Keramos

***

Торопливый стук сапог раскатывался под каменными сводами, будто кто звонко барабанил по пустым бочкам. Верхний замок Ратае, хмурый, как и прежде, но по-своему ставший родным, принимал этот звук с привычным молчанием: только эхо лениво плыло меж высоких арок, да где-то в углу шелестел ветер, тронув краешек гобелена. Слуги же сновали меж залов — всё спешили, всё крутились, как мельничные колёса. С крынками, свертками, подносами, и порой — плечом заденут, да и не оглянутся, будто так и надлежало. — Прошу прощенья, — негромко молвил Индро, чуть притормаживая шаг, когда кухарка вывернула из-за угла с тяжелой корзиной в руках. Женщину он знал давно — не молодую, но бойкую, с громким голосом и крепкой рукой — из тех, что держат на себе всю кухню. Она нередко стряпала для господского стола, наставляя гурт молоденьких служанок, а бывало, и сам Индро захаживал — не себе, так Барбосу за снедью. Пса на кухне знали, баловали, и, признаться, порой за его счёт перепадало и оруженосцу — кусок пожарче, хлеб посвежее. — Гляди-ка, воротился, — проговорила она, остановившись на ступени позади, заставляя того обернуться через плечо. — Да, поспешней, чем сам надеялся, — улыбнулся он в ответ, перехватив взгляд её, в котором, как ему почудилось, таилось лукавство… или, быть может, какое понимание. Он, может статься, и свыкся уж с тем, что иные глядят на него будто бы ведают нечто сокровенное — то, что спрятано меж слов. А может, то всё лишь плутовское воображение шепчет на ухо крамолу, да всякий взгляд переиначивает на свой лад. Да и пусть. В том своём — грешном ли, праведном — решении Индржих давно утвердился, да, они с Яном — вместе. Тайно, под сенью замковых сводов, в тенях бессловесных коридоров, меж взглядов и осторожных прикосновений. И покуда то не дойдёт до ушей Гануша — покуда стража не укажет на него перстом, он будет осторожен, сколь Бог и совесть позволят. А если и дойдёт — тогда, быть может, удастся выкрутиться, прикрыться ложью, на клевету сослаться… В худшем случае — сам пойдёт к плахе. С высоко поднятой головой. Он давно погибнуть мог от меча чужого, да в пьяной драке. А коли Господь взыщет с него за любовь, — так что ж, пусть. Лучшая смерть, чем псовая, без имени и без смысла. — Панов совет и начался-то только, — молвила кухарка, словно мимоходом, будто и не ждала от него вопроса. — Вторую бочку вина вот-только велела отнести. А глядишь, и за третьей скоро пошлют. Разумеется, он знал. Выяснил о том, где находился Птачек еще у городских ворот. Сердце в дороге колотилось то ли от ожидания встречи, то ли от страха, что с ним могло приключиться чего недоброго. Теперь он знал, что все обошлось. А за её небрежное слово — всё равно поблагодарил про себя, по-своему. — Надобна моя помощь? — Иди уж, — отмахнулась кухарка с той особенной улыбкой, какая бывает только у женщин, повидавших немало, — стряхни с себя пыль, дуралей. Поди, с ног валишься. — И то верно, — кивнул он, чуть виновато — та редко отказывалась от помощи. Индро повернулся и зашагал прочь, ступенька за ступенькой, всё выше, к покоям своего господина. И пусть идти дальше было до невозможного странно — ноги то несли из последних сил, то немели от волнения, все же ничего необычного в том, что он направлялся туда, не было. Оруженосцы да телохранители, как водится, нередко делили покои с теми, кому присягнули. Тяжёлая дверь поддалась со скрипом, нехотя, точно обижалась — и на поздний час, и на чужие, уставшие руки. Индржих толкнул её плечом, сил едва хватило, чтоб войти. Он огляделся. У самого входа, как и прежде, стояло узкое ложе — скорее не для сна, а для сторожества, на случай, если оруженосцу доведётся охранять господина в ночи. Но Индро, по заведённому, держался своей каморки — тесной, темной, что примыкала к служебному ходу. Не от стеснения даже. Из приличия. От страха, во что обернётся его неумелое, до смеха неловкое, но пугающе верное сердце. И всё же иногда оставался. Приходил и не мог уйти. Сюда, в эти богато убранные покои наследника липских панов — где всё дышало иным порядком, иным миром. Где стояли сундуки, пахнущие заморскими далями; блестели подсвечники, позолоченные так щедро, что отражали пламя будто солнечный отблеск. А в воздухе плавал терпкий запах вереска, пчелиного воска, да ещё чего-то неуловимо родного. Сюда, где простора было столько, что отчий дом в Скалице — от печи до покатой крыши — вряд ли занял и половину этих стен. Сюда, где был его Ян. Он выдохнул негромко, почти неслышно. Взгляд пробежал по комнате, по лёгкому беспорядку, по знакомым деталям. В дальнем углу, как и всегда, стояла на изящных, резных ножках панская постель — широкая, мягкая, с высокими перинами и выделанными шкурами, небрежно брошенными поверх. Струящийся полог был раздвинут — как будто невзначай. Осень в этом году пришла странно, враз — без предупреждения. Словно вовсе забыла про ласковое бабье лето и принесла сырость, ветер и колючие дуновения, что проникают даже сквозь плотную ткань. И хоть шторы были опущены, в комнате гулял уловимый сквозняк. Как видно оттого на постели, лежали толстые, добротно сложенные покрывала. Мёрз? И пусть в той мысли — о Яне, зарытом в ворох покрывал — отзывалось в груди что-то щемящее, всё ж грело оно душу сильнее, чем можно было бы упрекнуть себя за разлуку. Слишком долго они были порознь — нестерпимо. Он скучал. Безмерно. Так, что дыхание временами перехватывало — будто кто ладонью легко, но неумолимо прижимал к груди. И дал бы он руку, да и честь свою впридачу, лишь бы знать: Птачек тосковал не меньше. Чёрт бы побрал тот совет панов — именно сегодня, в этот вечер. Индро не мог прийти к нему сразу по приезде — не было на то ни зова, ни повеления. Но мысль, лукавая, тлела в голове ещё