Последняя сигарета

      Бросить курить — это как бросить дрочить.       Моментальный кайф. Иллюзия контроля. Искусство манипуляции. Ты берёшь свою жажду, накручиваешь её на палец, лениво оттягиваешь. Повторяешь. Все просто. Рука сама тянется в перерывах между делами, за просмотром ублюдского шоу, после еды. Минутное дело — все, что тебе нужно, это гребаный дофамин. Быстрый. Грязный. Доступный. Механическое действие, как проверить телефон или бросить взгляд на циферблат своих сраных ролексов. И вот ты сидишь с сигаретой в одной руке и членом в другой и думаешь, — о, блядь, да ты просто в этом уверен, — что это в последний раз. Завтра же начнётся новая жизнь.       Проблема в том, что завтра никогда не наступит, это ловушка. Проходит час, день, иногда даже неделя, — и ты снова здесь. Потому что без этого все кажется каким-то неполным, незавершенным, пресным. Так что, бросить курить — это как бросить дрочить. И если вы когда-нибудь задумывались о том, что достаточно твердо решить и выбросить пачку в мусор, то вот вам сюрприз: это так же просто, как оторвать себе член.       Некоторые привычки — это не просто привычки. Это часть тебя самого. Личная форма саморазрушения.       И вот Чимин, блядь, знает это, как никто другой. Мечется по квартире, как течная сука, переворачивая все вверх дном в поисках хотя бы одной, сука, сигареты. Все, что ему сейчас нужно — одна сигарета. Одна сигарета. Одна сигарета. Одна. Ебучая. Сигарета.       Блядство.       Прямо под кожей, там где в сгустках сосудов и капилляров взрываются крошечные ядерные грибы, пульсирует гон. Кожа горит так, что, кажется, даже пузырится от температуры, словно там внутри целая армия муравьёв, и они грызут горящую плоть, отрывая от неё куски мяса средней прожарки. Внутренний альфа воет, требует, умоляет — и лёгкие ширятся, горят, надуваясь, будто от гелия, прямо внутри грудины; их пульсация отдается внутри черепной коробки. Говорят, что от жажды никотина пухнут уши — Чимину кажется, что его голова дымится, а глаза вот-вот вытекут.       Коробка с каким-то дерьмом летит на пол: старые чеки, просроченные квитанции за парковку, использованные зажигалки, упаковка презервативов — все рассыпается под ногами, как обломки ебучего лего. Пусто. Везде, блядь, пусто. Тело горит и требует грязный, быстрый кайф, а никотиновый пластырь, приклеенный на плечо, даже не начинал работать. Он как будто над ним издевается. С гаденькой такой усмешкой на прорезиненной морде и издевательским: «Ну чё, завтра бросишь?». Это нихуя не смешно.       Часы на запястье тикают, как бомба замедленного действия. Тик-так, ещё одна минута без сигареты. Тик-так, ещё один приступ дрожи. Тик-так, какой же ты ебучий слабак. Внутренний альфа готов выть и крушить все вокруг себя. На часах три часа ночи, три блядских часа блядской ночи, Чимин не спал уже сорок два часа, из которых девятнадцать — он не курил. Просто потому что был слишком занят текущим под собой омегой и как-то не позаботился о том, чтобы запастись блоком сигарет. Гон превращается каждую секунду в чертову бесконечность.       Он тут, в этой квартире на отшибе Сеула, готовый отсосать за затяжку, и никотиновый пластырь на его плече насмехается над ним. Через шесть часов важное совещание. Важное совещание. Он должен напялить на себя классный костюм, уложить волосы гелем и вести себя так, как будто не разнес половину квартиры за двадцать минут в отчаянной попытке отыскать хоть что-нибудь, чем можно наполнить свои гребаные лёгкие. Блеск. Просто, блядь, охуенно. Он выглядит, как торчок на измене. И пахнет так же.       Девятнадцать часов без никотина. Девятнадцать часов. Все из-за того омеги, который так классно и так вовремя потёк на его коленях. Который так хорошо принимал его узел. Который не слезал с него, пока у них обоих не начали плавиться мозги. И который, сука такая, выкурил последнюю сигарету перед тем, как свалить.       Ладно, стоит признать, у него была классная задница. И отличный рот. Но это все равно не давало ему права оставлять Чимина без своей заслуженной порции никотина.

