Часть 3
29 мая 2025 г., 23:33
Моя первая порция рамёна, съеденная вопреки диете, была самой запоминающейся. Не то чтобы до того, как стать трейни, я не ел еду быстрого приготовления, но во время попыток дебютировать я приучился питаться воздухом.
Иногда мне казалось, что я толстею просто смотря на еду. Замечания компании по поводу моего веса очень сильно въелись в мозг, и после я не мог объективно оценить своё тело. Мне казалось, что я толстый.
Как бы сильно я не забавлялся в старшей школе с девочек, которые вежливо отказывались от простых булочек из столовой, сейчас было уже не смешно, и я понял, через какой гнев и ненависть к себе они проходили каждый день…
Меня никогда особо не парил мой вес, ведь я понимал, что высоким парням нужно весить явно больше шестидесяти килограмм, но во времена трейни…
Случился сдвиг. Мой вес упал до шестидесяти пяти килограмм, и до сих пор остаётся где-то в этом значении. На камере мою костлявость не видно, но в жизни я кажусь не то, что худым — тонким. В другом весе я сейчас и не могу себя представить, ощущая где-то на подсознании отвращение к своим здоровым розовым щёчкам на фотографиях из средней и старшей школы.
К сожалению, я не знаю, как от этого избавиться. Слежка за весом — часть моей повседневности. Благо, в чувство меня однажды привёл Чонгук. Не то чтобы после того случая я резко прекратил следить за тем, что ем, но просто хотя бы осознал, что мои убеждения и гиперфиксации стали нездоровыми.
Дело было так: я вернулся после записи трека домой, получив предупреждение от стаффа о том, что в конце месяца меня будут взвешивать, проверяя, насколько я подхожу под критерии. Мысль меня немного раздосадовала, поскольку как раз в тот период я набрал два килограмма, и уже раздумывал о том, как их сбросить.
В комнате царила удивительная тишина, когда я вернулся. В ушах даже зазвенело, и где-то на периферии я слышал топот ног в зале, музыку, хлопки под ритм и крики тренера. В такой рутине легко отвыкнуть от тишины. Особенно это заметно после концертов: громкая музыка, рёв и аплодисменты отпечатываются в сознании и на обратной стороне век, когда выходишь из эпицентра в спокойное тёмное место.
Наверное, примерно такое видят и чувствуют люди с посттравматическим стрессовым расстройством? Хотя, ладно, чего я. Просто отвык от тишины.
Коридор казался оглушительно молчаливым после грохота репетиционных залов и криков фанатов. Из гостиной доносились приглушенные звуки — щелчки клавиатуры и тихое шуршание. Чонгук, как обычно, был погружен в свой мир.
Честно, мне было тяжело понять, как можно обладать такой усидчивостью, чтобы целый день смотреть в одну точку на мониторе, шаманя над кодами.
Я аккуратно открыл дверь, стараясь не шуметь. Чонгук сидел на диване с ноутбуком на коленях, освещенный лишь тусклым светом монитора, и ел что-то из большой миски. Запах тёплого рамена с кимчи мгновенно заполнил комнату, заставив мой желудок сжаться.
Я не знал, от чего меня начало мутить: от того, насколько в желудке пусто, или от того, что рамён пах непривлекательно, так как я мог от него потолстеть…
Меня как будто накрыло изжогой, тошнотой и голодом одновременно.
— Ты уже ужинаешь? — пробормотал я, пытаясь изобразить равнодушие. Хотя глаза безумно бегали по чужой тарелке, и именно сейчас я осознал, что причиной подобного состояния всё-таки была голодовка. Желудок сжался ещё сильнее, заурчав так громко, что мне как будто стало больно.
Чонгук поднял на меня взгляд, оторвавшись от занятия. Он моргнул, словно выныривая из глубин своего разума.
— Ага, — он кивнул на миску. — Жду, когда программа установится. Хочешь? Пять минут заваривать.
Я почувствовал, как щёки предательски загорелись. Мне пришлось поднять подбородок и слегка отвернуться, чтобы не провоцировать слюноотделение. Чонгук знает, что я на диете, что мне нельзя. Но его предложение настолько искреннее и простое…
Мне пришлось зажмурить глаза, чтобы не сдаться.