от ворот: явиться к пирующим, сказать, что вести срочные, что пану Яну лишь лично наказали передать. И пусть обманул бы всех благородных господ, присутствующих — смог бы своего господина выкрасть на несколько сладких, безумных минут. Чтобы губы его опухли от поцелуя, а одежды помялись. Чтобы так близко к его сердцу своим прижаться, чтобы он без слов понял — как тягостна была разлука и как светло теперь — рядом. Чтобы тот вернулся потом обратно, за стол, на некрепких ногах, смаргивая жар до трезвости. Так было нельзя. Индро может и был порой отчаянным, но не настолько, чтобы не знать, до чего доводит их близость, стоит только пространству вокруг затихнуть. Потому он и пришёл сюда, первым делом. Не в трапезную, не к иным — сюда. В покои. Чтобы ждать. Чтобы сесть на тахту у входа, точно пёс, преданный и молчаливый, что знает, чей он — и зачем. И всё же… Ноги, не спрашивая дозволения, понесли его дальше — к ложу. Шагами широкими, бойкими он подошел ближе. Словно хотел убедиться, что комната пуста. Кровать выглядела растрёпанной, как если бы её покинули всего мгновение назад. В подтверждение тому — лежащие невпопад подушки, сбитые одеяла и ремешки от шосс, небрежно брошенные у изножья. Проспал? Ноги едва подкосились от усталости. Индро скользнул взглядом по себе, сверху вниз, припоминая кухаркины слова — и понял: хоть и омывался поутру, перед тем как взнуздать коня, одежда к телу прилипла грязная, негожая. Мысли путались в голове, как шерсть в мотке, — ни одна за другую не цеплялась как следует. Он пытался прикинуть: сколько ещё ждать пана, коли вечер их, по словам женщины, только начинался? Долго. Слишком. А может, и вовсе до самого утра. Ян бы, не ведая, кто ждёт его здесь, легко мог задержаться до первых петухов. И отчего Индржих не подумал об этом раньше — сам не знал. Но теперь — воротиться обратно значило бы выглядеть, как вор. Будто что унёс отсюда и крадучись потянулся к своей каморке. Смешно и стыдно. Да и не хотелось ему сейчас уходить. Он хлопнул по камзолу — без проку. Лишь пыль клубами поднялась, в нос ударила, сбивая прочь приятный запах. — Ну, что ж… передохну часок, да и пойду к себе, — пробормотал он, больше для порядка, чем в намерении. Принялся расстёгивать одежду — не торопясь, будто ещё надеясь, что дверь распахнётся сама. Чуть приосанился. Никого. Он накинул камзол на край сундука, случайно задевая знакомый сосуд. Пригляделся — тот самый, что они изредка использовали наедине, когда близость становилась слишком нестерпимой. И для чего паныч его из закромов вынул? Неужто ль водил кого к себе, чтобы ночь скоротать, пока тот был в отъезде? Неужто ль променял их клятвы на минутную забаву? На другого? Индро чуть нахмурился, отряхивая шоссы. Нет. Он отвернул лицо от сундука. Его пан никогда не был святым. Сердце у него было живое, подвижное, полное капризов, которых он, сын кузнеца, никогда понять не сможет. Но слово, коли дал, держал. Всегда. Может и была иная причина, пока что неведомая, Индржих решил о том не думать. Не из тех он, в ком недоверие может вызвать простой бутылек со злосчастным маслом. Скинув сапоги, он медленно опустился на кровать, ладонью пригладив покрывало. То будто всё ещё хранило чужое тепло — несмотря на сквозняк, гуляющий по углам. Словно Ян и впрямь только-только вскочил, торопливо натягивая рубаху да цокая языком, небрежно затягивая ремешки, — и бегом, прочь, к пиру и громким голосам. Индро улыбнулся, так нежно, точно видел это все своими глазами. Еще недавно тот, явно скучая взаперти, без возможности пуститься в какую корчму да на охоту, в ожидании пира — отлеживал бока. Прямо тут. В этой мягкости. В тепле. Глаза прикрылись, тело опустилось само, медленно, находя наконец покой после мучительно долгого дня. Мышцы чуть оттаяли. С каждой минутой он будто забывал о приличии. Бренная плоть растекалась по воздушным перинам, поддаваясь влекущей, сладкой слабости, которую не хотелось побеждать. Подушка была неприлично мягкой — такой, какой ни в одной корчме не сыщешь, а уж тем паче — под пологом, где и солома-то бывает роскошью. Дай Бог спать не на сырой земле — и то счастье. Ладони сами собой забрались под неё, подгребли ближе. Он прижал её к себе — без мысли, наощупь. Обнял. Уткнулся лицом, как в нечто родное, хранящее тепло. И только тогда, будто бы по помяти, нахлынуло. Эта подушка… та самая. Та, в которую он утыкался — совсем недавно. Когда Ян шептал на ухо что-то глупое, может, нежное. Что-то, что сейчас уже не перескажешь словами — но тело помнило. Как жар. Как дрожь в пояснице. Как стыд и освобождение в одном порыве. Ян гладил его — ладонью, голосом, дыханием — и он стонал, глуша всё в эту самую подушку. Прятался лицом. Пока слёзы пропитывали ткань, оставляя мокрое пятно стыда, желания и облегчения… Господи. Он резко вдохнул носом, словно пытаясь отогнать наваждение. Зря. Запах пана — тёплый, близкий, чуть терпкий — ударил в нос. Слишком настоящий. Слишком знакомый. Слишком желанный. — Ха-а… — выдохнул он, прикрыв глаза, зарывшись лицом глубже. Сон отступил окончательно. Остались лишь мысли да воспоминания. Густые, липкие и сладко-жгучие. Он чуть подался вперёд, всем телом, всем нутром — притираясь, прильнув пахом к постели. Протяжный стон, почти нечаянный, сорвался в подушку, словно сквозь неё мог не просочиться наружу. Он так надеялся спрятаться от самого себя хотя бы в одиночестве, но уже не мог. Надо было догадаться. Надо было понять, что постель — не остывшая, тёплая от него, от единственного, кто занимал в мыслях каждый угол, каждое мгновение долгих дней — не отпустит. Что она — сама по себе воспоминание. Соблазн. Ответ на всё то, чего не смел озвучить. Надо было. Но теперь уже поздно. Рука скользнула чуть выше — будто помогая