Сердечные раны

Наташа подбегала к зеркалу так часто, что казалось вот-вот протопчет на ковре проплешины. Она то и дело придиралась к своему отражению; то прядь торчит, то серьги не те, то бантик не так повязан. Ей хотелось выглядеть так хорошо, как только возможно. Ах, как трепетало её сердце! Сегодня суббота, сегодня ужин, сегодня придут Господин и Госпожа Токаревы, их младшая дочь и он... Она помнила, помнила, как впервые увидела его на балу, как он подошёл к ней и пригласил на танец, как обворожительно он улыбался и как мило с ней говорил. Она влюбилась тут же! А каково же было еë счастье, когда узнала она, что живет этот чудесный молодой господин в соседнем поместье! Когда же их семьи стали тесно дружить, он приходил к ним каждую субботу, и каждую неделю Наташеньке выпадало счастье глядеть на него, однако подходить она сперва не смела. Вскоре он сам заговорил с ней — как она смущалась! Теперь же, она жаждала разговора с ним и всю неделю проводила в ожидании. Потуже подвязав последний бантик, она покрутилась перед зеркалом. Убедившись в том, что выглядит достаточно хорошо, она еще раз поправила кудри и прильнула к окну. Отсюда открывался вид на дорогу, ведущую к их дому. Наташа ждала, когда из-за поворота, скрытого высокими кустами, появятся головы лошадей и деревянная повозка. И вот наконец, два жеребца показались за сухими ветками. Наташенька тут же отскочила от окна. Она в очередной раз подбежала к зеркалу и вышла из комнаты. — Едут, батюшка, едут! — она пронеслась мимо отца в гостиную. Тот лишь моргнул в удивлении и проворчал что-то себе под нос. Он прошёл в прихожую, готовясь открывать дверь. Девушка же осталась в гостиной, тихонько выглядывая из-за угла. Дверь отворилась и семейство Токаревых появилось в прихожей. От них веяло вечерней прохладой, они дружелюбно здоровались со всеми. Лидия Павловна что-то увлеченно обсуждала с матерью Наташи, и после коротких любезностей, все прошли в гостиную. Позади всех шëл Константин, и вот наконец они встретились взглядом. Он улыбнулся. — Здравствуй, Наташа. — сказал он подойдя. — Здравствуйте — ответила она с улыбкой. Старшие расположились за накрытым столом, а молодые люди, предоставленные сами себе, ушли в другую комнату. — Как ваши дела? — Всё хорошо! Ничего примечательного... Но и ничего плохого! В комнате горели свечи, заливая все вокруг тёплым жёлтым светом. Тени слегка подрагивали, воск капал на подсвечники. — Как поживает ваша старшая сестра? — Обвенчалась с господином Кáдниковым, скоро уж уходить от нас будет… Мне грустно с ней прощаться, но я рада за неё, выйти замуж по любви — это ли не счастье? Токарев легонько качнул головой. — Что ж, это действительно чудесная новость. — Он встал с кресла, подошёл к комоду и принялся рассматривать стоящие на нём статуэтки, шкатулки, коробочки. Хотя видел их уже сто раз. Интерьер знал почти наизусть, и все равно каждый раз, приходя сюда, снова мерил шагами комнату, глядел на побрякушки, будто находится здесь впервые. Наташа сидела на диванчике, сминая руками платье. Было видно, что она хотела что-то сказать, но сомневалась. — А у вас, Константин, как у вас дела? — она утихла, не зная, как тот отреагирует на обращение по имени, впервые без всяких «господин» или «сударь», но тот даже не повернулся. — У меня ничего, — отвечал он монотонно, ведя взглядом по полке. — Я вам не говорил, но я недавно встретил одного престранного господина, вы верно мне не поверите и рассмеётесь, если я вам про него расскажу... — вдруг его привлекла странная вещица, которой он ранее не замечал. — Позволите? — он развернулся к Наташе. Разглядев, на что указывал Токарев, она кивнула, и он, взяв в руки вещицу, сел рядом с ней на диван. Штучка эта имела овальную форму и