Цена одной ночи

It Takes a Lot to Know a Man - Damien Rice ‧ 2014

Прошло уже почти две недели после возвращения Эммы. Всё казалось довольно спокойным, но однажды утром, Эмма проснулась с лёгким беспокойством в груди — не от тревожных снов, не от холода, не от шума за окном. Что-то было не так. Тишина за пределами её покоев казалась… слишком глухой. Одеваясь, она ловила себя на том, что не слышит привычного гомона в коридорах, не доносится звона посуды из кухни, смеха молодых служанок или шагов стражи. На завтрак она спустилась почти в пустой зал. Стол был сервирован, но без излишков, и, что страннее всего, Реджины не было. Обед прошёл в той же тишине. Наконец, Эмма, устав от неопределённости, перехватила одну из служанок — молоденькую, с испуганными глазами. — Что происходит? — тихо, но прямо спросила Эмма. — Здесь будто траур объявили. Служанка замерла, опустив глаза. Долго молчала, прежде чем осмелилась прошептать: — Сегодня… день смерти лорда Генри, отца Её Величества. Каждый год, в этот день, королева… особенно грозная. Мы… мы просто стараемся не попадаться ей на глаза. И не упоминать лорда Генри, вы тоже лучше не спрашивайте о нём. Эмма сжала губы и медленно кивнула. Она вернулась к себе и остаток дня провела в раздумьях, не решаясь беспокоить Реджину. На ужин Эмма всё же спустилась, не надеясь увидеть Реджину, но желая хотя бы просто быть в зале, как всегда. Как вдруг она услышала шаги. Уверенные, чёткие, неторопливые. Двери распахнулись, и Реджина вошла. На ней было чёрное платье, строгое, без изысков, но с безупречным кроем. Волосы аккуратно убраны, взгляд холодный, непроницаемый. Она прошла к своему месту, не бросив ни одного взгляда в сторону Эммы. За ужином царила почти гнетущая тишина. Стол ломился от яств, но ни одна из них не прикасалась к еде с настоящим аппетитом. Эмма время от времени бросала на Реджину взгляды, изучая её профиль при свете огней. Та сидела неподвижно, подперев подбородок рукой, и казалась погружённой в мысли. Щёки бледнее обычного, губы поджаты, взгляд — куда-то в пустоту. — Реджина, ты в порядке? Та не сразу отреагировала. Казалось, её мысли всё ещё блуждали где-то далеко. — Реджина? — повторила Эмма, уже чуть громче. Брюнетка, вздрогнув, подняла взгляд, но голос её оставался ровным: — Да. Со мной всё замечательно. Почему ты спрашиваешь? — Не знаю… — Эмма пожала плечами. — Ты сегодня какая-то не такая. И весь день тебя не было видно. — Я была занята. Вот и всё, — спокойно, почти отстранённо ответила Реджина, вновь опуская глаза к тарелке. — Ты выглядишь грустной, — не сдавалась Эмма. — Расскажешь, почему? — Мне нечего рассказывать. Возможно, я просто немного устала. Эмма кивнула, но не отступила. Что-то в голосе Реджины, в том, как напряжённо она держалась, не давало ей покоя. Это было не просто утомление. Реджина уловила на себе её пристальный взгляд, оторвалась от еды и чуть раздражённо вскинула бровь: — Теперь уже ты смотришь на меня странно. Почему ты прожигаешь меня глазами? — Потому что ты явно чем-то обеспокоена. И я просто… волнуюсь, — тихо ответила Эмма. В голосе звучала искренность. И это сбивало с толку. Реджина на миг замерла, затем резко выпрямилась, словно отгораживаясь. В её взгляде мелькнуло что-то тёмное — как тень, скользнувшая по стене. — Ты права, — проговорила она, — я обеспокоена. Обеспокоена тем, что Белоснежка всё ещё дышит. Эмма отвела взгляд. Её плечи чуть поникли — будто этот ответ она ожидала, но всё же надеялась услышать другой. Но потом Эмма вновь подняла глаза и, почти шёпотом, но твёрдо, спросила: — Почему ты так отчаянно хочешь её смерти? Реджина медленно повернула голову, и её глаза вспыхнули холодным огнём. В этой тишине даже движение ложки по тарелке показалось бы криком, а тут — этот вопрос. — Осторожнее, мисс Свон, — произнесла она резко. — Ты ведь сама собиралась это сделать. Всё таки передумала? Эмма спокойно выдержала её взгляд. — Просто хочу понять. Я знаю, война, вражда — всё это. Но для тебя это что-то большее. Ты не сражаешься — ты мстишь. Это личное. Что она сделала? Некоторое время Реджина просто смотрела на Эмму, напряжённо, словно