Быть с тобой — быть собой

      У меня был тяжелый день. Не то чтобы таких тяжёлых дней не бывало прежде, но сегодня как будто справиться с грузом было сложнее обычного.       После съёмок шоу в груди осталось какое-то опустошение. На камерах я всегда шебутной и яркий, но этот образ не соответствует моему внутреннему содержанию.       Актёрствовать, будучи уставшим от лжи, немного тяжело. Но я справляюсь до момента, пока не дохожу до точки кипения. Мне же тоже иногда хочется поплакать, зарыться в комплексах, пожалеть себя или вообще не выходить ни в университет, ни на работу…       К чему я веду? Так вот, из-за общей усталости, просочившиеся в интернет фотки со времён старшей школы почему-то слишком меня подкосили. Я уже упоминал, что не нравлюсь себе на них из-за пухлых щек, но были ещё факторы, из-за которых мой идеальный образ красавчика на них рушился.       Прыщи, смуглая кожа и не очень ровные зубы. Я и до этого слышал, что многие считают, будто я сделал пластическую операцию, но на самом деле я не прибегал к подобным процедурам. Просто исправил прикус, на камерах меня всегда отбеливают, как и остальных, а прыщи прошли со временем, когда период созревания закончился.       Я пытался делать вид, что мне всё равно на очередную волну хейта и обсуждений, но внутри всё кипело от бессилия и злости. Казалось, каждый раз, когда я делал шаг вперед, прошлое тянуло меня назад.       Я сидел в гостиной, просматривая новостную ленту с каменным лицом, когда Чонгук вошел. Он бросил на меня быстрый взгляд, а потом нахмурился, очевидно заметив, что я был не в настроении. И после ничего не сказал, отдав предпочтение тому, чтобы промолчать.       Через некоторое время он вернулся, неся в руках две кружки горячего чая. Он поставил одну передо мной, а другую взял себе, садясь напротив на диван.       — Не читай это, — мягко сказал он, кивнув на мой телефон.       Какой проницательный. Я даже хотел фыркнуть, но с другой стороны было приятно, что Чонгук уже настолько хорошо меня знал, что понимал, с каким лицом я читал хейтерские комментарии о себе.       А читал я их довольно часто.       — Легко сказать, — пробормотал я, не поднимая головы.       Чонгук сделал глоток чая.       — Знаешь, я как-то читал лекцию для студентов о цифровой гигиене. О том, как важно не оставлять следы и как защищать свои данные.       Я поднял на него глаза. Что это он вдруг заговорил о своей работе?       — И? — спросил я, выгнув бровь. Чонгук редко говорил о своей деятельности, а я тоже не так уж часто интересовался его делами.       В целом, мы оба не особо интересовались работой друг друга. Скорее, нас интересовало другое общение, обособленное от этой темы. Наверное потому, что говоря про работу, теряется лёгкость диалога.       Или, может, разговоры про работу слишком сложные и личные? А я не совсем знал, на каком уровне близости мы с Чонгуком по части задушевных разговоров, но вот в уровне понимания друг друга, как сожителей, мы ушли довольно далеко.       — «И», — передразнивает Чонгук, закатив глаза. — И то, что в сети, остается в сети. Но можно… заставить это спрятаться, — он пожал плечами. Его голос был спокойным и уверенным. — Или хотя бы сделать так, чтобы это было сложнее найти. Удалить старые, неактуальные ссылки. Понять, откуда «течет».       Я внимательно посмотрел на него. В его глазах не было ни намека на шутку. И говорил он серьезно. В этот момент до меня дошло, что про работу он заговорил не просто так. Я посмотрел на пост в твиттере со своими школьными фотографиями. Чонгук дал мне сейчас понять, что может… не то чтобы помочь, но как будто он понимает, как разобраться с проблемой? Он не говорил: «Я сейчас всё удалю», он сказал что-то в духе: «Я понимаю, что тебе больно, и у меня есть инструменты, чтобы облегчить это чувство».       