Горное сердце.

Баграм — парень, который всегда был твёрдым в своих решениях. Воля — как камень, но и глуп, и глух, как булыжник. Тяжёлый воздух старого дома будто впитывал его характер. Пахло дымом, хлебом и застоявшейся тишиной. Узкие окна пропускали мало света, и даже днём комнаты оставались в полумраке — густом, вязком, как мысли самого Баграма. В его зашоренном мире не было места ни эмпатии, ни логической цепочке. Всё было просто: есть он — и есть остальные. Остальные должны подчиняться. Не спрашивать. Не спорить. Не ошибаться. Мать всю жизнь посвятила тому, чтобы он был сыт, чисто одет. В благодарность, будучи старшим, он старался следить за всеми домашними. Её руки пахли тестом и дымом от очага, пальцы были шершавы и обожжены. Она двигалась по дому тихо, почти незаметно, но взгляд её всегда искал сына — доволен ли, сыт ли, не рассердится ли. Старший сын в армянской семье всегда мог вести себя как хозяин, и не всегда это выглядело благоразумно. Женщина, дабы вырастить настоящего мужчину, с определённого возраста начинала слушать и принимать все приказы, говоря лишь в ответ: «Да, мой мир, как скажешь, мой лев». И не важно, что лев мог быть вовсе не львом — в глазах каждой женщины мужчина, которого она воспроизвела на свет, был восьмым чудом света. За столом ему всегда оставляли лучшее место, его чашка стояла ближе к огню, чтобы не остыла, а слова остальных гасли, не успев родиться, если он был не в настроении. Он вырастет, защитит мать от мужа, от родственников мужа. Но чтобы подпитать и выстроить созависимые отношения, которые всегда будут крепко связаны пуповиной, необходимо одно — поклоняться маленькому королю. Я нисколько не преувеличиваю, дорогой мой читатель: мамочки называют своих сыновей «им Такавор Тха», что переводится как «мой королевский сынок». Такие сыночки и по сей день не заправляют кровать, не наливают себе кофе, им лень достать рубашку, естественно выглаженную женой. Каждый из них вырос с высокой самооценкой царя. Даже когда он просто проходил по двору, куры разбегались, собака поджимала хвост, а младшие дети замирали, не зная, в каком он сегодня настроении. Баграм жил и видел подобное изо дня в день. Мать намазывала на хлеб размягчённое масло, если не успевала — наказывала дочери поухаживать за братом. В тот вечер Баграм, мрачнее тучи, сидел за столом, швырял вилки в лицо сестре и кричал о том, что она не в состоянии запомнить его любимый прибор. Мать успокаивала любимого сына, прося дочь быть аккуратной и не быть такой рассеянной. Керосиновая лампа дрожала на столе, отбрасывая длинные, ломанные тени. Металл вилки звенел о край тарелки, звук был резкий и неприятный, как сам вечер. — Сынок, что забыл этот барыга у наших ворот? — Что может быть, мама? Они просто мошенники. Этот суп тоже не ты готовила, да? — Нет. За окном лениво скрипела калитка, и ветер тянулся в щели, будто подслушивая разговор. Сестра совершенно не была похожа на мать, она не следовала уставу семьи. Кто же возьмёт её замуж после прогулок по полям с неизвестным парнем, нервно закуривая, думал парень. Её платок часто сползал с головы, а взгляд был слишком прямым — не тем, который ждут от послушной дочери. Он приказал матери отослать сестру, чтобы обсудить с ней судьбу девушки. Дверь за ней тихо закрылась, но в комнате стало ещё тише. — Мама, что если отдать уже нашу замуж? Не пора ли? Возраст подходящий! — Ты ведь сам сватом на прошлой неделе с криками прогнал! — Ну, нежный зять был, даже отпора не дал! Мужик разве будет слушать? Вновь придёт! — Дорогой, нынче такого нет. Не отдал ты — возьмут