаешь, зачем? — спросил он, вставая в большой таз и поливая ноги. — Ты хочешь их помирить... Трудно нести такую ношу — к жене ещё и двоих на плечи. — Вот как, Армине? Даже так? — с иронией сказал Нвер, снимая остатки одежды и оставаясь перед ней нагим. — А что тогда? Что? — Не знаю... — отводя взгляд, прошептала она. — Ты всегда права, Армине. Всегда идёшь напрямик. А людям свойственно ошибаться, падать и вставать. По крайней мере, она теперь знает, что он думает и чувствует. — Зачем Ануш его чувства? Он предал семью! — Ты бы и меня судила по Айку. Ты всегда рубишь с плеча. А что будет со мной? — Что ты имеешь в виду? — спросила Армине, подавая полотенце. — Когда ты меня выкинешь или, наоборот, наконец заметишь. Я как чемодан без ручки. — При чём здесь мы? — удивилась она. — А когда настанет наш черёд, Армине? — спросил он, натягивая чистое бельё. — Ты до сих пор отводишь глаза, когда смотришь на меня. Почему? Ты ведь всё знаешь... Он подошёл к мешку: — Всё собрала? Пошли тогда. Спасать мир. Семьи. — Нвер... — тихо произнесла Армине, обнимая его со спины. — Прости. Ты прав. — Она поцеловала его в щёку, потом в скулу. Нвер повернулся к ней, посмотрел усталыми глазами и прошептал: — Я устал. Армине обняла парня изящными руками и притянула к себе для поцелуя, нежно касаясь его губ. Нвер всё ещё стоял неподвижно, боясь спугнуть девушку. Вдруг мешок упал, глухо зазвенела посуда. Армине потянулась к его рубашке и неуверенно стянула её с мужа. Заглянув в его глаза, полные сомнения и нежности, она вновь увлекла его в поцелуй — на этот раз, обвивая руками его шею. Нвер выронил мешок, освободив руки, и притянул Армине ближе. Он провёл губами от её рта к шее, оставляя дорожку поцелуев и едва касаясь кожи — по телу девушки пробежали мурашки. Армине смотрела прямо в его жгучие карие глаза, в которых пылал огонь любви — огонь, который, казалось, никто не в силах был погасить. Дыхание сбивалось при каждом прикосновении, поцелуи становились увереннее, и страсть полностью овладела ими. Нвер старался быть нежным и внимательным, ловя каждый взмах ресниц своей непокорной любимой. Подхватив Армине на руки, он осторожно отнёс её на кровать. Нвер наклонился ближе — и время будто остановилось. Через форточку дул лёгкий свежий ветер. В воздухе стоял аромат вечернего жасмина, смешанный с запахом недавно начавшегося дождя. Армине закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание касается губ, словно пространство между ними оживало. Он провёл рукой по её волосам, убирая прядь с лица. Прикосновение было бережным, как будто он боялся разрушить момент. В груди у неё поднялась волна тепла и возбуждения — не просто от близости, а от осознания: рядом человек, которому можно доверить и душу, и тело. — Не бойся, — тихо прошептал Нвер, и эти два слова задрожали в его голосе. Армине улыбнулась. Она коснулась его руки и переплела пальцы с его — просто, как будто так и должно было быть всегда. В этот момент им больше ничего не было нужно: ни слов, ни объяснений. Только дыхание, только любовь, только тихое чудо того, что они наконец принадлежат друг другу без остатка. Дождь постепенно усиливался, приглушая звуки их близости. Обессиленный и счастливый, Нвер обнимал хрупкие плечи возлюбленной, целуя её пылающие щеки. — Ты не можешь наесться? — смущённо спросила Армине. — Никогда. Мне всегда будет мало, — нахально улыбнулся Нвер и снова увлёк её в поцелуй. Для Нвера и Армине ночь была полна любви; для Ануш и Гамлета она была полна яростного огня. Моросил дождь. Гамлет стоял за воротами, промокший до нитки, — но разве его терпение не было визитной карточкой? Много лет он добивался благосклонности Ануш. Дождь не мог остановить молодого отца