пытаясь определить: можно ли ей вообще это говорить. А потом отвела взгляд, сжав губы в тонкую линию. — Любопытство? — наконец спросила она сухо, по-прежнему не глядя на неё. — Простое любопытство, — мягко ответила Эмма. Реджина опустила взгляд на бокал с вином, пальцы чуть дрогнули. Она будто боролась с собой. Потом всё же сказала: — Она разрушила мою жизнь. Пауза. — Не только она, но она сыграла немалую роль в этом. Она… и моя мать. Эмма слегка склонила голову, наблюдая за ней, и чуть тише, почти с усмешкой, сказала: — Полагаю, твоя мать уже мертва? Реджина фыркнула — насмешливо, зло. — Поверь, по ней никто не горевал. — Не сомневаюсь. Я слышала о ней — Королева Сердец, верно? Та ещё стерва. Но… думаю, ты многое у неё переняла. — Она постаралась, — отрезала Реджина. — Приложила все усилия, чтобы я добилась того, чего не смогла она. Но ей всегда было наплевать, чего хотела я. Эмма чуть наклонилась вперёд. В её взгляде не было ни осуждения, ни насмешки — только интерес и понимание. — А чего хотела ты? Наступила пауза, почти невыносимо долгая. Реджина будто бы не дышала. А потом ответила, глухо, почти шепотом: — Я хотела быть свободной. Я хотела… любить. И быть любимой. Но у меня забрали это. Белоснежка предала меня. Меня выдали замуж за человека, которого я не знала. Сделали королевой, которой я никогда не хотела быть. Эмма проглотила ком в горле. Слова Реджины разрезали воздух как нож. Никаких слёз, никакой жалости — только гнев и боль, глубоко засевшие под кожей. Эмма потянулась к кубку, отпила немного и спокойно сказала: — Мне жаль. Она замолчала, но затем добавила чуть тише, почти вызывающе: — Но знаешь, ты всё ещё можешь сбежать. Реджина подняла на неё взгляд. В нём уже не было той хрупкости. Только ледяная выдержка, гордая и отстранённая. — Теперь это уже неважно, — произнесла она холодно. Эмма молча кивнула. Ответ был предсказуем, но от этого — не менее болезненный. Эмма какое-то время просто смотрела на Реджину. Женщина явно ушла в свои мысли, взгляд её был отстранён, почти потухший. За этим идеальным лицом с полным контролем скрывалась история, которую не прочтёшь в хрониках. История, написанная болью. — А твой отец? — наконец осторожно спросила Эмма. — Я никогда не слышала о нём. Реджина чуть повернула голову, но взгляд не перевела. — Он мёртв, — тихо произнесла она. Эмма нахмурилась, не зная, можно ли продолжать, но молчание всё равно сказало больше, чем слова. Реджина вдруг сама продолжила, уловив этот невысказанный вопрос. — Я не убивала отца, если ты об этом. — Голос её стал резче, но не с угрозой — скорее, с усталостью. — Я его любила. Эмма всё ещё молчала. Реджина сделала глоток вина, будто запивая слишком горькое воспоминание. — К сожалению, умер он, а не моя мать. Она… всё ещё жива. — Она горько усмехнулась. — Все эти годы она использовала меня, как марионетку. Манипулировала. Толкала вперёд, как фигуру на шахматной доске. Но отец… он был другим. Он был единственным, кто действительно был на моей стороне. Кто поддерживал меня, кто любил… ничего не требуя взамен. Эмма едва дышала, слушая. Реджина говорила медленно, сдержанно, будто выдавливала из себя признание, которое годами хранилось в самых глубоких слоях души. — Он не мог защитить меня от неё. Не мог даже вмешаться. Она была слишком могущественной. Она всегда была такой. И продолжала быть такой… до тех пор, пока могущественной не стала я. Реджина поставила бокал на стол, пальцы её дрожали. Эмма невольно напряглась, но не пошевелилась. — Когда отец умер, — продолжила Реджина, уже глухо, — мой мир развалился. Окончательно. Больше ничего не могло сдерживать мою злость. Мою обиду. Мою тьму. Она подняла глаза и впервые посмотрела на Эмму. Прямо, глубоко. Без издёвки, без обычной царственной отстранённости. Просто женщина, изломанная внутренними бурями. — Я больше не могла терпеть. Я изгнала мать. Убила короля. И поставила весь этот мир на колени. Я отомстила каждому, кто когда-либо причинял мне боль. Каждому. Кроме Белоснежки. Тишина. Плотная, как занавес. Эмма продолжала смотреть на неё, сжав губы, не зная, что сказать. Все возможные