другую. Сынок, ты разве бы пошёл вновь к двери, что закрыли перед носом твоей матери? — Заставил бы пожалеть не только его, но и весь его род до седьмого колена. — Ну вот видишь, они не такие вспыльчивые — просто ушли. — Ты знаешь, как это дело наладить, реши, мама. Я раньше не понимал, почему старшие так торопятся женить дочерей. Сейчас понял. Огонь в очаге тихо потрескивал, словно поддакивая каждому слову. — Она провинилась перед тобой? Что случилось, сынок? — Что случится — отдадим замуж и переживать не будем. Будет семья у неё, внуков на руки возьмёшь. — Сынок, ты тоже женись! Ты тоже достоин быть семейным человеком. — Я не женюсь, мама! И ты, и я знаем, что толку от моей женитьбы не будет! — Сынок, если однажды тебе не повезло с женой, это не значит, что вновь будет так. В комнате повисла пауза — тяжёлая, как перед грозой. — Мама, ты согрешила уже однажды! Вновь не будем грешить. Я смирился со своей судьбой. Я как та яблоня во дворе — вроде сильная и раскидистая, но толку нет. Плодов нет! Ты долго скрывала это от меня. И бедняжка пила все эти травы, которые ты ей приносила. Сколько я её обижал, чтобы обрадовать вас. Если бы ты сказала, мама… Я бы не приносил эту горную дрянь ей, от которой у неё открылось кровотечение, и она истекла кровью у нас дома. Семья этой девушки до сих пор считает это несчастным случаем. — Это и есть несчастный случай, сынок. — Не делай так, мама, это не так. Эта трава стала её концом. — Я сама её пила, не умерла же. Судьба, сынок, судьба такая. Сильными женщинами ничего не бывает — она в поле не рожала и то померла. Тени на стенах дрогнули, словно от этих слов стало холоднее. — Дело не во мне, дело в твоей дочери. Сделай так, чтобы её дорога открылась — и всё! — А меня ты не хочешь спросить, чего я хочу? — тихо произнесла девушка. Баграм резко обернулся. — Как давно ты тут? — побледнел он. — Достаточно! Вы поиграли с жизнью невестки, теперь я на очереди? — вытирая слёзы, сказала она. В дверном проёме она стояла почти неподвижно, но руки её дрожали. — Мама назвала тебя Жасмин в честь прекрасного цветка, но ты не хочешь зацвести, ты постоянно ищешь проблемы. Беда на мою голову. — Молчи, девочка. Кто услышит — и тогда начнётся кровная вражда, и мести не избежать. Я разве хотела, чтобы так вышло? — Ты знала, что у брата детей не будет. Зачем ты давала эту траву девушке? — Милая, в наших краях у мужчин нет бесплодия! Ты хочешь, чтобы наш род вымер? И наше имя попало в позор? Кто после этого тебя возьмёт в жёны? — Но ты могла лечить своего сына! — Ты молодая девочка, я что, буду обсуждать с тобой такие темы? Боже, Боже. Она была слаба и не выдержала. — До сих пор, мама, всё ещё! — Если до этого я сомневалась, но твой брат прав. Тебя необходимо выдать замуж! Готовься: завтра позову на кофе и дам им понять, что мы готовы. — Меня ничего не удивляет теперь! Молодцы! — голос Жасмин дрожал от гнева и обиды. — Вы просто монстры. Она побежала в комнату, заперлась и громко рыдала. Дверь хлопнула, и тишина разлилась по дому, как густая смола. Любой шум здесь считался неприличным, и за малейшее нарушение строгость ложилась на всех. Жасмин сидела на полу, вспоминая тот роковой день, когда жена Баграма с утра жаловалась на боль в животе и бледнела на глазах. Брат, несмотря на строгость, бегал и умолял мать вызвать повитуху, но она лишь отмахивалась, говоря о женской доле и «болезненных месячных». До вечера девушка истекала кровью, выполняла домашние дела, потом вышла во двор и упала в обморок. Кровь хлынула из неё потоком — как из ведра. Это пятно до сих пор стоит