вдохнуть сильнее, намеренно. Ян. Привычный, родной, с лёгкой горечью мыла и трав, и всё же — такой благородный. До невозможности. Индржих давно приметил: даже в дороге, пыльной и глухой, его пан ухитрялся оставаться чистым — как по воле небес, или по упрямству своенравному. Сам при этом вечно жаловался: дескать, от него разит, как от кабана лесного. Нет уж. Если то и был кабан, то знатный. Живущий на цветочном лугу, в грязи не бывавший. А вот он, Индро… Даже вымывшись — начисто, до скрипа, — чувствовал, как прошлое держится за ним: потом, гарью, грязью. Сколько он себя ни тёр, ни стирал — всё одно. Будто годы крестьянства въелись в него навечно. Ян рядом был как из другого мира. И потому — он мылся каждый день, пусть и тайком, пусть и наспех. Каждый, до единого. Ведь кто его знает, когда Птачек снова подойдёт слишком близко. Когда вдруг схватит в объятия — порывом, без предупреждения, с тем своим пылким «мой» в голосе. А быть может… быть может, и снова позовёт в постель. В эту самую. В эту, где сейчас Индржих лежал, вторгшись своевольно, покачиваясь от собственного, растущего удовольствия. Возбуждение поднималось неторопливо, из глубины — вопреки той части, что ещё пыталась сопротивляться. Где-то там, внутри, еще теплился стыд, но всё равно он знал: остановиться уже не сможет. Он ничего не мог с собой поделать. И даже то, что дверь — конечно же — осталась не запертой, не пугало его настолько, чтобы отступить. В эти покои всё равно входил лишь он. Лишь его пан. А коли тот не возвращался — коли путь его ныне пролегал к вину и речи праздной, — то разве нельзя позволить себе малую слабость? Не грех, не дерзость — просто способ поскорее уснуть. Просто способ дать телу выдохнуть, чтобы не тяжелело внизу с такой силой, не ныло так явно. Рука поддела льняную ткань — оттянула край, чтобы ладонь могла пробраться туда, куда тянуло всё его существо. Плоть под пальцами вспыхнула. Как давно он был тверд? С тех пор как почуял запах? С тех пор, как лег? Ложь. Еще у двери он начал это чувствовать внутри себя. Признавать только не хотел. Он провёл по себе — чуть, неуверенно, почти стыдливо. Колени уперлись в покрывала, помогая приподняться. Индржих тяжело выдохнул и пошёл дальше — пальцы двинулись так, будто разучились слушаться. Каждое касание приносило жар, заставляло чуть вздрагивать, а живот — напрягаться. Он выдыхал сквозь стиснутые зубы, не смея даже вслух шептать имя. Казалось, еще совсем немного и он не сдержит своих порывов. Еще немного и… Пальцы сжались в ткани от переизбытка чувств, под ладонью что-то подалось. Не складка перины — нечто плотное, спрятанное, будто намерено забытое. Рука застыла, на миг отпрянула, а потом, медленно, будто воровски, проникла под покрывало. Там, в глубине — предмет. Твёрдый. Продолговатый. Как если бы в постель легли с кинжалом в ножнах. Индро осторожно вытащил находку наружу. Безо всякой мысли, без предчувствия — просто из стремления знать, что лежит в панской постели. Может, оберег? Дар? Шутливая безделица, брошенная вслепую? Но стоило предмету коснуться света, как в груди что-то дернулось. Форма — гладкая, едва изогнутая, с выемкой по краю. Ни стали, ни привычной рукояти. Ни резьбы, ни герба. Вес — ощутимый, глина, обожжённая до плотности речного камня. Он повертел её в пальцах, недоумевая. И тогда та — почти выскользнула. Поверхность — влажная… маслянистая? И в тот же миг, будто из насмешки судьбы, до носа донесся запах: тот самый — из сосуда, что стоял на сундуке. Масло. То самое, что они… Индро обмер. Щёки вспыхнули. Жар подступил от шеи к ушам, к ключицам, к самой грудной клетке. Он сглотнул — тяжело. Глянул в ладони. Глиняный. Гладкий. По форме — безошибочно узнаваемый. Он резко повернулся, будто кто мог его сейчас увидеть, застать в этом тайном, в недолжном. Стыд ударил в живот — и тут же волной затопил тело, не отпуская. Он не знал, что страшнее — признать, что это сделано для удовольствия, или то, что это было спрятано здесь, в постели, где спал его пан. В подушках, в которых он надеялся найти желанное тепло минуту назад. И самое неотвратимое осознание — предмет был настолько теплым, что казалось обжигал пальцы. Его использовали совсем недавно. Он буквально мог застать Яна в постели с ним… Его пан… Этот богохульный предмет, да масляная влага, что всё ещё блестела на нём — слишком очевидная — говорили громче любого слова. И пусть Индро вырос в деревне, скакал с детства между скотным двором да кузницей, пусть ни одной книги не прочёл от корки до корки — дураком он не был. А уж фантазии в нём хватало — с лихвой. И теперь, куда больше накатившего стыда она… распаляла. Мысли, как птицы, забились в голове, не находя себе места. Он почти что видел — видел, как это могло быть. Как Ян лежал здесь, на этих же перинах, чуть приоткрыв губы. Как пальцы его скользили по телу, как сам себя ласкал, боясь вымолвить лишнего, едва сдерживаясь, потому что внутри всё горит. Он видел, как тот брал этот самый предмет — нерешительно, но уже зная как и подавался назад, поджимая колени. Плоть — податливая, тёплая. Дыхание — срывалось. Шептал… имя? Стон. Он опустил взгляд на предмет, всё ещё лежащий в ладони. Решение — как выпущенная стрела — пронеслось в голове внезапно, без слов, поверх страха, поверх стыда, поверх всей той осторожной, выверенной сдержанности, которой он пытался себя укутать. Бесполезно. В ту же самую минуту, как рука заскользила вдоль бедра, под тканью, уже не осталось ни здравого смысла, ни доводов. Осталось только желание. Он осел на кровать с глухим выдохом, спина подалась назад, медленно, будто отдаваясь постели. Брэ сдвинулись почти сами — грубо, неловко, одним движением. В чём-то — так оно и было. Он торопился, и сам не знал, чего страшился