Эхо разрушенной петли

***

На следующее утро мисс Перегрин разбудила Эмилию в семь. Не колоколом, не громким голосом — просто аккуратным стуком и короткой фразой: — Сегодня ты покажешь, на что способна. Эмилия поднялась молча. На теле всё ещё чувствовалась тяжесть сна. Мышцы ныли от бессонной ночи, но лицо — спокойное. Она уже давно привыкла скрывать усталость. Когда-то мисс Каллисто называла это «доспехами из вежливости». Теперь это был просто способ не развалиться. Во дворе уже ждали остальные. Бронвин в простом платье, с закатанными рукавами, держала на плечах двух младших детей, смеясь и играя с ними, как с котятами. Миллард сидел в шезлонге, делая пометки в толстом дневнике. Оливия стояла в стороне и нервно теребила перчатки. Эмма — напротив, со скрещёнными руками и лёгкой улыбкой. И — конечно же — Енох. Он стоял, опершись на дерево, чуть в стороне, в тени. Его глаза смотрели без эмоций. Но смотрели. Мисс Перегрин подняла руку. — Сегодня мы проведём обычную утреннюю тренировку. Эмилия, тебе предстоит пройти несколько этапов. Сперва — проверка контроля. — Контроля… над чем именно? — Над собой. Первым был Миллард. Он подошёл к ней с мешочком. — Здесь четыре предмета, — сказал он. — Один сломан, другой — «мертв», третий жив, четвёртый — просто вещь. Попробуй почувствовать, что в них. Не трогай — только силами. Свет и тьма. Эмилия закрыла глаза. Ощутила тьму — тёплую, как дым. Текучую, как масло. Подняла руку над мешочком. Сначала — просто воздух. Потом… вибрация. Один из предметов начал дрожать. Это он. Он разбит. Он просит забвения. Она сжала пальцы. И — хлоп. Из мешочка поднялся слабый чёрный дым, и один из предметов рассыпался в пепел. — Кукла, — сказал Миллард. — Сломана внутри. Угадала. Затем — свет. Она сосредоточилась, вызвала золотой поток из центра груди. Направила на второй предмет. — Он… жив. Но умирает. — Мышонок, — кивнул Миллард. — Старый. Спасибо. Он теперь дышит лучше. Остальные двое — без реакции. Она не тронула их. — Контроль — идеальный, — шепнул кто-то позади. Енох не двинулся, но его глаза были прикованы к её рукам. Дальше — Фиона. Испытание на силу в природе. Фиона вырастила куст шиповника за несколько секунд и указала: — Уничтожь один. Оставь другие. Эмилия подошла. Протянула пальцы. Один из кустов затрепетал — листья почернели, засохли, и рассыпались, не тронув соседей. Фиона кивнула. Без слов. Но уважительно. Самым сложным был Хью. Или, вернее, его пчёлы. — Попробуй не убить. Только остановить, — сказал он, слегка побледнев. Эмилия напряглась. Свет — в левую ладонь. Тьма — в правую. Пчёлы закружились, взвились в воздух. Стая, как живая сеть. Эмилия закрыла глаза. Свет — щит. Тьма — барьер. Мгновение — и воздух вокруг неё задрожал. Пчёлы ударились в невидимую преграду и замерли. Зависли в воздухе, будто потеряли направление. — Прекрасно, — выдохнул Хью. — Даже они послушались. Странно… но спокойно. Все разошлись. Осталась только Эмилия. И — Енох. Он подошёл. Медленно. В его руках был мёртвый воробей. Свежий. — Хочешь настоящую проверку? — Смотря что ты считаешь настоящим. Он кинул ей птицу. — Воскреси. — Я не оживляю. — Ну а если не воскресишь — значит, всё та же история. Просто очередная фокусница. — Я могу уничтожить. — А можешь удержать? Они стояли друг напротив друга. Он — как вызов. Она — как ответ. Эмилия положила ладонь над воробьём. Вызвала свет. Не оживила. Но дыхание — вернулось. Грудка птицы задвигалась. Воробей зашевелил крылом. — Жив, — сказала она. — Не моими методами, — фыркнул он. — Может, это к лучшему. Он поднял бровь. — Ты мне не нравишься. — Это значит, что я всё делаю правильно. Он хмыкнул и ушёл. Но в последний момент обернулся. Мгновение — и в его взгляде мелькнуло нечто другое. Уважение? Нет, не сразу. Но… почти.