была размером примерно с одну фалангу большого пальца. К ней была приделана серебряная цепочка, и обрамлена она была тем же серебром. В середине красовался темно лиловый танзанит. Покрутив в руках странную штуковину, Константин никак не мог понять, что же это. Всем своим видом она напоминала какое-то украшение, однако по бокам он заметил что-то похожее на застëжки. Но сколько бы он не ковырял их, ничего дельного у него не выходило. — Дурацкая штуковина... — проворчал он. — Она не дурацкая, вы просто в ней не разобрались, вы еë не поняли. — наконец дала о себе знать Наташа. Он посмотрел на неё, хмыкнул, и протянул ей подвеску. Она аккуратно взяла предмет из его рук, задвинула кое-где парочку маленьких рычажков и легким нажатием отстегнула застëжки. — Вот, видите? Подвеска открылась; внутри красовались гравюры цветов и птиц — мельчайшая ювелирная работа! — Неправда ли чудесно? — Откуда это у вас? — Матушка подарила, — Наташа провела пальчиками по серебряному краю, — как оберег. Я им очень дорожу. — Она вновь подняла на него взгляд. Константин улыбнулся. Юная и румяная, робкая и по-девичьи наивная Наташа глядела на него с таким нескрываемым обожанием, что он не мог сдержать улыбки. Ранняя юность ей так к лицу! Она цветёт и пышет, осторожно расправляя крылья. И Токареву по-настоящему приятно быть объектом еë первой влюблённости.

***

Утро воскресенья всегда проходило одинаково. Одинаково тяжело, одинаково грустно. Наташа терла глаза и думала о том, что ей хотелось бы проспать всю следующую неделю, и чтобы, когда она проснулась, снова наступила суббота. Она не пересекалась с Константином на вечерних мероприятиях. Такое бывало очень редко, а если они и встречались на каком-нибудь балу или в театре, то он лишь одаривал еë своей привычной чарующей улыбкой, коротко здоровался, и снова исчезал из виду. Ей так хотелось увидеться с ним снова! Неделя казалась целой вечностью! Наташа корила себя за такие мысли, ей казалось, что она должна быть благодарна, что может проводить с ним хотя бы один субботний вечер. Многие не видятся месяцами, годами! Так что ей, выходит, ещё повезло. Медленно встав с постели, девушка посмотрела на часы — десять утра. Поскорее стала приводить себя в порядок и, одевшись, вышла в гостиную. Там сидели еë родители. Отец записывал что-то на бумагу, пока мать вышивала по ткани. — Проснулась? — спросил старик, увидев дочь в проходе. — А ну, поди-ка сюда. Наташа подошла к дивану, на котором сидел отец. Она с любопытством поглядывала на исписанную бумажку, стараясь разглядеть слова. — В четверг устраиваю встречу с Сергеем Львовичем, зову на ужин и всех его коллег, так что, на бал не едем. Тебе уж верно скучно будет дома-то отсиживаться, поэтому говори, коли хочешь кого из знакомых господ иль барышень пригласить, я запишу. — Батюшка, а можно к нам Токарева позвать? — тут же оживилась девушка. — Наташа, Бога ради, он ведь и так бывает у нас каждую неделю! — возмутился отец. — Но, Батюшка, мне хочется! Прошу! — Ай... — он махнул на неë рукой — Бог с тобой. Приглашай, ежели так... Вот только писать ему сама будешь! Наташа радостно ахнула и бросилась в комнату. Сев за стол и спешно достав перо с чернилами, она принялась писать. «Простите, ежели сие письмо побеспокоитъ васъ или застигнетъ врасплохъ. Мне интересно узнать, имеете ли вы возможность посетить насъ въ четвергъ, въ восьмомъ часу, на ужине? Не примите за наглость! Батюшка созвалъ различныхъ уважаемыхъ господъ и разрѣшилъ мне пригласить того, кого бы мне хотелось видеть. И вы ведь знаете, какъ я люблю вашу компанiю. Я буду счастлива если вы сможете порадовать насъ своимъ присутствiемъ, разумеется, если только у васъ нетъ никакихъ плановъ на это врѣмя... Съ нетерпенiемъ жду ответа!»