и мужа. Ануш поглядывала из окна: он стоял промокший, голодный и бессонный, улыбался ей — и это ещё сильнее злило её. — Посмотри на своего папу: он всё добьётся упрямством, — шептала она себе. — Посмотрим, на сколько тебя хватит, господин Гамлет. Думаешь, я пожалее тебя? — Она дергала шторы: «Замёрзни, пусть будет ещё хуже». Уложив ребёнка, Ануш принялась стирать бельё и готовить сытную кашу с куриным мясом и пшеницей. Поставив тарелку на стол, она собиралась ужинать, но тень на шторе мешала — несмотря на злость, Ануш открыла дверь и громко позвала Гамлета: — Ты умрёшь под моей дверью от переохлаждения? Пока не закончится дождь — можешь зайти. С Гамлета стекала вода, он снял обувь на пороге. Ануш кинула ему полотенце и сухую рубашку Нвера, затем молча отошла в сторону. — Я знал, ты меня пожалеешь. У тебя доброе сердце, — проговорил Гамлет. — Поэтому ты его растоптал! — резко ответила Ануш. — Не начинай мне про моё сердце. — Ануш, я всё ещё люблю тебя и никогда не переставал! — стал подходить Гамлет. — Не люби, я не хочу любви. У меня уже есть любовь, — она нежно посмотрела на малыша. — Ануш, можно я посмотрю? — жалобно попросил Гамлет. — Иди — сделай себе другую и смотри. Это мой сын! — отодвинула его Ануш. — Я сделаю: и братика ему, и сестричку, — бодро заявил Гамлет. — Нахал, — фыркнула Ануш. — Ты смотри мне в глаза и говоришь это? Гамлет схватил её за руку, притянул к себе и прошептал ей на ухо: — Но без тебя не получится. Только ты сделаешь это со мной снова, — его дыхание жгло шею. — Никогда больше этого не будет, — оттолкнула его Ануш, шипя. — У нас будет шестеро детей, вот увидишь! —, рисуя пальцем по столу, утверждал Гамлет. — Мечтать не вредно, — сухо ответила Ануш. На автомате она положила кашу и достала белый хлеб. — Ты же не ешь белый, лаваш закончился. — Какая мне разница, что ты ешь? — возмущалась Ануш . — Ничего, я так голодна, что съем хоть яд с твоих рук, — сказал тихо Гамлет — Бог говорит: накорми даже врага, Гамлет. Поэтому ешь и не радуйся слишком, — мудро заметила Ануш. — Я буду есть с грустью любимая , — лукаво сказал он. — Какая «любимая»? Я не вижу здесь твоей любимой! — рассердилась Ануш и стала оглядываться в поисках бутылочки. — Моя единственная любовь — всегда ты, — протянул Гамлет бутылочку. Ануш подошла, чтобы взять её, но почувствовала руки Гамлета на талии — в одно мгновение он прижал её к себе. — Отпусти, что ты себе позволяешь? — вскрикнула она и брыкалась. — Я очень люблю тебя, Ануш, — шептал Гамлет, всё ещё крепко её держа. — Если ты сейчас же не отпустишь меня, — с глазами, полными слёз, сказала она, — ты больше не переступишь порог этого дома. Гамлет разжал руки и, напуганный, посмотрел на жену, ощущая её страх и беспомощность. — Прости, я не хотел... я напугал тебя, — опустил голову он, ругая себя. — Можешь остаться, но больше никогда не подходи ко мне. Ты — отец этого ребёнка; если хочешь — будь отцом. Но он не игрушка. Хорошо подумай: готов ли ты? — твёрдо сказала Ануш. — Ануш, я очень хочу. Разве я могу не хотеть? — бледно ответил Гамлет. — Тогда ищи себе дом, — эти слова ударили его хуже пощечины. — Участвуй в его жизни. Я и так слишком часто склоняла голову из-за обычаев. Меня и так считали остатком... — Ануш не успела договорить: Гамлет ладонью прикрыл ей рот и продолжил. — Ты можешь говорить всё, что угодно — мне и про меня. Но не говори ничего про свою честь, — голос Ануш дрожал, но в глазах горело упрямство. — Что с того, что я не скажу? — она подняла взгляд, будто бросая вызов. — Уже завтра вся деревня будет говорить, что я — та, которую всегда возвращают и выгоняют, даже с животом. Готовься к самым грязным словам. Гамлет прошёлся по комнате, остановился у