Быть с тобой — быть собой

      Я ошибался. Так сильно ошибался, но в чём? Пожалуй, стоит начать с описания до ужаса знакомого и отвратительного вместе с тем вечера.       Я вернулся домой. И дверь захлопнулась за мной оглушительным образом. В агентстве нечасто случались насильственные действия по отношению к трейни и уже дебютировавшим ребятам, но сегодня, как ни странно, дамбу прорвало.       Да, бывало, меня били в начале пути, но после дебюта подобные инциденты по частоте резко снизились. Но сегодня… мне не было сильно больно. На мне не осталось синяков — но сам факт наказания долбил по моей стрессоустойчивости, от которой осталась лишь истлевшая паутинка. Чуть надавить — порвусь.       Что, в целом, и случилось, как мне казалось. Это же надо так! Дать пощёчину! Целый список недовольства собрался на несчастного меня! Мол, если не отчислюсь из университета, то меня перестанут продвигать, а если прослушивания на альбомах останутся такими же, как сейчас, то агентство утратит смысл толкать меня на сцену.       Словно я был виноват в том, как созданы были треки, хотя отвечал только за лирику и запись вокала…       Но, что ж, суть не в этом! Вовсе не в этом… ошибался я в совершенно приземлённых, и, как мне казалось, очевидных вещах. Это не касалось работы.       Это касалось моей личной жизни.       Если отмотать время примерно на полчаса назад после ужасного дня и прилюдного унижения в компании, то я тяжело опустился на диван в гостиной, и прижался лицом к мягкой подушке. От неё веяло холодом улицы, смешанным с запахом усталости и какого-то глубокого, надломленного отчаяния.       Чонгук сидел на полу около этого самого дивана, по которому меня размазало депрессией, и что-то беспрерывно кодил. Правда, в какой-то закономерный момент оторвался от экрана, где мерцали строки, и посмотрел в мою сторону. Вечерняя тишина, прерываемая лишь равномерным гулом его ноутбука, вдруг стала почти осязаемой.       Он неторопливо наклонил голову, прищурившись. Я наблюдал за его дотошным взглядом из-под чёлки, надеясь, что ему не видно моих глаз, смотрящих на него в ответ. Настороженность Чонгука была вполне объяснимой, потому что обычно в такие дни я, возвращаясь из очередного изнуряющего расписания, был максимально шумен — ругался, жаловался, иногда даже плакал, но всегда говорил. А сегодня — лишь молчал, распространяя вокруг своё тяжёлое присутствие.       Конечно же, Чонгук это заметил. Не мог не. Как и всегда. На его пытливый взгляд всё-таки пришлось что-то прошебуршать, так как это моральное давление было тяжело выдержать. Поэтому я сказал то, что говорил всегда:       — Устал, — выдохнул в подушку зачем-то, может, пытаясь оправдаться или объясниться, но голос был глухим, лишённым надежды, что не улучшало моё положение в чужих глазах. — От всего. От взглядов. От того, что каждый мой шаг просчитан. От того, что мне нельзя быть просто… мной. Да и… вообще не моё это. Ненавижу музыку.       Чонгук слышал эти слова не раз. Он видел меня таким слишком часто — измотанным, опустошенным, прячущим под маской сияющего айдола хрупкого, ранимого парня, который просто хочет дышать свободно. И всегда Чонгук был для меня надежным тылом, стеной (о, как тривиально), другом (почти? не считая филейной части, считающей иначе), который молча выслушивал, готовил горячий ужин или просто обнимал, позволяя выплакаться.       Он никогда не позволял себе пересечь эту черту.       Нет, точнее, было бы странно, если бы он пытался её пересечь? Так как я и не подумал бы, что для него в целом существует нечто, что следует «за дружбой». Для меня да, есть какие-то грани, но для него?..       Я так не считал.       Так, о какой черте я говорил? До сего момента я действительно не подозревал, что она есть не только в моём сознании, но и в сознании Чонгука, так как думал, что… её существование слишком естественно, и мои чувства к Чонгуку — неудачное стечение обстоятельств, никак на него не влияющее.       