Тот, кто молчит

3:16 утра. Кейске стоял на пороге дома Такуми, сжимая в руке телефон с последним сообщением: "Дверь открыта." Он вошел без стука — впервые в жизни. Прихожая была пустой, если не считать аккуратно расставленных ботинок и вешалки с единственной черной курткой. В воздухе пахло лекарствами и одиночеством. — Такуми? Никакого ответа. Кейске прошел дальше, сердце колотилось где-то в горле. В гостиной горел только синий экран старого телевизора — немое кино, черно-белые кадры мелькали без звука. На кухне он нашел его. Такуми сидел на полу, прислонившись к холодильнику, в руках — детская фотография. На снимке он, крошечный, завернутый в больничное одеяло. Рядом никого. Кейске опустился перед ним на колени. — Вот черт... — он выдохнул, увидев его лицо. Глаза Такуми были красными, но сухими — как будто он разучился плакать годами назад. Он потянулся к блокноту на полу, написал дрожащей рукой: "Она оставила записку. 'Прости'." Кейске сглотнул ком в горле. Взял ручку: "Ты не виноват." Такуми резко встал, чуть не опрокинув банку с карандашами. Его пальцы летали в воздухе — незнакомые Кейске жесты, резкие, рваные. Потом схватил блокнот: "Отец говорил, что если бы я мог кричать, она бы осталась!" Кейске вскочил следом. Не думал. Просто схватил его за плечи, заставил смотреть себе в глаза: — Это. Не. Правда. Он говорил медленно, четко, чтобы Такуми прочитал по губам. Потом прижал его ладонь к своей шее: — Ты. Не. Виновен. Такуми задрожал. И тогда случилось нечто странное — он издал звук. Не слово. Не крик. Просто хриплый, сдавленный стон, как будто что-то разорвалось у него внутри. Кейске не отпустил. Притянул его ближе, чувствуя, как тот мелко дрожит: — Все нормально. Я здесь. Он не знал, понял ли Такуми. Но тот уткнулся лбом ему в плечо, пальцы впились в спину, будто боялся, что Кейске исчезнет. На полу между ними лежала фотография — крошечный Такуми, оставленный всеми. Кроме одного человека. Кейске поймал себя на мысли, что готов убить за этого парня. Или оживить его сломанный мир.