окна. За мутным стеклом по-прежнему лил дождь, барабаня по крыше. — Пусть говорят, — глухо произнёс он. — Я отрежу им языки один за другим! Ануш, мне всё равно. Про мою семью и не такое говорили. Мне совершенно всё равно! Она устало опустилась на стул, будто все силы ушли вместе со слезами. — Тогда до утра можешь спать здесь. — Я понял, Ануш. Как скажешь, — тихо ответил он, впервые покорно. Малыш в люльке зашевелился, негромко закряхтел, давая знать, что проснулся. Комната наполнилась тёплым звуком детского дыхания. Гамлет поднялся, не решаясь сделать шаг. Взгляд его встретился с взглядом Ануш. Она кивнула. Он подошёл к люльке, словно к святыне. Внутри — маленький свёрток, пара огромных карих глаз смотрит настороженно, с недоверием. — Сынок, ты не рад? — улыбнулся Гамлет сквозь комок в горле. — Я бы тоже был не рад. Мама сейчас придёт. Сынок, ты счастливчик — у тебя такая мама. У неё большое сердце... глубокое и чистое, как озеро Севан. Он осторожно, с какой-то почти детской неловкостью, подложил ладонь под головку ребёнка и, затаив дыхание, прижал к груди. Ануш стояла в дверях. Её сердце кольнуло — в этом мужчине, с растерянной улыбкой и мокрыми волосами, было столько тепла, что на миг она забыла обиды. Гамлет тихо шептал, покачивая малыша, будто разговаривал только с ним: — Я назвала его Азат, — произнесла Ануш, подойдя ближе. — Это значит — свободный. У него будет то, чего нет у меня. Свобода. — Красивое имя, — кивнул Гамлет. — Пусть будет Азат. Он поднял глаза, в которых смешались гордость и боль. — Гамлет, — сказала Ануш, — можешь сделать мне подарок? — Проси что хочешь. Ты уже подарила мне весь мир, — ответил он, целуя макушку сына. — Свободу. Подари мне свободу. Воздух в комнате стал тяжёлым. Пламя в керосиновой лампе колыхнулось, будто от ветра. — Что это значит? — тихо спросил он. — Ты хочешь забрать сына? — Ануш, ты ведь говорила, что не против, — голос Гамлета стал неуверенным, почти испуганным. — Я хочу развод. Подпиши документы. Я хочу быть свободной, — сказала она, и глаза её наполнились слезами. Гамлет опустил голову. — Не проси, — выдохнул он, передавая ей сына. Потом молча вышел в ночь, где дождь всё так же стучал по земле. Он шёл по неосвещённой улице, сквозь туман и холод. Каждое слово Ануш жгло душу, будто тысяча ножей впивалась в грудь. На обочине стояла повозка — он запрыгнул в неё, попросив отвезти домой в деревню деревню. В карманах — пусто. Ни вещей, ни денег.Необходимо собраться Мысли путались, но в груди теплился один образ — две пары глаз: Ануш и маленького Азата. Ради них он будет жить. Ради них — бороться, даже если на это уйдут годы. А в это время, далеко оттуда, в Ереване, на свет появилась маленькая девочка. Роды были тяжёлыми — воздух в родильной палате был густой, пропитанный потом и лекарствами. Акушерка, уставшая, но сосредоточенная, осторожно достала синюшного ребёнка, разматывая тугое тройное обвитие. Несколько секунд — тишина. Потом хлопок по крошечной попке, и первый крик пронзил воздух. Жизнь победила и ей удалось вырваться из лап смерти . Мать лежала бледная, почти прозрачная. Мария теряла силы, теряла сознание, но всё ещё держалась за тонкую нить, связывавшую её с этим миром. Два врача работали над ней, пытаясь остановить кровотечение. Она выжила. Но как будто не до конца. Голова кружилась , литры капельниц , будто умнее не было сил даже пошевелить рукой. Айк же пил. Он шумно отмечал рождение дочери с друзьями, не замечая, что Мария едва дышит изредка , крича под окнами позорил девушку . Через несколько дней, набравшись сил, Мария попросила показать девочку. Малышка открыла глаза — зелёные, ясные, как весенняя трава. — Я назову тебя Софья, — прошептала Мария. — Ты