Я отвёл взгляд, спрятав глаза за чёлкой. Почему-то в этот момент я явственно ощутил, как заколотилось сердце. Потому что Чонгук заставляет меня трепетать так уже не впервые. Он делает такие жесты, которые исходят исключительно из его доброты, но я нахожу в них столько романтики, что мне становится стыдно.       Я думаю о неправильных вещах. Да, я запихиваю их в дальние углы сознания, не успеваю думать о том, что появляется в моей голове, но в такие секунды… не получается игнорировать, что, кажется, я очень неправильно оцениваю Чонгука и его действия.       Из-за чего слово «друг» в его сторону становится для меня слишком маленьким. Одним «друг» для его поступков нельзя обойтись. Но на этом моменте я тряхнул головой, чтобы отогнать мысль.       Нет, нельзя. Это плохо кончится, поэтому лучше игнорировать то, что проклёвывается.       И, хоть я и пытаюсь, но чувствую, как какая-то невидимая стена внутри меня рушится. В мире, где каждый мой промах выставляется напоказ, Чонгук становится тем, кто может поставить щит.       Я медленно выдыхаю, подавляя в себе желание протянуть к Чонгуку руку и… не знаю, потрепать его по волосам? Просто коснуться? Как будто в словах выразить своё чувство не получится, хотя я и не собирался. Поэтому можно обойтись и без тактильности… Вместо этого я решаю спросить:       — Это и есть твоя… работа, да?       Чонгук кивает, его взгляд встречается с моим. Он мягко тянет уголок губ вверх, как будто понимает мои чувства.       Но я осознаю, что обманываюсь, поэтому снова увожу взгляд в сторону.       — Часть её, — отвечает Чонгук, расслабленно откидываясь на спинку дивана. — Я не могу изменить прошлое и всю ту информацию, которая гуляет о тебе по сети, но я могу убедиться, что всё это не будет влиять на твоё будущее так сильно.       — Господи, Чонгук, моё сердце сейчас лопнет. Ты с ума сошёл быть таким хорошим? — выпаливаю я, проходясь ладонью по своему лицу. — Спасибо, что готов рыться в этом говне только ради меня, но… я переживу, наверное. Это просто фотографии.       — Рад, что ты понимаешь это. Они не определяют твою самоценность, так что не зацикливайся на этих гандонах в интернете.       — Слов ты не подбираешь… — тихо усмехаюсь я, делая, наконец, глоток чая, который приготовил Чонгук. Вкусно. — Нет, правда, ты слишком…       — Слишком?..       — Слишком хороший. Особенно для меня, кто является просто соседом по комнате.       Чонгук хмурит брови. Сказанные мною слова его словно чем-то задели. Он наклоняет корпус чуть вперёд, уперевшись локтями в бёдра.       — Я думал, что мы друзья, не?       Я прокашливаюсь, понимая, что сейчас случайно опустил статус наших отношений до соседей, обесценив все личные моменты, которые происходили между нами.       — Неправильно выразился, — извиняюсь я тут же. — Иногда мне кажется, что в слово «друг» ты не влезаешь, потому что круче этого. Больше? Типа того.       Чонгук заметно расслабляется, рассмеявшись.       — Правда? Ну тогда я рад, — улыбается. — Может, примем сейчас душ?       Почему-то от этого вопроса я покрываюсь мурашками. Сейчас я был не настолько уставший, чтобы не думать о всякой похабной фигне, которая могла прийти ко мне в голову, но и отказаться покажется подозрительным. Поэтому я решаю выдать полуискреннюю, но кринжовую фразу:       — У меня недавно концерт был, от гормонов встать может. Так что обойдусь. Ты этого зрелища не заслуживаешь.       — Таки от гормонов? — прищуривается Чонгук, начиная дразнить.       Я сейчас с ума сойду. Главное не вестись на эти издевательства.       — Нет, блин, от тебя.       — Так бы сразу.       — Слова о твоей «хорошести» забираю назад, — бурчу.       Чонгук снова смеётся, и, когда встаёт с дивана, щёлкает меня по носу, уходя в свою комнату. Я же остаюсь наедине с кружкой чая, пряча в ней своё покрасневшее лицо.       Нельзя так. Не дай бог кто-то залезет ко мне в голову и узнает, какие мысли в ней водятся.