перед её глазами. Баграм, не слушая мать, схватил её и понёс к врачу, но было слишком поздно. Почти бездыханное тело доставили к врачу. Брат долго молчал, лишь нервно дергая коленкой и закуривая крепкий табак. В деревне шёпотом говорили, что девушка перенесла выкидыш и умерла. Так думали все, и Жасмин тоже. Безутешные родители даже не знали, через что пришлось пройти девушке от рук безжалостной женщины. Жасмин понимала: если мать решила, то скорее всего так и будет. — Слишком много людей пострадают от рук нашей семьи. Разве я позволю этому случиться? — поправляя платок, тихо сказала Жасмин. Открыв маленькое окошко, она впервые решилась ночью выйти — не просто во двор, а убежать из дома. Обратной дороги не было. Сердце колотилось бешено. Если сейчас её заметит кто-то из друзей Баграма, конец будет мгновенным. Ноги сами привели её к двору Ануш. Тусклый свет лампы дрожал, отбрасывая длинные тени на стены. Ануш сидела с малышом на руках, тихо шептала молитву. Армине уже несколько часов стояла у дверей полицейского участка, тщетно пытаясь добиться ответа. Ночь, голод, усталость — она перестала ощущать всё это с того момента, как забрали Нвера. Чуть позже её грубо вытолкали на улицу, угрожая посадить рядом с мужем за решётку, если она не прекратит кричать и обвинять всех. Дождь тихо капал. Она медленно брела домой по тёмным улочкам, луна тускло светила. Последние силы покидали её, но, заметив незнакомый силуэт у калитки, сердце сжалось: она узнала Жасмин. Армине схватила её за волосы и потащила в дом. Та даже не успела увернуться или крикнуть. — Ты! Как ты можешь стоять здесь как ни в чём не бывало?! Ты уничтожила всё! Разве не должна была открыть рот и сказать правду?! — Армине, что ты делаешь? Подожди! — подбежала Ануш, аккуратно кладя малыша в люльку. — Я делаю то, что нужно. Вы слишком полагались на судьбу. Но теперь я возьму всё в свои руки. Ануш попыталась остановить её, но Армине силой разжала руку и вырвала клок волос Жасмин. — Смотри, Ануш, всё изменилось. Раньше я уважала твои решения, но теперь там Нвер. Если ты хочешь, чтобы твой муж гнил там, я не позволю своему мужу остаться. — Жа, ты что?! — звонко влепила пощёчину сестре Ануш. — Ты успокоилась? Достаточно. Там не просто мой муж, а ещё и отец моего ребёнка. Закрой рот и успокойся, — залпом выпила стакан воды. Теперь ты понимаешь , что я чувствовала, безмолвно лежа в палате . Малыш закричал. Три женщины замерли, глядя друг на друга. — Сейчас возьми племянника и успокой его. Ты его напугала. Мы выслушаем, что скажет она. Не просто так ты нашла её на пороге дома. Армине взяла малыша на руки и тихо шептала, прижимая его к себе, словно пытаясь укрыть от всего мира: — Прости меня, мой Азат. Тётины нервы совсем не к черту, видимо, дьявол вселился в меня. Ты не плачь больше, я умру за тебя. Всё, тихо, тихо… — целуя его мокрые щёки, шептала девушка. Ребёнок всхлипывал, но постепенно успокаивался, цепляясь крохотными пальцами за её платье. В комнате стояла гробовая тишина. Только дождь за окном тихо барабанил по крыше, стекал по разбитому стеклу и капал на пол, оставляя тёмные пятна. Воздух был сырой и тяжёлый. Дверь тихо скрипнула. В проёме появилась девушка — насквозь промокшая, с прилипшими к лицу прядями волос. Она стояла не решаясь войти, будто уже жалела о своём решении. — Я сбежала из семьи, брат собирается завтра утром отдать меня замуж. Армине резко подняла голову. — Нам сейчас тебя пожалеть? Боже мой, среди стольких проблем нам решать твои проблемы с замужеством! — Подожди, Армине. Ну дай ей договорить. Ануш смотрела