больше: того, что Ян сейчас войдёт и застанет его с этим в руке, или того, что не войдёт вовсе, и он останется здесь один, среди запаха, следов и собственной порочности. Индржих сглотнул, тяжело, почти с усилием, и в то же мгновение ладонью ухватил флакон, что всё ещё стоял на краю сундука. Привычный жест — и всё ж ныне рука дрожала. Пальцы скользнули по пробке, открыли её, и в воздух тотчас же поднялся запах — терпкий, смоляной, с нотками трав. Он вылил немного на пальцы, вмиг покрывшиеся блеском. Касание вызвало дрожь, и он стиснул губы, чтобы громко не выдохнуть. И всё же — продолжил. Потому что то, что Ян совсем недавно грел своим нутром — он был обязан был вобрать в себя тоже. Вторая рука опустилась вниз. Индро сомневался ещё мгновение, прежде, чем немного нажать, позволяя предмету протиснуться. Плоть отозвалась медленным сопротивлением, лёгким жжением. Он нахмурился и лицо стало слишком сосредоточенным для такого, казалось бы постыдного, действа. Взгляд почти рефлекторно метнулся к двери. Та оставалась закрыта. За ней — ни шагов, ни голосов, ни вздоха. Только тишина. Покой, в котором легко утонуть. И, глядя на неё, не отрываясь, как будто хотел, чтобы Ян тоже видел, как это — он, здесь, один, но все еще верный, — он надавил сильнее. Мышцы дрогнули, напряглись внизу живота, а член — горячий от возбуждённого молчания — дёрнулся, коснувшись влажным кончиком кожи выше. Звук, с каким это случилось — сырой, едва слышный, но до ужаса настоящий — показался ему слишком громким для этой тишины. Непристойным. Кричащим. И в ту же секунду, точно от этого, он почувствовал, как внизу разливается тепло. Будто всё нутро вспыхнуло оттого, что тело его, само не ведая, ждало этого возвращения — этой ласки, пусть даже от следа, от этой едва уловимой тени. Ладонь медленно надавила на твёрдую, гладкую поверхность. Глина, всё ещё хранящая в себе остатки тепла Яна, проникала глубже — туго, весомо, почти властно. Её было неудобно держать, предмет скользил, не слушался, как капля на ладони. Но это уже не имело значения. Всё, что имело, — это то, как он заполнял. Каждый сантиметр — как след, как если бы сам пан сказал «прими». Он пытался ухватиться, пальцы скользили, и всё же вновь направляли, чуть поправляли угол, лишь бы почувствовать это ещё. Ещё миг. Ещё толчок. Короткое движение — чуть иначе, чем прежде. Тело отозвалось вспышкой. Всё сжалось, напряглось, и он вжался бёдрами в кровать — с силой, без мысли, как если бы в этот самый момент его действительно брали. Прежде он не делал подобного сам с собой. Никогда. Лишь принимал ласку, ту, что давал Ян. Принимал поцелуи, толчки, от которых сип голос. Но не знал, каково это — вот так, в одиночестве, с воспоминанием. Он вновь представил, как тот выгибается, запрокидывает голову, и вводит это в себя. И это делало всё… нестерпимым. Индро обхватил себя и медленно двинул ладонью. Он устал с дороги, в груди всё ещё звенела тряска, в ногах ломило. Он валился с ног ещё на лестнице — был уверен, что уснёт, едва дойдёт до порога. Но теперь он лежал здесь. В покоях Яна. С его запахом. С его следами. С его теплом внутри себя. Индржих вздрогнул, расставив ноги чуть шире. — Боже… — прошептал он, чуть слышно, когда предмет вошёл почти до конца, медленно, с нажимом, раздвигая внутри и заполняя до самого края. Он затаил дыхание, позволив себе этот миг. Птачек стоял перед его мысленным взором — ясно, живо, будто и впрямь был здесь. Всё было, как во сне. Приснилось бы — он бы не удивился. И правда, почудилось: не иначе, как бред в полудрёме, сладкий, липкий, затягивающий. Он двигался в такт дыханию, ритм стал ровным, почти умелым. Рука скользила с выверенной уверенностью, подводя к краю всё ближе. И когда мир вокруг начал сжиматься в кольцо, готовое разорваться от удовольствия, внезапно шаги раздались за дверью. Резкие. Уверенные. Точно не один человек. Руки замерли. Глаза метнулись к двери. Страх прокатился по коже, будто кто плеснул на него холодной воды. Он судорожно потянулся, нащупал тяжёлое покрывало и накинул его поперёк, как мог — криво, неловко, в панике. Ткань зашуршала, ладони дрожали. Он вытянул ноги, застыл, как пойманный на месте преступления. Щёки пылали. Сердце грохотало. Уже завтра — казнь. Не иначе. А внутри — движение. Предмет, сдвинувшись при резком рывке, скользнул глубже, до самого конца, вызывая новую, несвоевременную волну. И пока страх сжимал горло, тело выдало обратное: плоть вновь напряглась, будто вопреки. Индржих стиснул зубы, собрал волю в кулак, не позволяя себе ни вздоха, ни шороха. Он перевернулся на бок — притворился спящим. Или… кем угодно ещё. Другой мысли у него попросту не было. Шаги приближались — к двери, к нему, к тому, чтобы все вскрылось. И Индро почти безошибочно узнал их. Бойкий, чуть скользящий шаг юного пана, в котором уже звенел хмельной танец. Ян. Конечно, Ян. Стоило тому хоть немного выпить — походка становилась почти пляской. И когда он только научился различать её среди прочих? Быть может, оттого, что был его оруженосцем. Хранителем. Нет. Не поэтому. Второй шаг — тяжелее, размереннее. Кто-то старше, возможно, крепче телом. И, кажется, был и третий, совсем тихий. В этой части замка других покоев не было. Разве что — смотровая башня, куда они иной раз поднимались ночью, чтобы глядеть на звёзды. Всё остальное здесь — глухо и пусто. И пан сам выбрал эти покои, чтобы было тише, чтобы ничего подозрительного не творилось на людях. Он наверняка вёл их сюда. — А уж как увидите мою коллекцию книг по алхимии и прочим наукам— рты поразеваете, как младенцы, — раздавался его звонкий голос. Пальцы сжались. Сзади жгло, а под ним покрывало уже наверняка хранило влажное пятно. — Панич, а верно ли молвят, что ты в Париже бывал? — голос