***

— Ты выглядишь, как дерьмо, — Намджун сует ему в руки стаканчик с кофе и выглядит тошнотворно выспавшимся, — а сегодня только понедельник.       От Намджуна пахнет крепкими сигаретами, и Чимин пытается не дышать рядом с ним, потому что его попытка бросить курить вот-вот потерпит сокрушительное поражение. Он закинулся подавителями. Он приклеил на плечо новый пластырь. Намазал волосы гелем. Он не какой-то слабак, который не может справиться с тупой дебильной привычкой. То, что он перевернул квартиру вверх дном пару часов назад — не считается. То, что он готов вылизать пиджак Намджуна — тоже. — Завались, — бубнит Чимин, утыкаясь в свой стакан кофе. Его голос такой хриплый и слабый, как будто он выл всю ночь, что, впрочем, недалеко от истины.       Этим утром Чимин должен получить подписанный приказ о своем повышении и вступить в должность, но единственное, чем заняты его мысли, — это пачка Мальборо. Или Кэмел — насрать. — Твой муж, — говорит Намджун, толкая свободной рукой дверь переговорной. — Бывший муж, — машинально поправляет Чимин, и его тело зудит, — мой бывший муж, который прямо сейчас трахается со своим новым альфой на Тирренском побережье. — Верно, — Намджун кивает парочке коллег, пропуская Чимина вперед, салютует милому секретарю в бежевой блузке своим стаканчиком, — так вот. Твой бывший муж, который сейчас торчит на Турецком... — Тирренском. — Да, Тирренском побережье и трахается со своим новым альфой, звонил утром в офис. Хотел убедиться, точно ли тебе дадут должность. Переживает, наверное. — Охуенно, — Чимин стискивает зубы. Миндже даже через материк умудряется лезть в его жизнь, — я тронут до глубины души. — Да-да, я вижу, как ты светишься от восторга, — Намджун имитирует кавычки пальцами, усмехаясь, и оборачивается к омеге, чье лицо Чимину совершенно не знакомо, — извините, рядом с вами не занято?       Чимин готов его придушить. Не омегу — Намджуна. Омега смотрит почти равнодушно, устало, и Чимин зависает. Тонкая бледная кожа, острые скулы, маленький нос и длинные худые пальцы, замершие над клавиатурой ноутбука. Его тип. Чимин опускает взгляд ниже, на грудь и вчитывается в бейдж. Мин Юнги.       Намджун плюхается через стул от этого Юнги, по пути проливая на новую белоснежную рубашку кофе, чертыхается и лезет в свой дипломат, чтобы достать носовой платок. Чимин этому пространно ухмыляется. В кабинете Намджуна для таких случаев висит несколько заготовленных рубашек на замену. — Не занято, — запоздало отвечает Юнги. Он окидывает их странным, долгим изучающим взглядом и незаинтересованно отворачивается к своему ноутбуку.       Чимин приземляет задницу на свободный стул между ними. От Юнги пахнет кофе, ненавязчивым цветочным парфюмом и — блядь — табаком. Кажется, Винстон. Серый. Тонкий.       Дерьмо.       Собрание начинается с опозданием почти на пятнадцать минут. Директор Ким, старый жирный ублюдок, вразвалочку заходит в кабинет с папкой под мышкой, кряхтит и просит подать воды. Чимин чувствует, как все присутствующие в напряжении источают феромоны презрения, пока старый хрен жадно лакает свою воду из пластикового стаканчика. Чимин готов поклясться, что абсолютно все его ненавидят.       Затем на растянутом за его спиной экране проектора мелькают графики и таблицы. Приходится вытягивать голову и приподниматься, чтобы хоть что-нибудь рассмотреть из-за его неповоротливой задницы, и абсолютно каждый из таких разов сопровождается недовольным вздохом слева. В конце концов, Юнги не выдерживает и отодвигается вместе со стулом чуть дальше. — Как вы видите, — Ким водит по экрану своей жирной сарделькой, загораживая брюхом половину данных, — охват рынка не впечатляет.       Что Чимина не впечатляет — так это необходимость торчать здесь. Единственное, что утешает — его повышение. Его прекрасное, великолепное, долгожданное повышение. Он приподнимается, чтобы рассмотреть цифры, и Юнги цокает языком чуть громче, чуть более раздраженно, отъезжая ещё на несколько сантиметров. Внутренний альфа недовольно ворчит. Чимин кидает на него заинтересованный взгляд, выгибает бровь и двигается ближе. Юнги отъезжает на сантиметр. Чимин повторяет свой трюк. Ещё сантиметр. И ещё. Пока Юнги не упирается стулом в стену. Чимин торжествующе ему скалится, глядя на то, как омега вопросительно округляет глаза. — В связи с этим, — Ким прочищает горло и снова тянется за водой, — было принято решение о реструктуризации. И некоторых кадровых перестановках.       