внимательно, не отрываясь. Она сразу поняла — девушка напугана не меньше их. — Тот человек, который подставил твоего мужа, Баграм думал, что у нас отношения. — Откуда нам знать, что их нет. От такой бесчестной семьи всего можно ожидать, — шипела Армине. — Ты делаешь то же самое, что и все остальные! Они тоже не верят нам. Усмири свой гнев! — выдыхала злость Ануш. Девушка сжала край платка, руки дрожали. — Ты и сама видела, сестра, как он обращался со мной. Но в этот раз во что бы то ни стало я не позволю им испортить мне жизнь. Ануш на мгновение задумалась, затем шагнула ближе. — Смотри, если ты поможешь нам найти этого парня, мы обязательно встанем за твоей спиной. Я обещаю тебе, да ведь, Армине? — зыркая на сестру, говорила Ануш. Армине тяжело выдохнула, укачивая ребёнка. — Кто бы нам помог… ни еды, ни мужей, ни денег, — поглаживая младенца, говорила девушка. Дождь усилился, за окном потемнело ещё больше. — Возвращайся домой, попытайся узнать, где он прячет его, и тогда мы обязательно тебя заберём к себе. — Завтра придут сваты, после этого будет поздно. — Первая помолвка комом — это ещё не конец света, у нас в этом есть опыт, — с горькой улыбкой сказала Армине. Девушка покачала головой. — Вы не знаете моего отца. Он откажется от меня. Ануш спокойно ответила: — Ты, выйдя сегодня ночью из дома, уже готова к такому исходу. Девушка опустила глаза. Это была правда. — Времени немного. Если этот парень исчезнет, нам не удастся спасти ни тебя, ни своих мужей. В комнате снова повисла тишина. Только дыхание ребёнка и шум дождя. — Хорошо, я сделаю, как вы говорите. — Нам помогут, без мужчины в этом деле не получится. Я попрошу наших соседей, он не откажет и защитит, если что-то пойдёт не так, — сказала Армине. Ануш резко покачала головой. — Больше мы не будем втягивать мужчин в наши дела. Мы победим не силой, а умом. Она посмотрела на девушку. — Если понадобится, мы будем играть в игры. Девушки переглянулись. В глазах Ануш появился холодный расчёт — впервые за всё это время. После непродолжительной беседы Жасмин выбежала во двор. Дождь сразу намочил её с головы до ног. Она шла быстро, почти бежала, оглядываясь на каждый звук. Ей нужно было успеть. Если первые лучи солнца застанут её не в комнате — отец не простит. Жасмин бежала, не чувствуя под ногами земли. Мокрая трава липла к подолу, холодный дождь стекал по лицу, смешиваясь со слезами. Сердце колотилось так громко, что ей казалось — его услышит вся деревня. Калитка тихо скрипнула. Она замерла. Ни звука. Во дворе было темно. Только слабый свет из окна отцовской комнаты. Значит, ещё не спит… или уже не спит. Жасмин прижалась к стене, осторожно обходя дом. Каждый шаг — как по лезвию. Доска под ногой предательски скрипнула. Она замерла, задержав дыхание. Тишина. Только ветер. Она быстро скользнула к двери и приоткрыла её, стараясь не издать ни звука. Внутри пахло дымом и влажной шерстью. Комната встретила её темнотой. Жасмин закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и только тогда позволила себе выдохнуть. Руки дрожали. Она торопливо сняла мокрый платок, волосы рассыпались по плечам, прилипая к коже. Платье было насквозь мокрым и тяжёлым. Она стянула его, скомкав и бросив в угол. Достала из сундука сухую одежду. Руки всё ещё не слушались. Она быстро переоделась, натянула сухое платье, поправила платок — аккуратно, как учила мать, закрывая волосы и часть лица. Словно ничего не было. Словно она никуда не уходила. Подошла к кувшину, плеснула водой на лицо, стирая следы слёз и грязи. Посмотрела на себя в маленькое мутное зеркало. Лицо