Быть с тобой — быть собой

      Если бы я сказал, что в моей жизни никогда не было казусов, которые вызывали во мне желание расщепиться на атомы, я бы жёстко соврал.       Потому что они были. И я был чертовски счастлив, что именно Чонгук видел весь позор, который я мог выдавать своей человеческой частью существования, а не «айдольской». На работе мне приходилось каждую секунду бороться за безупречность, потому вне студии я становился…       Не то чтобы рассеянным. Скорее, просто дураком без единой капли здравомыслия и самоконтроля. Возможно, звучит самокритично, но я считаю, что это вполне оправданно после недавнего инцидента. Дело в том, что в нашу общую с Чонгуком комнату я прихожу в ночь или ранним утром.       Как правило, он спит в это время. Я даже знаю, что попить он встаёт где-то часа в три ночи, но происходит это далеко не каждый день — зависит от влажности воздуха в помещении. Поэтому в половине пятого утра Чонгук должен был находиться (как я думал) в глубокой фазе сна.       Почему-то я забыл, что циркадные ритмы, как и фазы сна, иногда сбиваются из-за учёбы и недосыпов, и сон становится поверхностным, некрепким. К чему я веду?       Вернувшись после концерта, я был на грани изнеможения. Каждая частичка тела кричала от усталости, и голова гудела от адреналина и шума толпы. Мышцы болели, голос слегка охрип, но этот остаточный заряд энергии требовал выхода.       Отчасти я был в каком-то приятном болезненном кайфе, так как знал, что концерт прошёл просто в бешеной энергетике. Именно в такие моменты я ощущал, что живу не просто так, и дарю людям море эмоций, которые они выплёскивают под мои попсовые песни.       Да, конечно, я писал их не сам. Но я был смирён ролью «проводника» в мир веселья. От меня требовалось шоу и поддержка через простенькую лирику и радостные трансляции с интервью, чтобы кормить фанатов собой, а компанию деньгами с меня, как с «бренда». В этом была моя роль.       Поэтому я считал себя просто артистом — не музыкальным.       В таких мыслях я принял душ, надел только свободные боксеры и футболку, думая, что Чонгук уже давно спит. Вернее, я знал, что он спит, не допуская мысли, что это может быть не так, ведь он обычно ложился раньше меня, особенно после занятий или работы над проектами. Комната была погружена в полумрак, освещённый лишь тусклым светом, пробивающимся из коридора.       Я медленно прошёл к своей кровати, и, расплывшись в улыбке, рухнул в подушки. Тихий скрип кровати меня удовлетворил, и я устроился в своих «перинах» поудобнее, потянувшись за наушниками. Мне нужно было заглушить внешние звуки, чтобы сосредоточиться на ощущениях и дать выход накопившемуся напряжению.       Было ли это побочкой от избытка адреналина? Я не знал, но евнухом, к сожалению или счастью, не был. Поэтому часто после таких перформансов у меня возникало желание скинуть напряжение с помощью самоудовлетворения.       Очевидно, что я был здоровым парнем и время от времени дрочил. Да, часто моё желание глушилось стрессом, усталостью и нервозностью, но периодически нормальная сексуальная энергия прорывалась наружу из глубин невинного образа девственного одуванчика.       Музыка в наушниках была негромкой, но достаточной, чтобы я почувствовал себя непринуждённо, спрятавшись в безопасном пузыре не слишком сложных сексуальных фантазий. Я закрыл глаза, пытаясь найти то облегчение, которое так часто приходило после бурного дня, когда тело требовало сбросить накопившуюся энергию.       Я уже почти полностью погрузился в этот ритм, в эту приятную волну, когда… скрипнула дверь. Музыка в наушниках играла не слишком громко, но рефлекторно я что-то почувствовал, открыл глаза, и уловил боковым зрением движение сбоку. В моменте всё возбуждение схлынуло страхом к кончикам пальцев.       Я услышал, как в голове от давления запульсировала кровь — настолько испугался.       На пороге стоял Чонгук. Я не мог поверить в происходящее. Пока не заметил, что в одной руке у него была обезболивающая мазь. Осознание шибануло меня каким-то невероятным шоком, что я аж приоткрыл от ужаса рот.       Чонгук подумал, что мои мышцы свело судорогами. Такое иногда происходило от переизбытка физических нагрузок, которые моё тело не могло выдержать, и он приходил ко мне с этой мазью, втирая в плечи, спину и ноги, если слышал, как я постанываю от спазмов.       Я был дико благодарен, но сейчас из-за этого факта я хотел… я даже не знаю, чего хотел. Просто умереть где-нибудь в аду, чтобы меня сожрал демон похоти и наказал за грех. Потому что вместо того, чтобы постанывать от боли, я постанывал, пока мастурбировал.       Чонгук не очень правильно понял происходящее, поэтому от стыда у меня из глаз аж брызнуло пару слезинок.       Взгляд Чонгука, полусонный и рассеянный, скользнул по комнате. И задержался на мне.       Я замер, как кролик, пойманный в свете фар. Моя рука, до этого уверенно двигавшаяся, застыла. Наушники, свисающие с одного уха, теперь казались предательски громкими. Я чувствовал, как краснею, эта волна стыда обожгла меня от макушки до кончиков пальцев. Я пытался натянуть футболку пониже, скрыть, что происходило, но было слишком поздно.       