другой, с вопросом, с усмешкой. Шаги — почти у двери. Индро хотел бы исчезнуть. Превратиться в пепел, в ветер, в тень. Любое проклятие было бы милее, чем объяснение. — Бывал, коли хотите — поведаю, — отвечал тот, выдумывая на ходу. — Молвят они, конечно, на свой лад, с выворотом, да манерой чужой. А что мне молва, коли тамошние девки — как нарисованные? — Ха-ха, точно-точно! Лишь бы уши у неё были, да грудь — чтоб слушала и дышала, — отвечал второй, и смех их лился так ясно, будто они уже вошли. Кольцо на двери дернулось. Индржих зажмурился. Тело напряглось. И ему оставалось только одно: лежать. Притвориться. Задержать дыхание и молиться всем святым, чтоб Ян понял. Или чтоб не открыл вовсе. Скрип — еле слышный, но в глухой тишине покоев он отозвался как бой барабана. Он вжал голову в подушку. Сердце с силой ударилось под рёбрами и будто перекатилось в горло. Щель в двери приоткрылась — и уже через миг Ян заглянул внутрь. Индро успел лишь заметить, как глаза его расширились. На лице — ни удивление, ни злость, но что-то между. Он замер, будто на мгновение сам не дышал. — Мне… мне резко поплохело, — выдал он, показно осев в плечах. — Простите, братцы, но разговор, боюсь, придётся отложить на завтра. Голова кружится, точно после катания на ярмарочной карусели. — Как?! — подался вперёд один из гостей, — да ты же только что бодрей всех нас балагурил! — Вот именно, — вставил другой со смехом, — ты скакал перед нами, как коза на льду, и вдруг… — Бывает, — перебил Ян, почти с нажимом. — Вино, жара, книги… Вы уж извините, но я правда не в себе. Голова плывёт, и желудок — туда же. Дайте час, два… лучше до утра. Я вам за то завтра хоть богемскую летопись сам прочту. Секунда тишины. Один из гостей, по-видимому старший, хмыкнул. — Экий балованный. Но ладно. Раз болен — лечись. — Благодарю, — пан кивнул, уже подвигая дверь. — Только… если увидите внизу моего оруженосца — скажите, чтоб не шёл за мной. Я… я хочу побыть один. Вот совсем один. С Богом, друзья. Он закрыл дверь тихо. Без скрипа. Замер на месте. Индро не двигался. Остался в том самом положении, в каком его застали — застыл, будто прикованный, не позволяя себе ни взгляда, ни вздоха. Словно малейшее движение могло предать его сильнее, чем всё остальное. Ему, конечно, было неведомо, насколько тот понял, что происходило. Да и не то чтобы он и раньше забирался в чужую постель без просу, но всё-таки между ними было слишком много, чтобы вызвать беспричинные подозрения. Щеколда на двери звякнула резко, отрезая их от замка, пира, голосов — от всего, кроме одного: этой комнаты. Индро зажмурил глаза, точно надеялся, что Ян решит все же, что он спит и уйдет пировать обратно. Словно отмерив несколько мгновений, пока разочарованные вздохи не утихнут за дверью вместе с шагами, пан наконец облегчённо выдохнул. Индро слышал, как тот пригладил одежду, как дернулся вперед в порыве. А сам он будто забыл, как дышать. Опустил руки, осторожно, почти украдкой, подтягивая брэ. Лишь тяжесть внизу, и пульсация предмета внутри, всё ещё напоминали — что было. И что ещё не ушло. Шаги были такими осторожными, что на миг показалось — притворство удалось. Ян будто действительно поверил, что его оруженосец спит, и боялся спугнуть этот сон. Кровать тихо скрипнула под чужим весом. Индро не шелохнулся. Ян сбросил сапоги, и вскоре под одеялом стало теснее — он забрался внутрь, близко, почти вплотную. — Спишь? — прошептал он, придвигаясь. Индро не ответил. Не потому что не хотел, а потому что не мог. Смущение сковало всё тело. Он лежал, будто во сне и вправду — и в каждом мускуле звенело ожидание. Птачек натянул одеяло повыше, как будто закрытой двери было мало. Как будто им требовалась ещё одна граница, ещё одна защита, укрывающая от остального мира. Теперь всё — в темноте, в тепле, под тканью. И воздух между ними — со знакомым, родным таким ароматом, тёплый, перемешанный со сладким вином и медом. Индржих, словно только от этого, дернулся снизу, сжимая в себе глину, почти ненамеренно, но все же так ощутимо. Ян осторожно подвинулся ближе. Он будто приближался к чему-то хрупкому, но к чему его неумолимо тянуло. — Рад, что ты вернулся… — сказал он ещё тише, и его ладонь мягко коснулась груди — круг, лёгкий, ласковый, будто бы метил место, где билось сердце. Затем рука скользнула выше, к шее, обвивая её с той заботливой тягой, от которой хочется закрыть глаза навсегда. Индро казалось, лицо его пылало. Всё стало лишь хуже. Везде, где касалась рука Янa, будто оставалась обожжённая кожа. Даже через ткань. Даже сквозь невесомые касания, которые обычно не рушат сон. Он чуть подался навстречу прикосновениям. Воздух под одеялом нагревался, а ресницы его дрогнули. Ян коснулся его волос — за ухом — и потянулся губами к щеке. Мягко. Слишком нежно, чтобы можно было стерпеть. Руки Индржиха, всё это время прижатые к животу, словно не его — теперь потянулись вперёд. Совершенно не считая силы. Не открывая глаз, в этой темноте под веками, он нашёл губы своего господина. Ян, не говоря ни слова, лишь улыбнувшись в их переплетённые губы, протиснул вторую руку под подушкой, обнимая вместе с ней и Индро. Они наконец-то были вместе. И никакой стыд, никакие слова уже не могли заслонить это чувство — светлое, тёплое, ждущее столько ночей. Нутро сдалось от волны возбуждения. Все тело ныло от того, как это поистине было приятно. Он качнул бедрами вперёд, тычась в пах Яна сквозь ткань. Невыносимо. — Хм-м… — довольно выдохнул Птачек, почти не дыша, когда он почувствовало очевидное. Губы становились влажными от дыхания, пусть поцелуй и был совсем робким, трепетным — совсем не таким, как в ночь, на прощание. Будто они заново привыкали друг к другу медленно, чтобы не сойти с ума сразу. Если бы