бледное. Глаза выдают всё. Она глубоко вдохнула. — Ты ничего не делала… — едва слышно прошептала она себе. Сложила мокрую одежду глубже в сундук, прикрыла крышку. Села на край кровати. Руки сжала в коленях, чтобы не дрожали. Снаружи дождь начал стихать. Ночь медленно отступала. Где-то вдалеке закричал первый петух. Жасмин вздрогнула. Серое утро начинало пробиваться сквозь щели в ставнях. Первые лучи осторожно коснулись стены, потом пола. Она легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Сердце всё ещё билось быстро. Но теперь она была в комнате. Значит — успела. А значит, впереди был новый день. И игра, из которой уже нельзя выйти. С первыми звуками утра дом начал оживать. Отец проснулся с тяжёлым кашлем — глухим, надсадным. Этот кашель всегда означал одно: день начался. Мать уже была на кухне, возилась у очага, раздувая огонь. Запах горячего хлеба и чая постепенно наполнял дом. Она спешила — нужно было накормить мужчин и проводить их в поле. Баграм тоже встал рано. Он торопился — до прихода сватов нужно было успеть уладить свои дела. Жасмин вышла позже. Она двигалась медленно, будто не проснулась до конца. Руки не слушались. Она наливала завтрак брату неуклюже, проливая чай, роняя ложки. Ей нужно было одно — задержать его. Пока солнце не поднимется полностью. Пока Ануш не успеет уйти к опушке леса. Баграм хмурился всё сильнее, наблюдая за ней. — Боже, Боже, если ты сегодня подашь так своей свекрови чай, они не то что тебя — они нашу пшеницу перестанут покупать. Жасмин опустила глаза. — Я просто волнуюсь. — Ты делаешь это каждый день. — Но сватают её впервые, — сказала мать, заходя в комнату, вытирая руки о передник. Баграм усмехнулся, намазывая джем на хлеб. — По мне, та бочка с соленьями, она так же скиснет у нас дома, — констатировал он. Жасмин сжала пальцы. — Мама, что мне купить из магазина? — Список готов, — женщина протянула ей листок. Жасмин взяла его и на секунду замерла. — Мама, можно купить немного конфет, трюфели, я запишу. Она наклонилась над листом… и в этот момент будто случайно задела ведро. Вода с глухим шумом разлилась по полу, захлестнув бумагу. Чернила поплыли, превращая строки в тёмные пятна. — Жасмииин, ты уничтожила всё! — закричала мать. Жасмин отпрянула. — Мамочка, я вновь напишу. — Ладно, я по делам, позже заберу. — Нельзя! Баграм резко поднял голову. — У тебя язык развязался? — нахмурился он. Жасмин быстро заговорила, пытаясь исправиться: — Мама позже не сможет, мама пойдёт к соседке кяту печь. Мать устало вздохнула. — Ну ты разве умеешь нормально? Иначе мне бы не пришлось… — Не хочу, не приносите кяту. Пиши давай заново, — раздражённо бросил Баграм. Жасмин села за стол. Руки дрожали, но она старалась писать медленно, выводя каждую букву, растягивая время. Баграм тем временем ушёл в свои мысли, глядя в сторону окна. Кажется ещё вчера он сам просил руки девушки , был воодушевлен и взволнован , сердце трепетало . Он любил жену , она была очень красива и предана , возможно этот мягкий нрав был роковым . Солнце уже поднималось Жасмин закончила, протянула ему список. Баграм, не глядя, сунул его в карман и молча вышел из дома. Дверь захлопнулась. Жасмин подняла глаза. Сердце билось так, будто сейчас вырвется. До самой опушки Баграм шёл быстрым шагом, не останавливаясь. Ануш наблюдала за ним, стараясь не попадаться на глаза. Баграм отворил дверь и увидел мужчину, лежащего на полу без сознания. Он был мертвенно бледен, и Баграм невольно попятился назад, громко выругавшись. Затем подошёл ближе, чтобы проверить дыхание. — Эй… ты ведь не умер? Умирай