— Нет, спасибо, — я откашлялся, стараясь говорить естественно. — Я… уже поел.
Чонгук прищурился. Его взгляд прошерстил меня всего, словно попытался просканировать рентгеном каждую кость в теле. По его выражению лица я понял, что он не верит моим словам, очевидно видя, что я не в порядке.
Но не сказал ничего. Просто поставил миску на пол, ушёл на кухню и через минуту вернулся с другой, ещё одной миской рамена, горячего и ароматного, и палочками.
— Можешь не есть, — Чонгук размял шею, сделав вид, что произошедшее — пустяк. И всучил миску мне прямо в руки. — Но ты выглядишь так, будто не ел со вчерашнего дня. Просто оставь. Если не съешь, я сам доем позже.
Он снова вернулся к своему занятию, не ожидая ответа. Я видел только его спину и изредка постукивающие по клавиатуре пальцы. Мне хотелось многое сказать и многое спросить. Хотелось разозлиться, но в итоге я просто смотрел в бульон, пока с носа капали слезинки.
Я не знаю, что довело меня. Мне дико хотелось есть, но страх растолстеть душил моё горло, потому я испытывал в моменте душевную агонию, не зная, как правильно поступить. В секунду я возненавидел всё: себя, индустрию, еду, моё любимое дело. Разве заслуживал я того, чтобы стоять с миской в руках и тихо плакать в неё из-за страха поесть?
Этот рамён словно к чему-то обязывал, хотя я прекрасно понимал, что Чонгук не хотел давить. Это была просто забота, упакованная в нейтральные слова.
Я посмотрел на дымящийся рамен. Запах был невыносим. Но что-то внутри меня сжималось от тепла.
Чонгук так по-обывательски окутывает комфортом. Так по-простому относится ко мне, словно мы давние друзья. Он ведёт себя со мной, как обычный парень. И чхать он хотел на какие-то там диеты — это слишком далёкое и непонятное для него. Как ни крути, но от шоу-бизнеса Чонгук был дальше всех.
Я сел на диван рядом с ним. Хлюпал носом, конечно, жутко — сразу было понятно, что разревелся. Но Чонгук учтиво игнорировал это, делая вид, будто действительно очень и очень занят.
Мне пришлось взять палочки. Руки немного тряслись. Пусть будет, что будет. Этот маленький, тайный бунт против своего графика и индустрии казался самым важным сейчас.
И этот рамён был самым, мать твою, вкусным за всю мою жизнь. Да, меня тошнило, пока ел. Да, я очень хотел пойти всё и выблевать просто от мысли, что мне скоро нужно будет вставать на весы, чтобы показать, что я в приемлемом весе.
И да. Именно в этот момент в голове у меня щёлкнуло. Я, замыленными от слёз глазами посмотрел в тарелку. Порция была чертовски маленькой — так бы подумал старый я.
Это осознание привело меня в чувство. Испугавшись того, насколько индустрия меня надломила, я с дуру ляпнул:
— Есть ещё порция?
— Ты же говорил, что поел? — Чонгук в немного издевательском тоне поддел меня, выгнув бровь.
— Я… хотя, знаешь…
— Сейчас сделаю, сиди.
От сердца отлегло. Прямо сейчас мне хотелось нажраться от души, потому что мысль, что гиперфикс на диете станет моим постоянным ночным кошмаром или расстройством пищевого поведения, мурашками прошила всё тело.
Чонгук ничего не сделал. Просто эмоционально встряхнул какой-то жалкой порцией рамёна. И я был ему очень благодарен за это, пока вытирал мокрые от слёз щёки, шмыгая носом.
Как же стыдно было. Но вместе с тем по телу разлилось долгожданное тепло. Не только от еды. Просто меня словно эмоционально наполнили такой мелочью.
И на душе стало тихо.
За ту порцию рамёна я себя никогда не корил.