Я считал, что слишком ценна наша дружба, и слишком опасна — моя собственная, тщательно скрываемая привязанность.       Но сегодня что-то… изменилось. Представим, что гипотетическая черта стёрлась, и оказывается её видел не только я, но и Чонгук. И именно в этот момент в его глазах я прочитал нечто большее, чем сочувствие. Нечто глубокое, опасное, недовольное.       Чем он был недоволен и почему?       На этот вопрос Чонгук ответил взглядом. В нём я прочитал всё то, что он видел во мне: усталость айдола и невысказанную жажду тепла, простоты, настоящести. Это ли его цепляло и заставляло придвигаться ко мне ближе каждый раз?       Нет, конечно нет. Хотя… я уже не мог оценить, потому что Чонгук обхватил мой подбородок пальцами, приподняв голову. Он выглядел непривычно холодным и раздражённым. Его глаза цеплялись за каждую деталь моего лица, и я чувствовал как от этого становится неуютно и нервно-щекотно где-то в области подбородка…       Очень странное ощущение.       Хоть Чонгук и нарушал моё личное пространство, я не выказывал недовольства, а просто ждал, что будет дальше.       А дальше Чонгук огладил большим пальцем мою опухшую щёку, цыкнув:       — Кто-то осмеливается трогать тебя подобным образом, когда я просто боюсь дышать рядом с тобой, — его рука сжала моё лицо сильнее. — Часто такое происходит?       — Как ты замечаешь подобное? — хмурю брови, потому что становится некомфортно, но Чонгук не отпускает. По счастливой случайности я пропускаю содержание его первой фразы, выхватывая лишь общий смысл: он понял, что меня били, и остался этим фактом жутко недоволен.       Опять же, почему? В моменте до меня так и не дошло до тех пор, пока…       Медленно, почти не дыша, Чонгук приблизился к моему лицу. Он возвышался надо мной, так и не присев на диван рядом, а продолжая стоять и склоняться над моим лицом. Затем он всё-таки выпустил меня из своей хватки и протянул руку, осторожно коснувшись волос.       Я вздрогнул, но не отстранился, только поднял на него мутные глаза, в которых отражался свет настольной лампы.       Что-то во взгляде Чонгука, полумраке комнаты, и тишине, нарушаемой лишь моим неровным дыханием, переполнило чашу. Это было не желание, не просто физическое влечение. Это была неисполненная, отчаянная потребность дать, защитить, растворить эту боль.       Чонгук не выдержал.       А меня осенило. Что я так ошибался. Ошибался, что Чонгук не может ко мне ничего испытывать.       Его тёплые губы накрыли мои сухие, в какой-то совершенной нежности начав своё исследование. Мурашки прокатились по моему затылку. От удивления я раскрыл рот, и тут же почувствовал, как горячий язык проскальзывает внутрь, имея любопытство обвести в сладком порыве зубы и нёбо.       Чонгук выглядел совершенно спокойно, прижимая меня к спинке дивана. Одна его рука находилась на моей пояснице, а вторая опиралась о поверхность спинки около головы. Я чувствовал жар его тела, поэтому пытался отстраниться, чтобы не обжечься, но по итогу начал плавиться.       Видимо настоящие поцелуи не умеют обжигать. Только плавить, словно огонь железо.       Столь несдержанно! Со стороны Чонгука было моветоном не спросить, не против ли я поцелуя, но, возможно…       Он прочитал меня раньше, чем кто бы то ни было. Пусть это и не оправдание.       Почему-то конкретно в данный момент последнее, о чём я думал — о работе. Конечно, от одного поцелуя вдали от посторонних глаз моя карьера и репутация бы не пострадали, но катастрофа ощущалась на внутреннем уровне.       