где-нибудь в другом месте… — пробормотал он, нащупывая пульс. Пульс едва ощущался. Баграм отпрянул и, сев рядом, начал лихорадочно думать, как поступить. Мысли кружились хороводом. Этот парень навлёк на него беду. Делать было нечего — нужно было избавиться и от улик, и от него самого, пока тот окончательно не отдал Богу душу. Найдя во дворе тележку, он погрузил на неё тело, накрыл брезентовым мешком и сверху насыпал сено. Ануш, наблюдавшая за этим, почувствовала, как сжимается сердце. Надежда таяла на глазах. Единственный, кто знал правду, умирал — а Баграм никогда не станет помогать. Когда Баграм зашёл в дом собирать вещи парня, Ануш, не раздумывая, подбежала и заперла дверь снаружи. Щелчок. Баграм закричал, подбежал к окну, ругаясь последними словами: — Ты! Опять ваша семья! Ануш не слушала. Дрожащими руками она сбросила сено с лица мужчины. Он не был холодным. — Жив… — прошептала она, и в её голосе впервые появилась надежда. — Оставь его! — кричал Баграм. — Он скоро умрёт, и это повесят на тебя! Что ты будешь делать одна?! Ануш с усилием развернула тележку. — Ты, наверное, недооцениваешь нашу силу! Ты хоть раз тащил мокрые вещи домой? Или ящики с овощами для закруток?! — Выпусти меня! Я не могу здесь остаться! — Можешь. Посиди как животное. От тебя всё равно пользы нет — только пугаешь всех, — бросила она, вытаскивая тележку на дорогу. Дорога до сельской больницы казалась бесконечной. Колёса тележки вязли в мокрой земле. Дождь уже почти прекратился, но грязь цеплялась за ноги, тянула вниз. Ануш задыхалась, руки ныли от напряжения, но она не останавливалась. У источника она всё же остановилась. Опустилась на колени, зачерпнула ладонями холодную воду и осторожно приподняла голову парня. — Пей… ну же… Вода стекала по его губам, по подбородку. Сначала без реакции. Потом — едва заметное движение. Он застонал. Тихо. Слабо. Но живо. Ануш замерла. — Слышишь меня? Потерпи… ещё немного… Парень с трудом приоткрыл глаза. Взгляд был мутный, неосознанный. Губы дрогнули, но слов не было. — Всё… всё, мы почти пришли, — шептала она, хотя сама не была уверена. Он снова застонал и обмяк. Ануш быстро поднялась, вытерла руки о платье и снова взялась за тележку. Когда она добралась до сельской больницы, силы почти покинули её. Дверь распахнулась с грохотом. — Помогите! — закричала она. Врачи выбежали не сразу. Сонные, недовольные. Но, увидев состояние парня, сразу засуетились. — Быстро внутрь! Его переложили на носилки. Ануш стояла в стороне, тяжело дыша, не чувствуя ног. Кровь. Бледность. Слабый пульс. — Потеря крови… сильная… — Готовьте… — Быстро! Двери закрылись перед её лицом. Она осталась одна в коридоре. Время тянулось мучительно долго. Через некоторое время вышел врач. Лицо его было серьёзным. — Мы делаем всё возможное. Но… никаких гарантий дать не можем. Её почти сразу забрали на допрос. Комната была холодной. Стол. Стул. И чужие лица. — Кто он? Ануш подняла глаза. На секунду — тишина. Она понимала: от этого ответа зависит всё. — Я знаю, кто он, — сказала она тихо, но твёрдо. В комнате переглянулись. Все ждали продолжения. — Он один из разбойников. Полицейские снова обменялись взглядами. — Ты тащила на себе… разбойника? — с недоверием переспросил один из них. Ануш не отвела взгляд. — Если это спасёт моего мужа, я сделаю всё. — Как ты его нашла? Кто тебе помог? Ануш замолчала. Слова застряли где-то внутри. Она понимала — сейчас каждое решение может стоить слишком дорого. Имя Баграма уже почти сорвалось с губ… но она остановилась. Ей нужно было поговорить с Жасмин. Нельзя было решать это в одиночку. В