только Ян знал… Его пальцы скользнули к подбородку — с лёгким, почти любовным нажимом. Индро приоткрыл рот. И тут же — язык, ласковый, неторопливый, оглаживающий губы и проникающий внутрь с той глубиной, от которой все трепещет. Крепкая рука вцепилась в бедро Яна — то ли чтобы удержаться, то ли чтобы уже потонуть в этом окончательно. Птачек не противился, не отпрянул. Напротив — его нога чуть приподнялась, затем тяжестью опустилась на чужой бок. Словно для того, чтобы оруженосец мог делать все, что творилось в его мыслях. Под одеялом становилось жарко до головокружения. Воздух тяжелел, а с ним — и надежда скрыть то, что произошло до этого. Но они продолжали касаться друг друга так нежно, точно это был первый раз. Ян гладил пальцами скулу, податливо раскрываясь перед ним. И Индро был почти уверен — он смотрел. Всё это время. — Эй… — прошептал тот, губами касаясь кожи. — Что с тобой? Неужто не скучал по моему лицу? Индро скучал. Скучал до ломоты, до бессонных ночей, до дрожи в руках, но в этот момент — не смог. Не смог взглянуть. Не мог встретиться с глазами его пана, которые, казалось, вот-вот могли бы разочароваться. И вместо того, чтобы искать этот взгляд, он лишь сильнее зажмурился, будто тьма под веками могла его спасти. Ян тихо хмыкнул, почти с обидой, и ладонь его скользнула вниз. Индро затаил дыхание. Он не знал наверняка, что делает Птачек, но когда услышал шорох — характерный, мягкий, по краю дойвота — понял мгновенно. Он нетерпеливо двинулся вперёд, выдыхая носом, тычась в чужую шею, точно слепой котенок. От движения предмет внутри него чуть сдвинулся и упёрся почти болезненно, будто давил на живот изнутри. Индро простонал. Давление чужого тела, его ласки, его власть, и эта запретная тяжесть внутри, о которой он даже не мог заговорить — всё смешалось в гулком пульсе. — Ты обязан посмотреть на меня. Иначе я остановлюсь, — шепнул Ян у самого уха. Ладонь тем временем уверенно стянула с бедра шоссы, следом задела за край брэ, — Ты выглядишь как провинившийся пёс, Индро. И я не знаю, что с тобой, но так не хочу. Слово за словом — словно кинжалом. Он попал точно. Потому что именно так он себя и чувствовал. Недостойным. Грешным. Молча ищущим хоть кроху внимания — и жадно ловящим любое прикосновение. Ян подобрал ногу, стянул с неё брэ, оставив ткань болтаться на другой, как ненужную. Его тело — обнажённое, принимающее — было рядом. Почти касалось. И тогда руки Индро, прежде застенчиво прижатые к его рёбрам, опустились вниз. Неуверенно, осторожно, чтобы убедиться. Да, он был нагим — не оставалось ни одной отговорки. Его мягкая кожа казалась безупречной под грубыми, обветренными пальцами. Шорох ткани как знак того, что они стали ещё ближе. Дыхание легло на губы вновь и Индро больше не знал, как противиться. Сердце его возлюбленного колотилось как в горячке, будто он и сам еще не до конца верил в столь скорую встречу. И вместо слов и уговоров, которые он ожидал услышать, следом на веки его легли мягкие поцелуи. Чужие губы подрагивали, рука пана сжала подушку. Будто он и сам допускал какую глупую мысль о своей вине. — Дотронься до меня, Индро… Он знал, что уже трогал, знал, что не должен был слышать просьбу о том, чего они и так хотят обоюдно. Он знал, как нужно коснуться его иначе, чтобы все стало почти до боли приятно. Индро провёл ладонью по бедру, медленно, затаённо. Коснулся тазовой кости. Скользнул к ягодице — так легко, что пальцы будто стыдились. Ян вздрогнул, вжимаясь в крепкое тело своим, пока пальцы впивались в шею — властно, точно привязь. Если бы он знал, что тот и не помыслил об уходе, даже если прямо сейчас сюда заявится Гануш. Индржих, зажатый между ощущениями, казалось, сам бился раскаленным пульсом. А потерянное дыхание его пана не давало прийти в себя ни на секунду. Бедро Яна прижалось со всем нажимом в тот момент, когда пальцы легли между ягодиц. Индро не смог больше держать свое желание в узде, когда все его догадки подтвердились. Птачек оказался влажным, скользким и немного расслабленным. Глаза распахнулись сами собой — вопреки всей прежней игре. Ян выглядел божественно. Щёки, уши — алые, как лепестки мака. А глаза — чуть сырые — от настигающей несдержанности. От того, что он смог признаться. И когда их взгляды сцепились — наконец, прямо, без покрова — Индро ощутил себя последним дураком, который столько минут отвергал все, чего бесконечно желал. Нутро сжалось сильнее прежнего. Все стало невыносимым. Член ныл, налившись камнем. Пальцы надавили на вход, растягивая его с лёгким, сладким сопротивлением. Ни слова не было между ними. Только взгляд. Только дыхание. И в этом молчании — не меньше близости, чем в любом поцелуе. Это была связь. Та, что родилась давно, в седле, в оружии, в защите. И теперь — жила в душах. Связь, которую стоило пронести сквозь жизнь. И, может быть, даже — за её пределы. — Я тоже по тебе скучал… — выдохнул Индро громче, чем собирался, надавливая ещё одним пальцем, протискивая теперь уже третий. — Думал о тебе. Каждую минуту. Всю разлуку… Ян застонал. Глухо, низко. То ли от натиска, то ли от слов. То ли от того, как всё совпало. — Когда ты… — прошептал он, двигаясь навстречу, — …научился говорить такие… ох… Пальцы качнулись чуть глубже, заставляя вовсе и потерять мысль. Не выдержав, пан зарылся лицом в подушку, дыша с такой загнанностью, что Индро стало по-настоящему страшно, до чего доводит их эта любовь. До какого безумия. Он подтянул Яна к себе, вновь спуская свои проклятые брэ. Тот обвил его ногой поперёк талии, сутуля спину, поддаваясь движению. Индро вынул пальцы, почти бесшумно, сам удивляясь, как жадно и до последнего его удерживал там сам Птачек. Тот не успел вымолвить ничего кроме «не...», пока член, все ещё смазанный от