Чимин гаденько ухмыляется, катая между фалангами ручку, поигрывает бровями и толкается языком в щеку. Юнги в ответ как-то злобно закатывает глаза. Эта игра позволяет отвлечься и от никотиновой ломки (хотя шлейф табака, тянущийся с обоих сторон, все еще заставляет лёгкие гореть) и от едкого раздражения, которое поднимается от всей этой корпоративной дряни. — Мин Юнги-щи, — жирдяй с тяжелой отдышкой поворачивается в их сторону, — переведённый из филиала в Тэгу, возглавит отдел маркетинга. Прошу любить и жаловать.       Кажется, ещё никогда в жизни улыбка так быстро не покидала его лицо. Чимин непонимающе моргает, переводит взгляд на директора и чувствует, как кровь отливает от его щёк. Очередь расплываться победным оскалом переходит Юнги. Омега медленно поднимается из-за стола, — медленно, блядь, ещё так грациозно, как будто издевается, и кланяется под жиденькие аплодисменты. — Благодарю за доверие, — его хриплый, глубокий, прокуренный голос растекается маслом, и отдается иголочками внизу живота, — сделаю все от меня зависящее, чтобы вывести отдел на новый уровень и оправдать ваше доверие.       Ручка в пальцах Чимина хрустит, и тонкий дешёвый пластик трескается, пока Юнги корчит из себя невесть знает что и рассказывает, как он собирается «внедрить новые методы» и «модернизировать работу отдела». Чимин прикусывает щеку до боли и переводит недоуменный взгляд на Намджуна, который все ещё пытается оттереть с рубашки пятно.       Его повышение. Это его, блядь, повышение. Прекрасное, великолепное, долгожданное повышение, которое уплывает прямиком в наманикюренные ручонки какому-то омеге из Тэгу, которого Чимин только что загнал в угол, — буквально, — как какой-то придурок.       Просто, блядь, охуенно.       Все должно было быть нормально. Чимин вкалывал десять лет, угрохав в этой паршивой конторе свое здоровье и последние нервные клетки. Вылизал задницу всем, чье кресло было удобнее и мягче, чем у него. Он был, блядь, эффективным, нацеленным на результат и просто пиздецки исполнительным. Последние три года он ведущий проджект-менеджер. У него самый высокий KPI во всем филиале. Чертово повышение было мелочью. Все шло по плану.       Все шло по плану. Шло по плану.       Нихрена не шло по плану.       Двадцать шесть с половиной часов без никотина обнуляются. — Дай сигарету, — когда они выходят из конференц-зала и пересекают холл в направлении к курилке, Чимин едва не рычит, закидывая в рот пригоршню мятных жевательных леденцов.       В рекламе говорилось, что они помогают сбить никотиновую ломку. На деле — вызывают першение в горле, липнут к зубам, а ещё от них вечный тремор из-за количества сахара. Дешёвый, ужасно дешёвый и лживый ход; Чимину стоило догадаться, он же, блядь, ебучий рекламщик. — Ты же бросил? — Намджун странно косится, протягивая раскрытую пачку, и пятно на его рубашке в солнечных лучах кажется грязно-желтым. В здании это почти не бросалось в глаза. — Ага, — Чимин сует сигарету между губ и вытягивает ладонь вперёд, кивая на зажигалку в чужих руках, — нам надо выяснить, с кем он трахается.       Чимин нервно чиркает колесиком зажигалки, закрывая тонкий огонек пламени рукой, и затягивается так крепко, что, кажется, собирается прикончить сигарету за раз. Намджун таращится этим своим взглядом, который означает что-то вроде господи-боже-зачем-мне-это-все. Первая затяжка кажется сладкой, обволакивающей, приятно скользит по гортани и горчит на корешке языка. Чимин жадно присасывается к фильтру ещё раз. — Даже если предположить, что он с кем-то трахается, — Намджун сбрасывает пепел с сигареты себе под ноги, размазывает его носком туфли по асфальту, — и ты это выяснишь. Что это даст? — Чувство удовлетворения, — Чимин сужает глаза и смотрит на Намджуна в упор. — Ясно. — Превосходства. — Я понял. — Это вернёт баланс во вселенную, — шипит Чимин и несильно толкает Намджуна кулаком в плечо. Его чертов бицепс на ощупь прямо как сталь.       