будешь мудрой, доброй, светлой. Ты будешь другой… ты проживёшь жизнь, полную приключений и радости. Люди будут греться у твоего огня . Через две недели их выписали из роддома. Когда Мария подошла к двери своей квартиры, на пороге стояла двоюродная сестра Гамлета — Мариетта. Весёлая, красивая, обнимая с порога . — Наконец-то вы дома! — радостно сказала она. — Без вас было скучно. — Ты давно приехала? — Да, конечно. Нужно же освоиться — учебный год не за горами. — Освоиться? — переспросила Мария, ставя сумки на пол. — Мариетта будет жить с нами, — вмешался из комнаты Айк. — Не снимать же девушке жильё, когда брат дома. Мария замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Нверу ты отказал, — тихо заметила она. Айк резко обернулся: — Они бросили мою мать, оставив её одну! — Так, скорее всего, и про тебя говорят, — вздохнула Мария. Он схватил её за локоть, заталкивая в комнату. — Пойдём-ка, — прошипел. — Ты чего позоришь меня перед девушкой? Тебе жалко комнаты? У тебя их три! Я сам работаю! — Минуточку, — укладывая малышку в кроватку, ответила Мария. — А я, по-твоему, до родов не работала? Половину ты пропивал с друзьями! — Закрой рот и не выводи меня! — рявкнул Айк. — У тебя талант позорить меня перед семьёй! Хотел насладиться покоем, но нет — ты всё портишь! — хлопнул дверью и вышел. В гостиной стояла растерянная Мариетта. Мария подошла к ней, забрала сумки и тихо сказала: — Мариетта, дело не в тебе, а в нём. Он никогда ничего не говорит, только бежит. Прилетит ли он сегодня или через три дня — всё равно. Добро пожаловать в ад. В мой ад. Потому что если он вернётся домой — спать нам не придётся. Сил на слёзы не было. Воздух в комнате стоял тяжёлый, будто пропитанный отчаянием. У кровати лежали распотрошённые посылки из Челябинска. Вещички, собранные бабушкой — пинетки, ползунки, крошечные кофточки — были скомканы и брошены в угол. Мария села на кровать, прижала к себе малышку и шепнула: — Это твой папа, дочка. Он такой. В нём живут два человека… и один из них — монстр. Девушка оказалась права — в ту ночь Айк явился под утро, пьяный и злой. Всю ночь он устраивал допрос, устанавливал свои порядки, пока, наконец, не рухнул на кухонный диван, уснув в пьяном бреду. Только тогда Мария смогла сомкнуть глаза — крепко прижимая к себе свой крошечный комочек счастья. Любовь не должна разрушать жизнь человека. Не должна унижать и растаптывать. Ошибаться может каждый, но не каждый способен признать свою ошибку. Пьяный Айк, уверенный в своей «мужественности», спал в одежде. Его боялись — настолько, что в доме почти не дышали. Девушки поочерёдно укачивали малышку, стараясь не издать ни звука. Совсем в другом месте другой мужчина — Нвер — был вознаграждён за терпение. Он спал в объятиях любимой жены, не имея ни гроша в кармане, измученный голодом и холодом, но счастливый. Несмотря на вспыльчивый нрав Армине, он всегда спешил домой — туда, где его ждали. А где-то ещё один новоиспечённый отец — Гамлет — лежал на повозке, глядя в тёмное небо. В груди его пульсировала боль: жена хочет свободы, боится его прикосновений, избегает взгляда. Он не узнавал Ануш — будто кто-то вычеркнул его из её жизни навсегда. Гамлет был полон сомнений и страха перед женщиной, которая когда-то смотрела на него с нежностью и страстью . Огонь пылал в ее груди , это было пламя ненависти , которое разрывало на части юношу . Что ждёт этих людей? Какие испытания ещё приготовит им судьба? Сколько раз она столкнёт их лбами, заставит выбирать между гордостью и любовью, между болью и прощением? Каждый из них усвоит свой урок. Каждый получит возможность открыть одну из дверей, что стоят перед ним — двери к новой жизни, если только хватит сил сделать шаг.