предыдущих касаний, не вторгся внутрь. Он не мог быть нежным, не мог больше быть терпеливым. Он страстно желал отдать и отдаться. — О, Иисусе… — простонал Ян от наполненности. Индро вошёл. Но просчитался. И то оказалось слишком. Он уже ласкал себя и был от пика в нескольких коротких шагах. Он вобрал в себя тепло Яна и оно все ещё было внутри. И то, как его обволакивали спереди — так влажно, так туго, сводило с ума. Все его тело было раскалено добела и он чувствовал, что если шевельнется — быть беде. — Прости… — хрипло выдохнул он, замирая. Руки удерживали пана на месте — крепко, с силой. Он не мог двигаться. Пока не мог. Это качание, это биение, которое сотрясало обоих — уже почти доводило до края. Но он жаждал не просто кончить. Он хотел остаться в нём. Остаться с ним. Ян отодвинулся на миг, глядя на него с удивлением — почти испуганно. Он горячо выдохнул и сжался изнутри, будто волна жара прокатилась сквозь него и не отступала. — Что с тобой сегодня?.. — голос его был неспокоен. Он, казалось, буквально удерживал бедра от движения. — Или… ты так хорошо чувствуешь себя во мне, что готов сдаться уже сейчас? Индро мотнул головой, чувствуя, как по спине стекал пот, точно они с Яном были не где-то в покоях, а в самой настоящей бане. Он не мог дышать — ни легкими, ни кожей. — Ничего, — выдохнул он, почти сквозь зубы, с трудом удерживая стон. Всё было слишком: теснота, в которую он вошёл, жар, пульс под ладонями, чужая плоть, обвивающая его, принимающая без упрека. Ян нахмурил брови, сводя их к переносице, даже в полутьме было видно, как его кожа блестит от влаги. Индро знал, что тот не примет такой ответ, но не придумал себе оправдание. — Если «ничего»… — прошептал Ян, обнимая его за спину, упрямо подтягиваясь всем телом так, чтобы Индро проник в него как можно глубже, — тогда… Первый толчок заставил тело напрячься, лёгкий шлепок кожи о кожу — ахнуть. Он совсем не думал, что скрывая свою похоть попадет в ещё более обреченную ситуацию. Птачек двигался медленно, с размеренными толчками насаживался на плоть, пока та не выходила хотя бы в половину и затем снова не наполняла его до конца. Его пальцы забрались под ткань рубашки, размазывая по коже пот. Индро чувствовал как тот тверд, как возбужден, как жаждет. Пан дышал прямо на ухо, коротко выстанывая его имя по слогам. С каждым толчком. С каждым проникновением сжимаясь на нем все сильнее. И ровно в тот момент, когда Индро казалось, что он на грани, когда напряжение внизу стало почти болезненным от тяжести, — пальцы Янa ласково скользнули вдоль позвоночника. Он и раньше так делал, мог дразнить, мог касаться, иногда даже мог себе позволить большее, но не когда в Индро было это… тяжёлое, керамическое, и каждый толчок Янa заставлял это сдвигаться, прижиматься, давить внутрь, в самую глубину. Он рефлекторно сжал мышцы, перехватывая настойчивые движения Яна. В тот же миг, как и стоило ожидать от близости, тот опустил руку ниже, пока Индро простонал тихое «стой». Пальцы замерли, почувствовав неладное, Птачек в последний раз повел бедром, насаживаясь чуть глубже. Совесть взревела внутри сжатой груди, он хотел броситься в объяснения, что-то выдумать, как-то извиниться, но Ян не дал ему этого сделать. Он всем нутром стал уже, когда сам же надавил на небольшую рукоять. Индро дернулся внутри него, прикрывая глаза от переизбытка чувств. — Так вот… — прошептал Ян, дотрагиваясь губами до уха, — …что означало твоё «ничего»… И, на миг помедлив, улыбнулся так, как улыбаются тем, кого слишком любят, чтобы сердиться на подобное невинное вранье. Этого не было видно, но было слышно слишком четко, благодаря его тихому выдоху. И только новая попытка оправдаться попыталась покинуть рот, как пан, взявшись за кончик предмета, двинул им внутрь. Всего на дюйм, но Индро уже был готов умолять прекратить. Если бы не было так стыдно… И так хорошо. — Развлекался, — протянул Ян, голосом тёплым, лукавым, — пока ждал меня, милый Индро? — Я думал, ты… ты его использовал… — честно прошептал Индро, едва удерживаясь, чтобы не отстраниться от проникающего давления. Птачек крутил игрушку медленно, почти лениво, и всё же в каждом движении чувствовалась нарочитая сосредоточенность. Он был чертовски доволен. И дыхание его стало чаще, глубже — не от усилия, а от того, как сильно его заводила эта ситуация. — А ты… — Ян почти полностью вытянул предмет, и тело Индро, вопреки воле, тут же сжалось в ответ. — Ты решил, что тебе тоже стоит попробовать? Он не ждал ответа. Он просто ввёл игрушку обратно — не спеша, с напором, глубоко, так, что ранее привычная форма казалась уже совсем другой: толще, тяжелей, тверже. Как будто она стала чужой — и потому опасно возбуждающей. — Не знаю… — выдохнул Индржих, запинаясь, — я хотел узнать… Он не договорил. Потому что давление внутри стало нестерпимым. Мышцы сами собой сокращались, напрягались, будто тело пыталось справиться с ощущениями, в которые оно было втянуто слишком легко. Конечно, его Ян не злился и даже не порицал за такое. Он дразнился — немного вина, долгая разлука и распаленный любовник в его постели. Что это, если не подарок судьбы? Но даже отпустив на время смущение, Индро не мог больше двигаться. Не мог говорить. Он только дышал — сбивчиво, глухо, тяжело, и всё больше раскрывался под каждым движением пана. — Тогда я покажу, — шепнул Ян, касаясь губами виска. И сразу после этого — изменил угол. Плавно, выверенно, но достаточно, чтобы дрожь прошла сначала по спине Индро, а затем отозвалась и внутри самого Янa. — Да, вот так… Толчки казались невыносимо медленными — ритмичными, тягучими, с каждым разом всё глубже. Будто Ян и правда знал, как именно нужно это делать, как растягивать удовольствие, пока оно не станет пыткой. Индро чувствовал, как