Это не что-то, о чём трубят газеты, не провал в рейтингах, а личный, внутренний обвал, под которым рушатся все тщательно выстроенные кирпичики моего мира. Теперь Чонгук был не тем, кто защищает и дарит безопасность, а тем, кто уничтожает стабильность, стены выстроенной крепости, и тем, кто выбивает почву из-под ног, но не с целью уничтожить, а чтобы… что? Построить что-то новое?       Чувство растерянности смешивалось с чем-то горячим и пьянящим. Язык Чонгука, юркий и влажный, продолжал исследование, дразня, приглашая, требуя ответа. С последних секунд он стал лишь увереннее в действиях, когда понял, что я не сопротивляюсь.       Мои губы, поначалу сухие и статичные, начали поддаваться, слегка приоткрываться, словно в попытке вдохнуть этот запретный, но такой желанный воздух. Воздух, пропитанный Чонгуком — его запахом, его вкусом, его теплом. Скажу честно — я поддался.       Это слишком дурманит, потому что когда мечтаешь о ком-то, подрачивая на него втихаря под музыку в наушниках, а потом получаешь взаимность — всё летит к чертям. И нет, это не как «потерять контроль». Это как сказать: «нахер мне этот ваш контроль, целоваться хочу». Осознанное решение, о котором, возможно, будешь жалеть.       Но это о будущем. Сейчас…       Его рука на моей пояснице слегка сжалась, притянув ещё ближе, и я почувствовал, как моё тело, вопреки всем здравым смыслам (которые я вот уже как пару секунд назад послал к чёрту), отвечало тем же — невольно подаваясь вперёд, прижимаясь к его груди. Сердце билось где-то в горле, оглушая, заглушая все тревожные мысли о завтрашнем дне, о контрактах, о строгих глазах менеджеров. В этот миг существовало только это. Только Чонгук. И я, потерянный в нём.       Я подходил к этому поцелую, можно сказать, даже с некой философской стороны. Я верил, что если это на один раз, то он должен быть запоминающимся, поэтому вместо того, чтобы прекратить, я лишь усиливал протекающее между нами электричество, активно отвечая на поцелуй.       Чего мне бояться? Зачем останавливать? Нет, я не был и вполовину за голос разума и святость.       Поцелуй углублялся, становясь всё более требовательным, но при этом сохраняя эту удивительную, почти трепетную нежность. Я чувствовал, как Чонгук зубами осторожно прикусывает мою нижнюю губу, вызывая сладкую, почти болезненную дрожь, а потом тут же нежно зализывает укус. Мой мозг отказывался работать, а язык, поначалу скованный, «развязался», во всех смыслах слова, и несмело двинулся навстречу.       И в тот же миг я почувствовал, как Чонгук издал низкий, почти неслышный стон, который отозвался глубоко внутри меня.       Его пальцы на пояснице скользнули чуть выше, подбираясь под ткань рубашки, и лёгким движением начали гладить мою кожу. От этого прикосновения по телу прошла новая волна мурашек, и я невольно выгнулся в его руках. Это было слишком много. Слишком много чувств, слишком много открытий, слишком много того, что я не смел даже вообразить.       Чонгук слегка отстранился, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы наши взгляды встретились. Его глаза, обычно спокойные и глубокие, сейчас горели незнакомым мне огнём — огнём желания, но в то же время и бездонной, обволакивающей заботы. Он не говорил ни слова. Но его взгляд, этот поцелуй, и каждое прикосновение говорили красноречивее любых слов.       Ха, я тоже тебе нравился — вот так открытие! Насколько же хорошо ты это скрывал и с каких пор? Мне так хотелось спросить, но я понимал, что сейчас это будет…       — Первый раз целую парня, — произносит Чонгук, отстраняясь. Он зарывается пальцами в свою чёлку, выглядя слегка потерянным. — Вау, я в шоке.       Я, вытерев рукавом мокрые губы, хмыкаю, не зная, что ответить.       — И как давно это всё между нами происходит?       — Самому бы знать.       Неловкая тишина, осевшая в комнате, разбавлялась лишь гудением ноутбука, который Чонгук так и не выключил перед тем, как произошло... всё это необычное и невообразимое нечто, с которым я не знал, как следует разбираться.