Намджун трет переносицу, и это может означать только то, что он в крайней степени замешательства. Или скепсиса. Или осуждения. В общем, это может означать что угодно, поэтому Чимин поджимает губы. На четвёртой затяжке вкус мятных леденцов смешивается с табачным, и это похоже на дерьмо. Как будто жуешь жженую резину или не чистил зубы лет сто. Ещё и это першение. Хочется с отвращением затушить сигарету, но Чимин делает очередную затяжку. — Во вселенную? — Намджун вздыхает, — Я тоже был удивлён, — он как-то неловко, но ободряюще хлопает Чимина по плечу, — все шло к тому, что назначат тебя. Но ты реально перегибаешь. Может быть, он хороший специалист?       Раздраженное цоканье выходит таким язвительным, что вызывает в чужих глазах только смешок. Удивлен, как же. Намджун может пиздеть кому угодно, но ему было плевать — он был слишком занят своим пятном, и вообще ничего не слышал. — А я, то есть, херовый? — Чимин передергивает, и на какую-то секунду его голос становится слишком немужественно-высоким, почти истеричным; он прочищает горло, — Десять лет, хён. Я горбатился на эту контору десять долбаных лет. Знаешь, сколько проектов я вытащил? Сколько клиентов привёл? И какой-то выскочка из Тэгу просто переводится и забирает моё, блядь, кресло? — Но его презентация была неплохой... — Неплохой? — снова эти истеричные нотки проскальзывают в голос, делая его тон выше на пару октав, и Чимин кашляет; дело однозначно в этих чёртовых леденцах, надо их выбросить, — Начисто слизанные шаблоны из западных агенств! Просто под копирку. Да он даже, блядь, не удосужился адаптировать их под наш рынок. Он здесь и пяти минут не проработал, а я знаю каждого сотрудника, каждого клиента... — Боже.       Словесный поток Чимина продолжается вплоть до тех самых пор, пока они идут до лифтов, пока поднимаются наверх, и Намджун оказывается искренне рад тому обстоятельству, что их отделы разделяет целых три этажа, потому что он не способен был бы выдерживать яростные возмущения Чимина ещё хотя бы пять минут. Даже одна минута — это был бы уже перебор, стоит признать очевидное.       В офисе Чимин старательно изображает пренебрежение, когда пялится на Юнги через стеклянную дверь его нового кабинета. Светло-голубой костюм идеально сидит по фигуре, волосы небрежно уложены в легкие волны, в ушах — элегантные золотые гвоздики. Чимин на несколько секунд останавливается взглядом на его аккуратном профиле, мягких чертах, и думает, что то, что Юнги трахается с кем-то из совета директоров — ясно, как божий день.       В какой-то момент это становится неприличным. Юнги заинтересованно рассматривает полки в своём кабинете — Чимин пялится. Юнги достает из своей сумки зеркальце, смотрится в него и мизинцем поправляет блеск на нижней губе — Чимин пялится. Юнги чмокает губами, глядя на свое отражение — Чимин пялится. Пялится. Тяжёлый, полный чистейшего презрения взгляд скользит по ровной спине, и на секунду ноздри Чимина широко раздуваются, словно он пытается через кабинет учуять его феромон. Классная задница. По такой заднице хочется с оттяжкой шлепнуть ладонью — в нем, видимо, все еще жалобно урчат отголоски гона, пусть и задушенного на какое-то время блокаторами.       Омега вроде него просто обязан спать с кем-то из руководства — иначе это можно считать неэффективным использованием ресурсов. И Чимин, к слову, не видит в этом ничего зазорного — если бы он был омегой, он бы не гнушался трахнуться с президентом компании за кресло руководителя. Конечно же, чтобы сократить себе путь, сэкономить время. Если бы он был омегой, он бы с удовольствием насосал себе и на квартиру, и на майбах, и на должность. Это же, блядь, просто охуенная привилегия — гнилому мирку гнилые ценности! Храни, Господи, корпоративную культуру Кореи.       