комнате повисла тишина. Полицейский постучал пальцами по столу, раздражённо ожидая ответа. — Ну? Ануш медленно пожала плечами. — Как-то нашла. — "Как-то"? — усмехнулся второй. — Ты думаешь, мы поверим в сказки? Ануш устало посмотрела на него. — Верьте во что хотите. Я его привезла. Живого. Короткая пауза. — Пока живого, — тихо добавил первый. Эти слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Ануш сжала пальцы. — Значит, у вас есть время. Полицейские снова переглянулись — теперь уже иначе. В её голосе не было ни истерики, ни страха. Только упрямство. И это настораживало больше всего. — Ладно, — наконец сказал один из них. — Посмотрим, что он скажет, если выживет. Ануш ничего не ответила. Она лишь опустила взгляд, стараясь скрыть тревогу. Потому что теперь всё зависело не от неё. А от человека, который балансировал где-то между жизнью и смертью. Трое суток парень не приходил в себя. Он находился в бессознательном состоянии, словно застрял где-то между жизнью и смертью. Лишь на четвёртые сутки врачам удалось вырвать его из её цепких лап. Ануш каждую ночь молилась о его здоровье. Как парадоксально устроена жизнь — даже разбойник может нуждаться в молитвах той, кто от него пострадал. В деревне тем временем искали Баграма. Помолвка была отложена, разговоры множились, тревога росла. Ануш приняла тяжёлое решение — не выпускать его. Особенно после короткого разговора, в котором он ясно дал понять: помогать ни ей, ни следствию он не собирается. Четыре дня без еды и воды немного поубавили в нём уверенность. Сомнения всё чаще закрадывались в его черствую душу. Ануш была непреклонна. Она больше не приходила. И этим молчанием дала понять — всё серьёзно. Когда его состояние стабилизировалось, состоялся первый допрос. В палате стоял запах лекарств и сырости. Свет был тусклым. — Выздоравливай, — спокойно сказал следователь. — Ты обязан жизнью девушке. Парень отвернул голову. — Я ничего не помню. — Что ты делал в этой деревне? Кто нанёс тебе такую рану? — Я сказал — не помню. Я ехал проездом с товарищем… а дальше всё как в тумане. Следователь усмехнулся. — И случайно решил заглянуть на склад? — Что вы… я ничем подобным не занимаюсь. — Гамлета знаешь? Товар ему не передавал? — Нет. — А он говорит обратное. Парень напрягся. — Когда вы меня отпустите? — нервно спросил он. — Не торопись, — спокойно ответил следователь. — Сначала вспомни. Где ты был в последний раз? Парень закрыл глаза. — Я устал… можно я посплю? Допрос пришлось прервать. Врачи добавили новую порцию лекарств, и следователь нехотя вышел. В палате осталась медсестра. Она тихо подошла, наклонилась к нему и почти неслышно прошептала: — Ануш желает тебе здоровья… Парень едва заметно дернулся. Медсестра приблизилась ещё ближе. — Лучше признайся, — её голос стал холоднее. — Иначе Баграм тебя сдаст. И тогда срок тебе не уменьшат. Она выпрямилась, но перед уходом добавила: — Выбирай. Поможешь той, кто тебя спас… или сядешь за всё — один. Дверь тихо закрылась. Парень остался один. И впервые за всё время его взгляд перестал быть уверенным. Дело тянулось. Ждать больше было невозможно. Ануш пришла к Баграму снова — но в этот раз не одна. Рядом с ней стояла Жасмин. Подойдя к двери, Ануш тихо произнесла: — Баграм … почему ты упрямишься? У тебя на руках есть доказательства. Мы можем спасти жизни невинных людей. Изнутри послышался глухой голос: — Ты думаешь о своём любимом, не так ли? Ануш сжала зубы. — Ты себя слышишь? Если бы я его любила — разве просила бы посадить его в тюрьму? Сейчас в опасности и твоя жизнь. Ты тоже можешь оказаться за