***

Выглаженные брюки, красный жакет без рукавов, очень комплиментирующий внешности, стройный уверенный стан, спокойствие в лице и отливающие золотом волосы — совершенство! Он был совсем не похож на того трясущегося юношу, с которым Токарев познакомился месяц назад. — Ну что вы встали, если хотели что-то сказать, говорите. — Эти слова будто настойчиво толкнули его в бок. Он наконец переступил порог и прошёл в комнату. — Я пришёл узнать, как обстоят дела, отец объяснил вам куда пропадают деньги? — Не беспокойтесь, я всё обговорил с Картмазовым, мы всë уладили. — Все это время он стоял к нему спиной, занимаясь книгами на полках. —Но мне чрезвычайно любопытно, скажите, что же ваш отец делал с... — Послушайте, Константин, — Эдуард резко прервал его. Повернувшись к нему в пол оборота, он продолжил уже мягче — это... Это дело не разглашаемое, деталей я вам сообщать не имею права, поймите меня правильно. — Он взглянул на Токарева с неловкой улыбкой. Тот стоял столбом посреди кабинета. — Что ж… Кхм, ясно. Сказать честно, Константин не знал, что снова привело его сюда. У него не было никакой разумной причины навещать Эдуарда, он не предупреждал его о своëм визите и потому мог понять его раздражение. Изначально он собирался прогуляться, подышать свежим воздухом, так сказать. Но видно чëрт его дëрнул, и он обнаружил себя прямо у порога Татищевых. Хоть внешне Эдуард выглядел спокойно, его, как и всегда, выдавали глаза. Тревога отражалась в зрачках и рвалась наружу. Все знают, что заключать сделки с Картмазовым — себе дороже, так что Токарев даже представить боялся, на что же пришлось пойти Татищеву для сглаживания конфликта. Что бы это ни было, говорить об этом Эдуард явно не хотел. Константин сел в кресло, стоящее прямо напротив шкафа, в котором рылся юноша. Он расставлял книги в порядке понятном лишь ему самому. Закончив, он развернулся к гостю и со спины упëрся руками на одну из полок. Токарев заметил, что одна из пуговиц на его жакете была незастëгнута. — Как поживают ваши родные? — А? — как долго они молчали? И как долго он смотрел на эту несчастную пуговицу? — Ваша семья, — Эдуард наклонился чуть вперёд, и заговорил громче — как у них дела? — А... Они в добром здравии, всё хорошо. — к чему эти светские разговоры? Впрочем, Константин предположил, что Татищев, точно так же, как и он, просто не знал, о чем говорить. — Это хорошо... — У вас внушительная библиотека, вы все это читали? — тема для диалога наконец нашлась. — Почти все. Я читаю, когда появляется свободная минута, но это случается редко, так что... В кабинет заглянула молодая румяная девушка, облаченная в одежду прислуги. — Эдуард Эдуардович, я чай скипятила, там уж готово всë! — увидев гостя она поклонилась, и смущённо поздоровалась. — Ну что, не против выпить чаю? — он посмотрел на Токарева. Тот лишь сконфуженно кивнул. Они перешли в просторную, светлую комнату. — Здесь вот ваш кофе, но я на всякий случай побольше заварила, скажите если нужно будет подлить, а тут вот чай для молодого господина, и сахар, если изволите. — Девушка слегка прихлопнула ладонями по белому фартуку, оценивая наполнение стола. — Может вам ещё пряников принести медовых? Или печенья? — Не нужно Марфа, ты и так постаралась. — Эдуард сел на обшитое бархатом кресло. — Ну тогда я вас оставлю, зовите, если вдруг что! Молодая служанка ушла из комнаты, оставив их вдвоём. Константин сел в кресло напротив Татищева. Было что-то в том, как он подносил фарфоровую чашку к губам и делал небольшой глоток. Нет, в этом