Чонгук моргнул раз, затем другой. Его сонный взгляд медленно сфокусировался, и в его глазах появилось понимание. Наступила оглушительная тишина. Единственными звуками были моё бешеное сердцебиение и слабый, едва уловимый бит музыки из наушников.       Он не сказал ни слова. Не двинулся с места. Просто стоял, держа мазь в руке, и смотрел на меня. Его взгляд не был осуждающим. Он был… каким-то пугающе пустым. Сначала шок, затем осознание, а потом что-то более глубокое. Его глаза медленно скользнули по моему телу, по тому, как я дышал, как дрожали мои пальцы. Оглядывал меня он долго, внимательно, и от этого я почувствовал, как по моей коже пробегают мурашки. Но не совсем от стыда.       Волна того возбуждения, которая вымылась из моего тела из-за этого казуса, дала слабый импульс в низ живота. Я не понял, почему это произошло, и испугался словно повторно, но уже не самой ситуации, а своего самоощущения. Такая реакция на Чонгука… не была адекватной.       Я разомкнул губы:       — Я… я просто…       Чонгук медленно, очень медленно, опустил тюбик с мазью на мой рабочий стол. Его глаза не отрывались от моих. Он сделал шаг в комнату, затем ещё один. Воздух вокруг нас загустел. Каждое его движение было плавным, почти гипнотизирующим.       — Разминаешься? — нелепо спросил он на удивление низким голосом. Я спешно прикрылся одеялом, так как почувствовал, что у меня снова начало вставать. Голос Чонгука был хрипловатым, почти неслышным, но что-то в этом меня задевало изнутри.       Решив подыграть попытке Чонгука разрядить обстановку, я промямлил:       — Д-да, разминаюсь… Тренировал, э… Г-гибкость, — сказал первое, что пришло на ум. Вот так, — начал показывать, как тянусь вперёд к кончикам пальцев. И утонул от стыда лбом в одеяле, что было накинуто на мои ноги.       Мы же оба прекрасно понимали, насколько это оправдание неестественное и неловкое. И вообще глупое.       Чонгук усмехнулся. Я даже представил, как он приподнял скептично бровь, как обычно делал в ситуациях, когда начинал высмеивать меня.       — Очень, очень гибко, — поддел он в своей манере. — Не хотел мешать твоей… разминке, — в его голосе сквозило откровенное веселье.       Я повернул голову в его сторону, способный только фантазировать о том, как сейчас выглядел в глазах Чонгука. Наверняка красный, взмыленный, бедный и несчастный. Я чувствовал себя абсолютно голым под его проницательным взглядом. Мой внутренний мир, мои самые глупые, самые интимные моменты — вот так просто оказались выставлены напоказ.       — Чего ты замер? — прошептал он, и его голос вдруг стал совершенно другим. Наигранно соблазнительным? Его глаза, всё ещё наполненные искорками безжалостного веселья, блуждали по моему красному лицу.       Я решил принять сидячее положение, оторвав щёку от колен. Хотя смотреть без стыда на Чонгука не получалось. Поэтому я решил не смотреть на него вообще, опустив взгляд.       — Продолжай, — прошептал он, — Мне понравилась твоя гибкость. Очень.       — Фу, боже, Чонгук! — вскрикнул я, накрывшись одеялом с головой. И даже потёр ухо от щекотного чувства, словно эту пошлость мне прошептали прям в него.       Он рассмеялся. Громко, искренне, пока я сгорал со стыда, задыхаясь под одеялом.       — Прости-прости, просто ты так смешно реагировал. Наверное, я поступил слишком жестоко, начав тебя за это стебать?       — Придурок! Я с тобой больше разговаривать не буду, — начинаю бубнить, хмурясь. Чонгук не нарушает мой покой и моё личное пространство. Просто продолжает посмеиваться.       По звуку шагов я слышу, что он отходит к двери.       — Не обижайся, просто реагируешь смешно. Я не осуждаю, если что.       И выходит из комнаты, оставляя меня наедине с собой. Я закрываю лицо ладонями, выдыхая. Господи, просто убейте.       Неловкость никуда не делась после поселившейся в комнате тишины. Я снова услышал тихий звук музыки, доносящийся из наушников, которые лежали теперь на подушке рядом с моей головой.       Почему-то, несмотря на стыд, я всё ещё был возбуждён и нуждался в разрядке.       Чонгук не отвернулся, не засмеялся, не сделал вид, что ничего не видел. Он, напротив, посмотрел на меня, совершенно открытого и уязвимого, с таким пониманием, что это было почти… интимно.       Я прорычал в подушку от отчаяния и чтобы выпустить неприятные эмоции от этого убивающего эпизода моей жизни. Спасибо небесам, конечно, что спалил меня Чонгук, а не какая-нибудь мама или несчастная фанатка, но с другой стороны… за что?       В итоге не подрочил, запутался, расстроился и смутился. Отличный день был. Понравилось.       Думать об этом я не желал, поэтому просто лёг спать. Как с этим справился Чонгук оставалось только догадываться, но что-то подсказывало мне, что он не придавал этому такого большого значения, как я.       А вот почему я придаю значение…       Чонгук, что б его.       Гибкость. Забавно.