***

Позже, когда она вернулась в комнату, Эмилия впервые села у окна. Открыла ладонь. Свет — мягко засиял. Без боли. Без судорог. Без страха. И впервые за долгое время… Она почувствовала себя не просто гостьей. А частью чего-то.

***

Утро началось с запаха свежих булочек и легкой как перо классической музыки, доносившейся с граммофона в столовой. Эмилия проснулась рано. По привычке — как в той петле, что больше не существует. Она некоторое время лежала, не двигаясь, глядя в потолок. Стены комнаты были украшены выцветшими обоями в цветочек, а у изножья кровати сидела кошка мисс Перегрин — чёрная, с янтарными глазами. Та тихо мяукнула, словно говоря: «Вставай, ты здесь уже не гость». Она встала, переоделась в выданное платье (чуть мешковатое, но чистое) и спустилась вниз. На кухне Бронвин аккуратно перекладывала горячие булочки на тарелку, её лицо было сосредоточенным. — Доброе утро, — сказала Эмилия осторожно. Бронвин повернулась и улыбнулась сдержанно, но тепло: — Привет. Булочку будешь? — Да, спасибо. Они молча ели какое-то время, пока в кухню не ворвался Хью, волосы растрёпаны, на пижаме — следы мёда. — Кто тронул мой улей?! — почти выкрикнул он, заглянув в банку. — Никто, — фыркнула Фиона, появившаяся как из воздуха. — Просто пчёлы ушли спать обратно, им холодно. — Ульи не спят, — пробормотал Хью. — Они отдыхают. Эмилия наблюдала за ними, будто за сценой в театре. Все говорили друг с другом… так легко. И вместе с этим — словно по невидимому сценарию. У каждого своя роль. Свой ритм. Её ритма тут пока не было. — Ты в порядке? — вдруг спросила Фиона, её глаза были мягкими, взгляд — проникающим. Не навязчивым, а… внимательным. Эмилия кивнула. — Просто привыкаю. — Тут шумно, — сказала Фиона. — Но привыкаешь. Я привыкала долго. Сначала… не разговаривала. Только с цветами. — А теперь? — спросила Эмилия. Фиона посмотрела на цветок в горшке у окна, слегка качнула пальцем, и бутон раскрылся. — А теперь разговариваю чуть больше. Они обменялись короткими улыбками. После завтрака мисс Перегрин собрала всех в холле. — Сегодня урок истории, — сказала она, складывая руки. — Миллард, подготовил? — Конечно! — раздался голос из ниоткуда. — Сегодня — страшно скучная, но крайне важная тема: попытки создания нелегальных петель в XIX веке. — Мы опять слушаем про “неудачных имбрин” и “петли-призраки”? — простонал Енох, скрестив руки. — Это необходимо, — сказала Перегрин с нажимом. — Особенно тем, кто не понимает, почему у нас есть правила. Енох покосился на Эмилию. Она ответила взглядом — спокойным, но твёрдым. Он фыркнул и отвернулся. На уроке Эмилия сидела рядом с Клэр и Оливией. Клэр всё время рисовала в тетради: маленьких людей с зубастыми головами. Оливия украдкой кидала взгляды на Эмилию и, наконец, решилась: — А ты всегда знала, что умеешь… ну, свет и тьму? — С детства, — тихо ответила Эмилия. — Сначала было страшно. Моя имбрина научила меня разделять их. Светом лечить. Тьму — сдерживать. — А ты… когда-нибудь… — Оливия запнулась. — Ну, случайно…? — Да, — кивнула Эмилия. — Когда я была младше. Один мальчик обидел мою подругу. Я… поглотила его тень. Он выжил. Но больше не говорил. Наступила тишина. — У меня тоже бывает страшно, — прошептала Оливия. — Когда руки горят, и я не могу остановить. Эмилия опустила взгляд. — Значит, мы не такие уж разные. Они улыбнулись друг другу. Не как друзья. Пока нет. Но как те, кто… поняли.

***

Вечером, в своей комнате, Эмилия записывала что-то в старый блокнот. Его она спасла из той самой петли — обгоревший край, запах золы, но страницы уцелели. *“Сегодня мне не было страшно. Я не была чужой.Я всё ещё не дома.Но, кажется, я уже не просто беглая.”*