движении не было особой грации или плавности, но оно манило, притягивало взгляд. Небольшой столик в гостиной был накрыт сервизом, окаймлённым золотом. Эдуард поставил чашку обратно в блюдце. Горячий кофе оставлял темные следы на белом фарфоре. Если хорошенько приглядеться, можно было заметить, как пар покидает порцелан, вырисовывая причудливые узоры в воздухе. Константину налили чай. Черный, английский. Довольно изысканный вкус, однако Токареву было абсолютно всё равно на несчастные листья, залитые кипятком. Его внимание было приковано к собеседнику. — И вы думаете, что экономика падает? — Я думаю, что всë происходящее ведëт именно к этому. — Наши предприятия работают исправно, недавние успешные войны укрепили наши позиции, импорт и экспорт ведëтся активно, крепостные работают, экономика процветает! С чего же ей, простите, падать? — Вздор! — Эдуард махнул рукой. — Аграрность — вот источник бед! Много ли толку от крестьян, работающих в полях до потери сил, если им за это не платят, а даже наоборот — заставляют их платить? Они делают всë из рук вон плохо, вы вот поставьте себя на их место! Константин поморщился от самой идеи сказанного. Он? В полях? Да ни в жизнь. — То-то! Вы бы тоже не старались! А где им искать источник заработка? Вот скажите, много ли мест где крестьянин может работать за деньги? Токарев сконфуженно поднял плечи. Ему-то почём знать? Ему дела нет до бедняков и их заработка. — То-то! Вот и думай потом, почему Россия так отстаëт от той же Франции, например, или Англии, а они раз в десять меньше нас! — он усердно стучал пальцем по столу. — Если всë так и продолжится, рано или поздно, наша империя повалится с ног! — мужчина откинулся в кресле. — Довольно резкие выводы... — Константин все еще был слегка смущен. — Вовсе нет. Объективный взгляд! — Так и до революционера не далеко. — Какое там... Революционеры котят конституцию, ненавидят самодержавие... Мне на это всё равно! Плевать я хотел на то, кто страной будет править, лишь бы думал головой, а не задницей, и придумал бы уже способ избавиться от этой зловредной крепостнической системы. — он сделал очередной глоток кофе. Гость мотнул головой и усмехнулся. Ну и чудной этот Татищев. Вот ведь угораздило связаться. — Уверен, Картмазов бы с вами не согласился. — Картмазов... — одно упоминание об Эрнесте, кажется, испортило ему настроение. — Его вообще слушать не стоит. Его взгляды и мнения понятны по одному его виду. Более ужасного человека я никогда не встречал. Он не уважает никого, он всех презирает. А то, как он говорит... — Эдуард скорчил гримасу полную отвращения. — В его голосе всегда слышится язвительность, лживость и сарказм. Он жестокий человек, чего стоит один лишь факт того, что у него... — блондин прервал себя на полуслове, насупил брови и неуверенно отвëл взгляд. Он сомневался, стоит ли рассказывать об этом кому то, но держать это в себе никак не мог. — Что же? — Токарев замер всем телом, ожидая продолжения. Обернувшись по сторонам, проверив нет ли кого-то, кто мог бы подслушать их, Татищев наклонился к середине стола. Брюнет тут же повторил его движение, так что теперь их носы были не более чем в десяти сантиметрах друг от друга. Эдуард прошептал: — Он держит у себя в усадьбе молодых девочек. Константин, широко распахнув глаза, уставился на собеседника. — Уж не знаю зачем, но держит у себя целую ораву из девочек крестьянок, совсем ещë юных, лет десяти-тринадцати. После каждого его слова, брови Токарева ползли всë выше и выше, а рот приоткрылся. Он был шокирован.