Цена одной ночи

On the Nature of Daylight - Lorenz Dangel und Max Richter ‧ 2004

Ночь опустилась на кладбище, густая, как траурный покров. Ветер шептал в кронах деревьев, терзая листву, словно и сам скорбел. Луна, едва пробивалась сквозь рваные облака, бросала бледный свет на одинокую фигуру, идущую по заросшей тропинке. Реджина остановилась у мраморного надгробия. Камень потемнел от времени, но имя было всё так же отчётливо вырезано — как рана, которую невозможно залечить. Она долго смотрела, будто надеялась, что из мёртвого камня вдруг прозвучит голос. Что он ответит. Что она — не одна. — Здравствуй, папа… — прошептала она наконец, её голос был тих, почти неслышим. — Вот и прошёл ещё один год. А я всё ещё не могу смириться с тем, что ты меня оставил. И я всё ещё продолжаю злиться. Слёзы скользнули по её щекам, но она не вытерла их. Пусть текут. Пусть, хоть они будут честными. Мир вокруг молчал, даже ветер затаился, словно прислушивался. — Почему жизнь так несправедлива?.. — голос дрогнул, сорвался на выдох. — Ты был самым добрым человеком, которого я знала. Ты не должен был умереть. Не так. Не тогда. Её плечи дрогнули, но она выпрямилась — не позволяла себе слабости даже перед мёртвым. Только голос продолжал звенеть в тишине, как ниточка между мирами. — Почему смерть забирает лучших? Тех, кто так нужен. Ты всегда был рядом, когда всё рушилось. Умел просто обнять, просто быть. И всё становилось не таким страшным. Я помню это чувство — как в твоём присутствии даже боль отступала. Ты был единственным, кто никогда не осуждал. Кто поддерживал меня, даже когда я ошибалась. Кто верил, даже когда я сама перестала верить в себя. Ты был на моей стороне. Всегда. Независимо от того, насколько тёмный путь я выбирала… Она на миг прикрыла глаза, словно пытаясь вернуть тот ускользающий образ — его запах, его тёплые ладони, добрую улыбку. — Ты один любил меня… несмотря ни на что. Без условий. А я… я тоже тебя любила, папа. Очень. Её пальцы дрожали, сжимая белую розу. Шип уколол кожу, и капля крови выступила на подушечке большого пальца. Реджина не обратила внимания. — А теперь… — её губы дрогнули, на лице мелькнула тень — горькая, уставшая. — Я даже не знаю, что значит любить. Я не уверена, что вообще ещё способна. Что во мне осталось что-то живое. Всё, что я чувствую — это гнев… и тоска. Всё во мне сгорело, когда ты ушёл. Она усмехнулась — сухо, безрадостно, почти горько. — Да и кто теперь сможет полюбить меня? Ту, кем я стала? Ту, кто осталась в этой тьме одна? Она подняла руку и вытерла слёзы, почти с раздражением, будто злилась на саму себя за проявление чувств. Глядя в мрамор, будто сквозь него, в неведомую даль, она заговорила вновь: — Но ты не переживай. Я справилась. Я отомстила почти всем, кто пытался меня сломать. Никто больше не посмеет причинить мне боль. Я не позволю. Я стала такой, какой должна быть. Сильной. Пауза. Сердце сжалось. — Может… может, мать была права. Любовь — это слабость. Но теперь я одна, и я не слабая. Хотя… будь ты рядом… может, я бы и захотела быть слабой. Иногда я действительно этого хочу. Чтобы хоть на миг забыть обо всём. Если бы я могла снова спрятаться в твоих объятиях, хотя бы на минуту… Мне бы этого хватило. Тогда бы всё остальное перестало иметь значение. Реджина опустилась на колени перед могилой. Осторожно, почти с благоговением, она положила белую розу у подножия надгробия — как самое дорогое приношение. — Я скучаю по тебе. Так сильно, что иногда… больно дышать. Она провела ладонью по камню — прохладному, безжизненному. Холод впился в кожу, обжёг, но она не отдёрнула руку. Будто надеялась на чудо — уловить в этом мраморном безмолвии отблеск когда-то живого тепла. Того, что согревало её в детстве, в те редкие, тихие вечера, когда он просто держал её за руку. Слёзы вновь побежали по щекам — медленно, беззвучно, с такой тяжестью, будто каждую выдавливала сама боль. Они не приносили облегчения — только напоминали, что внутри ещё осталось что-то живое, способное страдать. Она поднялась. Осталась стоять в тишине, без движения, сжав губы, чтобы не сорвался ни звук. Лишь ветер шевелил её волосы, играл складками платья, шептал в темноте, как будто пытался унести её печаль. Но она не шелохнулась — замерла, словно застыла между прошлым и настоящим. А потом развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Луна снова выглянула из-за туч, и надгробие на миг словно озарилось, точно кто-то всё же смотрел ей вслед.