* * * * * *
После долгого перерыва, вызванного промоушеном, вернуться в университет было пыткой. Я чувствовал на себе все взгляды, каждый шорох казался попыткой меня сфотографировать или снять. В маске и кепке было душно, но а как ещё я мог скрыться от чужих глаз? Особенно ярко назойливое внимание чувствовалось на лекциях, когда я сидел, пытаясь сосредоточиться, но краем глаза видел, как кто-то в задних рядах поднимает телефон. Хотелось просто кричать: «Пожалуйста, хватит, я без макияжа, опухший, сонный, некрасивый и даже не помылся после тренировки вчера, потому что не дополз до душа! Просто отстаньте!» Мне было очень неуютно. Я чувствовал, что от меня пахнет потом, поэтому старался избегать любых столкновений. Благо, сальные волосы хотя бы были скрыты кепкой, но как же я не хотел сейчас никого видеть: стыдился того, каким неопрятным в данную секунду был. Хотелось застрелиться. Сегодня было особенно невыносимо. Я сидел в аудитории, пытаясь вникнуть в скучную экономику (в которой плавал, как Титаник на дне океана), когда услышал тихие щелчки камеры откуда-то слева и сзади. Моё тело напряглось, и я почувствовал, как к лицу приливает жар. Сражённый усталостью, я спрятал лицо в ладонях. Как стереться с лица земли? Вот как? Эта способность не помешала бы. В итоге из-за напряжения все слова преподавателя просто пролетали мимо. Будучи в отчаянии, я уже хотел было выйти из аудитории насовсем и прогулять оставшиеся пары, рассчитывая на то, что Чонгук потом мне с этой дурацкой экономикой поможет, ведь эта пара была у нас общей. В момент, когда хотелось всё бросить и уйти, и телефоны продолжали тыкаться мне чуть ли не в лицо, я почувствовал лёгкое движение рядом. Чонгук, который обычно сидел, откинувшись на спинку стула, чуть подался вперед, слегка повернув корпус. Это было почти незаметно, но его плечо и тело в целом теперь немного перекрывали угол обзора для снимающих. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к доске, но я чувствовал, как невидимая, но прочная стена возникла между мной и остальным миром. Когда лекция закончилась, студенты, как обычно, стали собираться вокруг, кто-то хотел автограф, кто-то просто «поздороваться». Я чувствовал, как меня душат их взгляды. Вдруг Чонгук, который обычно просто вставал и уходил, повернулся ко мне. — Тэхён, ты понял, как решать вторую задачу в домашке? Ту, с алгоритмом сортировки? — он начал говорить громко, с интонацией человека, который действительно хочет получить ответ. Его глаза были серьёзными, с лёгкой морщинкой между бровей, как будто он и вправду был озабочен только учёбой. — Я никак не могу понять логику. Может, ты поможешь мне разобраться после занятий? Хотелось нервно рассмеяться. Чонгук спрашивал о домашке у меня, который услышал о ней только сегодня утром. Конечно, я понял, для чего он это сделал, но истерический смешок всё-таки вырвался из моего рта. Как это всё было нелепо. Мне стало неприятно жить прямо сейчас. Потому что я чувствовал себя отрешённым от студенческой жизни, и, честно признаться, я ощущал себя тупым. Как раз в отличие от Чонгука, который хоть и не был лучшим, но в учёбе преуспевал больше моего… Несмотря на то, что наверняка многие догадывались, что учусь я еле-еле, голос Чонгука был настолько убедительным, а вопрос настолько академическим, что любопытные студенты замешкались. Они, видимо, не хотели прерывать «серьёзный» разговор двух «ботаников». Чонгук продолжал что-то бубнить о «массивах» и «рекурсиях», пока я, пользуясь моментом, быстро собирал свои вещи. Чонгук не грубил и не отталкивал других студентов, но своим присутствием и сосредоточенностью создавал вокруг меня невидимый барьер. Сложно не согласиться с тем, что если человек занят разговором, то к нему становится сложнее подойти, ведь чисто из человеческого уважения и этикета отвлекать становится неловко. Когда мы вышли из аудитории, Чонгук продолжал говорить о программировании, ведя почти монолог, пока мы не свернули в более безлюдный коридор. Только там он замолчал, бросив на меня быстрый взгляд. — Лучше? — тихо спросил он. Я кивнул, вонзившись взглядом в Чонгука, который, похлопав меня дружественно по плечу, тут же бросил одного и скрылся за поворотом, свинтив по своим делам. Этот его жест… с помощью в аудитории. Он не требовал слов и объяснений. Если честно, я жутко покраснел в тот же миг, как подумал, что это было самым романтичным из того, что для меня когда-либо делали. Чонгук каждый раз шевелит во мне что-то странное.