Теперь Юнги тоже пялится. И его взгляд, о, этот взгляд — просто нечто, насмешливый, изучающий, липкий, как жвачка, исподлобья. Вау. Чимин с трудом проглатывает в горле ком. Крышка стола в его кабинете кажется очень удобной. И комод у стены. Даже подоконник выглядит так, словно идеально подходит для долгих, жарких, бешеных... переговоров. Интересно, Юнги везде такой бледный? Блядство. Интересно, его кожа на ощупь такая же нежная, как кажется? Если провести тыльной стороной ладони по бедру, например, или лодыжке, она покрывается мурашками? Чимин нервно выдыхает, когда думает о его лодыжках. Тонких, грациозных, изящных лодыжках, которые просто сумасшедше смотрелись бы на его плечах, импульсивно, жарко подрагивая от... — Эй, ты живой?       Чимин дёргается, как ошпаренный, и едва не шарахается в сторону, когда чувствует бесцеремонный, гнусный тычок под ребра. Чонгук ржёт, как дебил. — Пускаешь слюни на нового босса?       Обычно Чонгук ни с кем не разговаривает — обычно он торчит у себя в IT-отделе и жрет начос. Из его коморки за километр несёт сраным сырным соусом. А ещё он примерно всегда в наушниках и не вылезает из мешковатого чёрного худи. Остается только догадываться, стирает ли он его вообще. Все айтишники — просто придурки. Чонгук не исключение.       Чимин окидывает его оценивающим взглядом, думает секунды три и решает, что он может быть ему очень полезен. Чонгук имеет доступ к корпоративной почте и базам данных. Пока что не ясно, как это следовало бы использовать, но вот тот факт, что Чонгука требуется держать на коротком поводке — фантастически очевиден. Поэтому Чимин расплывается в масляной улыбке и закидывает руку ему на плечо, как будто они старые-добрые приятели. — Чонгук-и, какой чудесный сегодня день. Рад, что ты почтил визитом наш скромный отдел. Какие новости в мире, ээ, — Чимин делает паузу, подбирая слово, — аналитических данных?       Кажется, должного впечатления это не производит, потому что Чонгук как-то озадаченно хмурится, и с долей некоторой брезгливости убирает руку Чимина. — Пришёл настроить компьютер твоему боссу, — настороженно тянет он, — а у тебя чё с рожей? Ты нализаться успел, поэтому такой восторженный?       Ладно, это был глупый ход. Абсолютно весь офис в курсе, что Чимин — нихуя не дружелюбный. Он злобный и мелочный. И, разумеется, совершенно великолепный, чтобы опускаться до тошнотворной любезности. Он любезен только с инвесторами, клиентами и поставщиками — не с коллегами. И еще это елейное «твоему боссу» — Чимину хочется расплыться лужей, вяло презрительно попискивая от подкатившей желчи. Айтишники — тоже недружелюбные, в особенности, Чон Чонгук. Так что это будет ещё сложнее. — Заткнись и слушай, — цедит Чимин сквозь зубы, делая шаг ближе, — ты мне нужен.       Чонгук удивленно вскидывает брови и усмехается. — Да неужели? — деланная любезность становится совсем неприкрыто очевидной, и оба альфы источают феромоны пассивной агрессии, — Боже, какая честь. Отмечу этот день в календарике. — Придурок. — Мудила.       Обмен любезностями окончен. Чимин мученически вздыхает и трет переносицу пальцами. — У тебя есть доступ к корпоративной почте и базам данных, верно?       Чонгук подозрительно щурится, но все равно медленно кивает, и Чимин чувствует, как шестеренки в его мозгу начинают вращаться. — Допустим. — Помоги мне кое-что выяснить, — Чимин многозначительно поигрывает бровями и кидает один быстрый, короткий взгляд на кабинет Юнги, а потом улыбается Чонгуку по-особенному ядовито, — Буду должен. — И что ты можешь мне предложить?       Нихуя. Огромное такое, жирное, громадное нихуя. Чимин даже не в курсе, чем его можно задобрить. Грузовик начос? Цистерна сырного соуса? Электронка на пять миллиардов затяжек? Тамагочи? Господи, да ему на вид лет двадцать, он даже не в курсе, что это травма детства для огромного количества человек. У Чимина нет козырей. Ни одного. Поэтому приходится уступить. — Что ты хочешь? — спрашивает Чимин, и его лицо оказывается почти вплотную к Чонгуку. — Во-первых, — Чонгук несильно давит ему ладонью на грудь, — чтобы ты прекратил нарушать моё личное пространство. А во-вторых, — он на секунду задумывается, — твою лампу.       