решёткой. И тогда у меня не останется выбора — я укажу на это место. — Хорошо… открой. Я помогу вам. Жасмин шагнула вперёд. Руки дрожали, но она отодвинула засов. Щелчок. Дверь распахнулась. В следующую секунду Баграм резко шагнул вперёд — и со всей силы ударил её по лицу. Звук пощёчины разрезал воздух. Жасмин пошатнулась, но не упала. — Ты вздумала мне угрожать?! — прорычал он. — Неблагодарная! Она медленно подняла на него глаза. В них не было страха. — Я не угрожала, брат… — тихо сказала она. — Но сейчас скажу прямо: если ты не поможешь этой семье — я действительно посажу тебя в тюрьму. Я расскажу всё. Как вы поступили с твоей женой. Баграм замер. Словно его ударили в ответ. — Ты… — он с трудом выговорил, — ты угрожаешь мне смертью моей жены? Жасмин сделала шаг вперёд. — А моя жизнь? Жизнь той девушки — ничего не стоит? Я хоть раз дала повод сомневаться в своей чести? Её голос дрогнул, но она продолжила: — Разве в Библии не сказано: помоги ближнему своему? Ануш молча наблюдала, не вмешиваясь. Жасмин говорила уже твёрже: — Я спасла этого парня. А ты — из-за своих сомнений — втянул нас всех в этот кошмар. Теперь выбирай: или ты помогаешь следствию… или я расскажу всё. Слова повисли в воздухе. Баграм стоял, не двигаясь. Он был загнан в угол. И самое страшное — не угрозы. А правда. Та самая рана, которую он столько времени пытался скрыть, снова открылась. И теперь она могла разрушить не только его — но и весь авторитет семьи. Собрав одежду и записки из карманов мошенника, Баграм молча отправился в полицию. После долгого допроса всё встало на свои места. Жасмин также подтвердила свою роль — она помогала, пусть и вынужденно, втянутому в это дело человеку. Баграм отделался условным сроком и строгим выговором — за сокрытие преступника, попытку самосуда и клевету. Нвер не стал писать заявление на парня, что существенно смягчило дело. Спустя долгие две недели Ануш стояла у ворот тюрьмы. На руках — малыш. На ней — простое жёлтое ситцевое платье. Она ждала. Гамлет всё утро готовился к этому моменту: тщательно выбрился, надел чистую одежду. Сердце билось так, будто вот-вот вырвется из груди. Когда он сделал шаг за ворота — она не выдержала. Ануш бросилась к нему. Обняла крепко, прижимаясь, и разрыдалась. — Ты спасла меня, Ануш… ты моя героиня. — Я так боялась… что не смогу… — сквозь слёзы прошептала она. Он улыбнулся и осторожно вытер слёзы с её щёк губами. — Разве есть что-то, чего ты не можешь? Малыш заёрзал и тихо закряхтел, напоминая о себе. Гамлет рассмеялся сквозь волнение, протянул руки: — Мой богатырь… сынок… как ты вырос… — Он очень по тебе скучал, — тихо сказала Ануш. Гамлет поднял глаза: — Нвер? Где он? — Его отпустили вчера. Он с Армине дома — готовятся к твоему возвращению. Гамлет глубоко вдохнул. — Тогда пойдём… нам здесь больше нечего делать. Тем временем дома Армине с самого утра хлопотала по хозяйству. Она старалась не обращать внимания на усталость. Но напряжение последних дней давало о себе знать. Воздуха будто не хватало, в груди было тяжело. — Эй, красавица… тебе плохо? — тихо спросил Нвер, обнимая её сзади. Она слабо улыбнулась. — Это нервы… вы просто уничтожили меня за эти дни. Нвер аккуратно убрал выбившуюся прядь с её лица и, наклонившись, поцеловал. Сначала осторожно. Потом глубже. — Нвер… неудобно… они скоро придут… — прошептала она, едва отстраняясь. — Я очень соскучился… — тихо сказал он, касаясь губами её шеи. Армине закрыла глаза на мгновение. — Я тоже… Она сама потянулась к нему, отвечая мягким, тёплым поцелуем. И впервые за долгое время в доме стало спокойно.