***

Эмма никак не могла уснуть, вспоминая откровенный разговор с Реджиной. Она лежала в постели, глядя в потолок, будто тот мог дать ей ответы, которых не было ни в словах, ни в памяти. Она снова и снова прокручивала в голове исповедальные фразы Реджины. «Я хотела любить… и быть любимой.» Эти слова будто вонзились куда-то глубже, чем она хотела признать. Она перевернулась на бок, затем на спину, выдохнула, закрыла глаза — и тут же открыла их снова. Мысли не утихали. Эмма чувствовала, как в груди гулко отзывается тяжесть — не своя, чужая, но почему-то невероятно близкая. Её сердце не умело оставаться в стороне. Как вдруг — скрип. Звук, едва различимый, но в тишине комнаты он прозвучал, как удар. Эмма резко повернулась к двери. И застыла. На пороге, в полумраке, освещённая только холодным светом луны, стояла Реджина. Тень падала на её лицо, глаза блестели — то ли от света, то ли от чего-то другого. Она не произнесла ни слова. Медленно, как будто сомневаясь, но всё же решаясь, Реджина подошла к кровати. Не спросив разрешения, не объясняя ничего, она подняла край одеяла и бесшумно скользнула под него. Её тело прижалось к Эмме, руки обвили её, голова устроилась у неё на груди. Эмма, всё ещё не веря, машинально обняла её в ответ, чувствуя, как дрожит у неё под ладонью спина Реджины. Движения были осторожны, почти священны, как будто любое слово могло разрушить хрупкость этого момента. Они лежали так, не двигаясь, не говоря ни слова. И только когда Эмма уже хотела было что-то сказать — какую-то неловкую шутку, чтобы разрядить напряжение, — она услышала. Едва заметный звук. Тихий, глухой. Реджина плакала. Эмма замерла. Реджина. Плакала. Она не знала, что потрясло её больше: слёзы самой Злой Королевы — или то, что Реджина позволила себе быть такой рядом с ней.

Near Light - Arnalds ‧ 2011

Медленно, нежно, Эмма сильнее прижала её к себе и поцеловала в волосы, чувствуя, как прядь коснулась её губ. В груди разлилось что-то горячее и болезненное. Желание защитить, исцелить. Не магией, не подвигом — собой. Реджина, заметив, что её состояние может быть замечено, едва слышно прошептала, голос её был сух и сдержан: — Мне просто… снова стало холодно. Ты же говорила, что можешь помочь. Это была жалкая, упрямая попытка сохранить лицо. Эмма мягко улыбнулась, не пытаясь разоблачить. — Конечно, — ответила она просто. — Я ведь обещала. Тишина снова вернулась — но теперь она была другой. Наполненной дыханием, теплом, невыраженными словами. И вдруг… Реджина чуть отстранилась. Подняла голову и посмотрела на Эмму в темноте. — Поцелуй меня, — прошептала она. Эмма провела ладонью по её щеке, кончиками пальцев уловив солёный след. Потом осторожно, почти с трепетом, наклонилась и коснулась её губ. Сначала — как прикосновение лепестка. Затем — чуть настойчивей, сдерживая бурю внутри. Она не знала, можно ли это назвать нежностью. В этом было всё — и боль, и отчаяние, и потребность быть рядом хоть на мгновение. Реджина издала едва слышный вдох и прижалась к Эмме сильнее, как будто в этом поцелуе нашла спасение. А потом, не отрывая взгляда, медленно перевернула Эмму на спину и сама устроилась сверху, прижавшись к ней бедрами, грудью, дыханием. Они замерли. Дышали в унисон. Только глаза говорили. Эмма смотрела на неё не так, как смотрят на королеву. Не как на символ власти, не как на опасность, даже не как на приз — а как на женщину. На человека. На ту, кто пережил слишком многое, но всё ещё возможно может быть любимой. Это было не просто желание. Не просто жажда близости. Это было признание. Реджина наклонилась и снова поцеловала её — с той самой абсолютной нежностью, которую она прятала от всех. Все эти годы. От мира. От себя. И только сейчас позволила… ей. Поцелуй стал глубже. Теплее. Вкус отчаянной жажды в нем переплетался с чем-то удивительно хрупким. Реджина двигалась медленно, будто исследовала каждую эмоцию, каждый отклик, каждую грань дозволенного, которую они молча соглашались пересекать. Эмма затаила дыхание, ладони её скользнули по спине Реджины, вверх, к лопаткам, прижимая её ближе. Сильнее. Ткань сорочки зашуршала, когда Реджина села на бёдра Эммы, скидывая с себя ночную накидку. Полумрак обнажил изгибы её тела, прохладный лунный свет скользнул по коже, делая её почти нереальной. Эмма не могла оторвать взгляда — только провела пальцами по её талии, вверх, к груди, чувствуя, как под её прикосновением кожа напрягается. Реджина склонилась вновь, и их тела соприкоснулись целиком. Их дыхание стало громче, сбивчивей. Не было нужды в словах. Всё уже было сказано — в этих касаниях, во взглядах, в том, как Реджина уткнулась лицом в шею Эммы и вдохнула её запах, в том, как пальцы Эммы скользнули под тонкую ткань на Реджине, срывая последние границы. Каждое движение было осторожным, будто они обе не до конца верили, что это на самом деле происходит. И в то же время — будто больше не могли остановиться. Эмма перевернула Реджину, теперь уже она склонилась над ней. Волосы упали ей на лицо, и Реджина откинула прядь за ухо, она тянулась к Эмме — снова и снова. Язык прикосновений становился всё откровеннее. Реджина выгнулась под ней, когда губы Эммы скользнули по её груди, затем ниже. Она зажмурила глаза, вцепившись в простыни, стиснув зубы, сдерживая стоны. И в то же время — позволяла. Впервые не руководила. Не контролировала. Только чувствовала. Тела сливались в ритме, от которого захватывало дух. Это было не о романтике. Не о любви. Это было о боли. О пустоте, которую они пытались заполнить друг другом. О долгом одиночестве, которое наконец нашло отклик. Об отчаянной попытке почувствовать себя живыми.