тот сжимается на нём — плотным кольцом, и это чувство охватывало с головы до пят. Глина внутри начинала двигаться жестче, сильнее, подводя всё ближе. Слишком близко. Хриплый голос разлился по комнате, вырвавшись из груди, и Ян прикусил его солёную шею. — Тише, мой милый Индро… — шепнул он, ускоряя толчки. Его возбуждение пачкало напряжённый живот, горячими каплями, следами нетерпения. — Тише… Он пытался — покорно и честно — замолчать. Но внизу всё стягивалось в узел. Всё скручивалось. Бёдра сами дернулись вперёд, врезаясь в Янa, заставляя его застонать в ответ. Птачек убрал руку с его шеи, опустив её ниже. Почему-то удерживая себя на грани, перехватывая свой налитой член. Но возможности спросить уже не было. Индро короткими, ломкими движениями сам насаживался с обеих сторон, пока Ян, безжалостно и прекрасно, продолжал свою игру — давлением, бедрами, всем телом. Пока он заставлял чувствовать. Толчки слились в один ритм. Музыкальный, слаженный, как симфония, где громкие, сдавленные стоны были частью мелодии. Никто больше не мог держаться. Индро схватил его, резко, жадно, притянув на себя — и тот зашипел от глубины, от полноты. Всё, что росло в этой комнате всё это время, сгустилось в одной точке. Между их телами и дыханием. Индро замер, принимая последние движения, разливаясь внутри Яна горячей вспышкой. — Хороший мальчик… — послышался ласковый голос, сквозь плотную пелену. Ещё один толчок — громкий, тугой. Пальцы вонзились в кожу, оставляя отметины, как будто хотели оставить след и в памяти тела. Влажный поцелуй в шею. И тяжёлый, умиротворённый вздох — выдох, полный удовлетворенного восторга. Глина медленно покинула его тело, пока пульс ещё колотился в висках. Пока он все ещё тверд внутри пана. Ян соскользнул с него с постыдным мокрым звуком. По-прежнему до одури возбуждённый. Он двигался уверенно, бережно, опуская ногу и протискивая её между дрожащих бёдер Индро. И пока тот не успевал спросить, что он задумал, пока голова его совсем не вернула способность говорить и мыслить — Птачек опустился ниже, придерживая ткань белья одной рукой. Он вошёл в него медленно, зная, что сам был крупнее и куда толще вынутого предмета. Но даже сквозь желание, которым они были объяты так сильно — он был невозможно аккуратен. — Потерпи… немного… — прошептал он сбивчиво, заполняя его до конца. — Ты так нужен мне… Индро, которого все ещё не отпустило удовольствие, приоткрыл рот. Наполненность теперь была полноценной, бережной и такой горячей, что даже занемевшие внутренности отзывались новыми спазмами. — О, боже… Ян… — прохрипел он, выгибаясь навстречу размеренным движениям. Толчки становились глубже, степеннее. Но от этого — сильнее. Ян вжимался всем телом, вёл. И, поняв, что желание их обоюдно, вошёл чуть грубее, с твердым нажимом. Индро поймал воздух ртом от новой волны, распирающей снизу. Голос его снова наливался стоном, но Птачек, поняв, уже склонялся к нему ближе, прерывая всё поцелуем. Всё это — внутри и снаружи — казалось непозволительно приятным, будто он всё ещё оставался на том самом пике, что начался, пока он сам был в Яне. Индро даже подумал, где-то между ударами кожи о кожу, где-то в оглушённой тишине разума: он бы не удивился, если в конце между ними растеклась настоящая лужица семени. Горячо. Он весь сжался, резко, охваченный новой волной — сильнее, чем прежняя. Дрожь прошла по телу, и он потянулся вниз, ладонью обхватывая греховно влажную плоть, пульсирующую от желания. Господи… и кто бы мог подумать, что именно сегодня, когда он валился с ног с дороги, его доведут до такого. И не раз. Ян громко выдохнул, чуть теряя темп, но входя как можно более глубоко. Он терялся в нём, растворялся, только чтобы снова вжаться, снова найти путь. Они стукнулись зубами, в рваном, неуклюжем поцелуе, прежде, чем Индро позволил им его разнять. Упёрся в плечо содрогающегося Яна и почувствовав нутром его неумолимый срыв. С силой провел рукой по себе в последний раз и кончил вновь с тяжёлым хриплым стоном. Только потом — в растянутом, промедленном после — он осознал, как неудобна была эта поза, особенно со спущенными, но не снятыми брэ. Он медленно отстранился, каждый дюйм ощущая, как горит внутри, как там всё растёрлось, вспухло, наполнилось медленным послевкусием долгих, сладостно-бесстыдных ласк. Он рухнул на спину, выдохнув, запрокинув голову — а ногой нечаянно коснулся глиняного предмета. С чего всё и началось. Индро повернул голову, устало глядя в голубые глаза напротив. Ян смотрел пристально, хоть дыхание его ещё не успело восстановиться. Одеяло сползло куда-то к коленям, давно уже раскрыв их обоих. — Я… нравлюсь тебе больше? — спросил он совсем неожиданно. — Что? — переспросил Индро, чуть хмурясь. — Чем этот… вылепленный ч… Он не дал ему договорить. Это было бы слишком — слышать это вслух, доводить до слов. Пальцы Индро тут же легли на губы Яна, заставляя его замолчать. И всё же… из всего, что могло волновать его пана, именно эта мысль задела глубже всего — детская ревность к игрушке, к своему оруженосцу. Сердце у Индро дрогнуло от счастья. — Намного больше, пан, — с мягкой улыбкой ответил он, поправляя одеяло, — холод уже пробирался к коже. — Я люблю тебя. Ян прищурился чуть удивленно, но тут же расплылся в ответной, искренней улыбке. — И я люблю тебя… В следующий раз приходи за мной на пир. Или… куда хочешь приходи. Хорошо? — Как прикажете, ваше благородие, — устало, но тепло посмеялся Индржих. — Из самой бездны утащу, коли прикажете... Ян снова приблизился, устраиваясь рядом, опуская голову на ту же подушку. Он вытянул руку, положил её на грудь Индро, словно обозначая свое право. — То-то же, — пробормотал он самодовольно, прикрывая глаза. — Ночи холодные стали, оставайся отныне у меня.