Лампу. — Лампу? — Чимин растерянно оглядывается на свой стол, — Серьёзно, я собираюсь просить тебя нарушить устав, а ты просишь сраную лампу? Даже не... не знаю, — Чимин машет рукой, — даже не мои ролексы? — Ну, если тебе так будет спокойнее, то можешь отдать мне ролексы, — Чонгук пожимает плечами, — и лампу, — он ловит туповатый, удивлённый взгляд Чимина, и всплескивает руками, — она охуенная! Это же просто потрясающий баланс света и тени, идеальный, тёплый, но не слишком жёлтый, естественный, но не слишком яркий, свет, и переключатель просто... — Забирай ебучую лампу, — ворчит Чимин, закатывая глаза, а Чонгук едва не светится от восторга, — так вот, корпоративная почта. Мне нужно, чтобы ты выяснил, с кем из совета директоров поддерживает связь Мин Юнги. Когда начал общаться, где встречались, что обсуждали. Все, что сможешь нарыть.       Чонгук поджимает губы и выглядит не столько шокированным, сколько озадаченным. — А тебе это зачем? — он хитро щурит глаза. — Ты забираешь свою прекрасную лампу и не задаешь идиотских вопросов. По рукам? — Чимин вытягивает вперед ладонь, и его брови съезжаются на переносице. Чонгук крутит пальцем у виска. — По рукам.       Чимин не псих. Честное слово, он не какой-то ебаный фрик, он не извращенец, но почему-то, когда Юнги за стеклом упирается задницей в стол, складывает на груди руки и чуть клонит набок голову, мягко и как-то тепло улыбаясь Чонгуку, ему хочется прямо сейчас спустить себе в штаны. Прямо в разгар рабочего дня. Посреди кабинета. При всех. И сделать это с гордостью.       И почему этот омега так на него действует? Этот выскочка из Тэгу, поганый, паршивый вор чужих должностей с охуенным задом и лисьими глазами, в которых темная поволока напополам с чем-то запретным, почти сумасшедшим. В офисе душно. Чертовски, блядь, душно. Чимин оттягивает удавку галстука, он думает, что Юнги хочется поставить на место, припереть его к стенке. И тут же желеет об этих мыслях. Блядство.       Самое смешное, что к середине рабочего дня, когда в висках начинает пульсировать, а буквы на мониторе противно разъезжаются, расплываются кляксами и смешиваются между собой, это чувство все ещё преследует его по пятам, и тут уже Чимин сильно сомневается в своём психическом благополучии.       Юнги выходит знакомиться с коллективом. О, блядь, конечно он выходит своей расслабленной плавной походочкой, сунув руки в карманы брюк. Бросается дешёвыми фразочками типа «давайте хорошо поработаем, команда» или «давайте сделаем это все вместе» и бла-бла-бла. Черт возьми, этот отдел в глубокой и беспросветной жопе, и все, что эта кучка олухов может сделать, — это уволиться к ебеням собачьим, чтобы не мешать Чимину самостоятельно тянуть эту лямку. У него сорок контрактов в прошлом месяце. Доджун не наскреб даже пяти. Чанёль проебал трех крупных инвесторов. Минхёк не вылезает с больничного. Даён... он просто тупица.       На самом деле за этим будет забавно понаблюдать. Очередной выскочка, который верит в корпоративный дух и пользуется словечками, типа «продуктивный» и «нацеленный на результат». Курсы менеджмента для бездарностей. Урок первый: мозги вам больше не пригодятся. Чимин действительно хочет понаблюдать за тем, как этот тонущий корабль утянет на дно своего новенького капитана. Все, на что способна эта кучка неудачников — жаловаться на свою убогую жалкую жизнь, пытаясь не сдохнуть от недосыпа и недотраха. Будет весело наблюдать за его фееричным провалом, — думает Чимин, вытягивает ноги и откидывается в своём кресле, наблюдая за Юнги с довольной ухмылкой.       Это будет весело. Чертовски весело.       Юнги — собирательный образ всего, что Чимин ненавидит. Это действительно горячо, потому что при всем этом он выглядит, как произведение гребаного искусства. Как совершенство. Как чертово божество. Рано или поздно до него дойдёт, что его закинули в самую гнусную, самую зловонную сточную яму во всей Южной Корее, полную отвратительных крыс. И когда это случится, — довольно скоро, кстати, — Чимин будет там, и он будет наблюдать за этим зрелищем со стояком. Он будет там, и так уж и быть, протянет бедному, несчастному, напуганному маленькому омеге свою сильную мускулистую руку и поможет выплыть из дерьма.       Это и есть притяжение — желание наблюдать за тем, как кто-то, кто кажется идеальным, сталкивается с реальностью.