слова казались слишком пустыми, слишком жалкими для такой исповеди. Реджина снова отвела взгляд, дыхание её стало ровнее, и в голосе вернулась прежняя холодная уверенность. — Так что да, ты права, — произнесла она спокойно. — Это личное. Эмма слегка наклонилась вперёд. Но не из сочувствия — скорее, из уважения. Такая откровенность от Реджины стоила больше, чем десятки клятв. — Спасибо, — сказала она негромко. — Что рассказала мне. Реджина не ответила. Но и не отвернулась. Просто осталась сидеть напротив, с огнём в глазах и тенями прошлого, с которыми она научилась жить. И частью которых теперь стала и Эмма. Реджина провела пальцами по краю бокала, задумчиво глядя в рубиновую толщу вина. Затем, не глядя на Эмму, спокойно, почти безразлично спросила: — А ты? Не надумала вернуться домой? Твои родители всё ещё ожидают тебя, не так ли?… — губы Реджины скривились в лёгкой усмешке. Она сделала паузу, чуть прищурившись. — Неужели обязанности принцессы настолько тягостны? Эмма помолчала. Склонила голову, словно подыскивая слова. — Вовсе нет, — наконец ответила она. — Я могла бы прекрасно послужить своему королевству. Однако… Голос её потух, взгляд стал рассеянным. — Всё не так просто. Я всегда хотела быть как мои братья. Хотела выбирать. Решать сама — кем быть, куда ехать, за что сражаться. А не сидеть в золочёной клетке с вышивкой и кружевами, попивая чай и болтая о новых фасонах платьев. — Чем тебе так не угодили платья? — перебила Реджина с лёгкой, почти игривой насмешкой. Эмма усмехнулась и пожала плечами: — Не знаю. Наверное, я никогда не чувствовала себя… достаточно красивой для всего этого. В отличие от моей сестры. Вот она — настоящая принцесса. Грациозная, нежная, вся из сказки. Моя мать мечтала, что однажды я стану такой же. — в голосе Эммы зазвучала усталость. — А вместо этого я стала её самым большим разочарованием. Реджина неожиданно смягчилась. Несколько секунд она просто смотрела на Эмму. А потом, почти шёпотом, тихо произнесла: — Ты красивая, Эмма. Слова прозвучали почти небрежно — но тем сильнее они резанули тишину между ними. Эмма замерла. Впервые за вечер ей действительно нечего было сказать. Реджина тут же отвела взгляд, как будто пожалела о сказанном. Поставила бокал на стол, снова обернулась, вернув себе привычную сдержанность. — Поэтому ты сбежала? Эмма медленно кивнула, всё ещё переваривая услышанное. — Не совсем… — начала она. — Меня мало заботило, как я выгляжу. Я хотела быть полезной. По-настоящему. Но отец считал, что моё место — рядом с будущим мужем. Что я должна быть тише воды, покорной, изящной. Подготовленной к браку, а не к сражениям. В голосе Эммы зазвучала глухая злость, не утихшая до сих пор. — Я пыталась говорить с ним. Пыталась объяснить, что хочу быть другой. Что хочу защищать страну, а не быть трофеем. Но он даже не слушал. Просто отвернулся. И однажды я ушла. Если бы он хотя бы попытался понять меня. Но, ты же видела что случилось на балу? Он никогда не поменяет своего мнения. Реджина не ответила. Просто продолжала смотреть. Не с жалостью — с пониманием. С той особенной тишиной, которая возникает между двумя женщинами, слишком хорошо знающими цену давления со стороны семьи. Эмма посмотрела на свои руки, опущенные на колени. — Так что, хорошо что я ушла, оглядываясь назад… думаю, это было лучшее решение в моей жизни. Только тогда я впервые почувствовала, что дышу. Что живу. Что принадлежу себе, а не короне, не чужим ожиданиям. Тишина снова повисла между ними. И в ней, как в застывшем воздухе, звучало нечто гораздо более личное, чем просто обмен воспоминаниями. Реджина долго не двигалась. А потом едва слышно произнесла: — Хорошо, что хотя бы у одной из нас получилось. Эти слова прозвучали тише, чем шорох ткани. Но в них была такая тоска, что Эмма почти инстинктивно потянулась к ней — не рукой, а взглядом. Как будто хотела сказать: ты всё ещё можешь выбрать. Но не решилась. Они обе не решились. Вечер продолжался в молчании. Но это было уже другое молчание — насыщенное пониманием, признанием. И лёгким привкусом чего-то, что могло бы случиться… если бы они не были теми, кем стали.