Последняя сигарета

— Снимай штаны.       В туалете для омег пахнет хлоркой, дешевым освежителем воздуха с запахом сирени и мылом. Юнги кивает почти раздраженно, сложив на груди руки. — Мне повторить? — он выгибает бровь, делая шаг вперёд и вынуждая Чимина упереться спиной в дверь кабинки, — Пак Чимин, я не собираюсь ждать вечно.       Его взгляд, настойчивый и обжигающий, скользит по телу Чимина с явным бешенством, и между ними вспыхивают искры. Вообще-то, это смотрится слишком горячо. Вообще-то, в несколько иных обстоятельствах у Чимина не было бы ни одного повода задуматься, хотя бы допустить мысль о промедлении, но сейчас он вжимается спиной в пластик кабинки и пытается прикинуться глухим. Глухим, немым, слепым, безруким, безногим и немощным — или вообще изобразить из себя предмет интерьера. Кто знает, вдруг это поможет. Юнги злобно пыхтит, заломив брови домиком, когда цепляется за пряжку его ремня, а у Чимина вот-вот встанет.       На самом деле это был прекрасный план: выверенный, чёткий, продуманный со всех сторон и совершенно точно рабочий. Никто ведь не откажется от чашки горячего капучино перед сложными переговорами? Тем более, от бесплатной чашки горячего, вкуснейшего капучино, пахнущего корицей и пряностями, которым его так любезно угощает дорогой коллега. Чимину даже показалось на какую-то секунду, когда он передавал в руки омеги стаканчик, что Юнги был польщён этим жестом. Его бдительность спала, он ни о чем не подозревал, а у Чимина была фора в целых пару секунд, чтобы поймать его выразительный взгляд, перехватить внимание, и, конечно же, без тени злого умысла, совершенно случайно опрокинуть стаканчик прямо на его роскошные кремовые брюки.       Да, план был потрясающий. И совершенно точно рабочий. Противник был обезоружен, ошеломлен, свергнут и практически уничтожен — Чимин уже предвкушал, как Юнги позорно сбегает прямо перед совещанием, торопливо всунув в руки Чимина папку с документами «Сакура Трейд», и как он, Чимин, блистает на встрече, выбивает самые выгодные условия, о которых до этого его руководство и мечтать не могло, как с видом победителя возвращается в офис. Отовсюду фанфары, возгласы, аплодисменты, овации — и они кружатся, кружатся, как карусель. Толпа расступается, пропуская вперёд эту старую свинью, директора Кима, чтобы он имел честь пожать Чимину руку и извиниться за свою прежнюю глупость. И все смеются, открывают шампанское и… — Блядь, шевелись, — Юнги угрожающе шипит, дергая ремень Чимина из шлёвок, — здесь и сейчас.       План с капучино провалился — и Юнги в бешенстве. Он просто на грани, ещё секунда — и придушит Чимина голыми руками на месте. Почему-то альфа не предвидел, что его грубо и бесцеремонно затолкают в туалет для омег, прижмут к стенке и потребуют раздеваться — не то, чтобы Чимин был так против раздеться с Юнги в одном помещении, но вот антураж… Не вдохновляет. Брюки Юнги, наскоро застиранные мылом с ароматом ландыша, лежат на сушилке для рук, и штанины разлетаются в стороны от потока воздуха, а сам Юнги стоит перед ним в узких, — блядь, слишком узких и слишком облегающих, — боксерах и выглядит так, как будто собирается драться.       Могло бы быть угрожающе, если бы не было так горячо. — Юнги, пожалуйста, давай успокоимся, — Чимин протестующе выставляет руки вперёд, когда пальцы омеги хватаются за пояс брюк, — Ты зол, но нужно расслабиться, сделай вдох… — Я тебе сейчас член оторву, — шипит Юнги, — Снимай свои блядские штаны. — Да они большие тебе! И не подходят под цвет джемпера. Мне жаль, очень-очень жаль, но давай лучше я сам встречу Йошихиро-сана… — Сам? — Юнги мечет в него злобный взгляд снизу вверх, и ему почти удаётся Чимина раздеть, — Сам ты у меня будешь архивы до пенсии разгребать.       Господи, святая Дева Мария, Иисус всемогущий и кто там есть ещё, лишь бы не встал. — Ну зачем же так варварски, — Чимин с мученическим стоном прикладывается затылком о пластиковую дверь и чувствует, как Юнги спускает его брюки до щиколоток, и по голым ногам тянет сквозняк, — мы ведь цивилизованные люди… — Я тебя уволю, — цедит Юнги, и после этих слов приходится сдаться.       Воздух становится плотный и наполненный презрением. Тихо звякает бляшка ремня, автоматическая сушилка все ещё раздувает штанины в стороны, и они летают под потолком, как парус на корабельной мачте, а Чимин стоит в трусах посреди туалета для омег и изо всех сил молится, чтобы никто не вошёл прямо сейчас, смущенно прикрывая ладонями начавший крепнуть член. До встречи с представителями «Сакура Трейд» пятнадцать минут.       Брюки Чимина действительно оказываются Юнги большими, поэтому он затягивает ремень на талии, не переставая все это время возмущённо бормотать ругательства себе под нос, и когда заканчивает одеваться, поднимает на Чимина глаза. — Стой здесь и будь паинькой, — скрипит он, раздраженно зачесывая прядь волос за ухо, — выкинешь ещё что-нибудь, — его глаза становятся узкими и опасными, — придушу.       Звучит, как призыв к действию. Чимин не псих, но ему крайне симпатична мысль о том, как эти длинные бледные пальчики сжимаются на его шее. Поэтому, когда за омегой захлопывается дверь, Чимин тоскливо окидывает взглядом его брюки, натянутые на сушилку, а в его голове уже зреет новый план.       Есть ли что-нибудь более унизительное, чем бежать через всю парковку в одних только трусах, позорно прикрывая ладонью член, а зад — дипломатом? Едва ли. Возможно, ситуация имеет все шансы стать ещё более неловкой, когда на парковку въезжает чёрная тонированная Тойота с представителями «Сакура Трейд» внутри. Чимин прячется за каким-то минивеном, бросает свой взгляд на наручные часы и прикидывает примерную траекторию. До его машины чуть больше двухсот метров, на заднем сидении лежит сумка для спортивного зала с чёрными джоггерами, а японская делегация уже начинает медленно выгружаться из автомобиля. Если звезды сойдутся удачно, то ему нужно минут шесть с половиной. В конце он сможет помахать в свою честь воображаемым помпоном и выкурить сигарету победителя.       Из Тойоты медленно выходит суховатый тощий старичок в массивных очках — Йошихиро-сан. За ним — его сыновья, управляющие финансами в «Сакура Трейд», упитанный здоровяк — юрист и друг семейства, молоденький омега-секретарь и переводчик. Чимин перебежками успевает добраться до своей машины ещё до того, как они направятся в сторону главного входа бизнес-центра. Молния на спортивной сумке поддаётся не с первого раза и отнимает секунд двадцать драгоценного времени, Чимин злобно на неё рычит, а после едва ли не на бегу втискивается в спортивные штаны и мчится ко входу.       И, возможно, он выглядит просто как придурок в спортивных штанах с обьемными карманами и классическом пиджаке и рубашке. Возможно. Но это лучше, чем торчать в туалете вообще без штанов. В конце концов, Чимин в первую очередь профессионал — а уже потом псих в джоггерах и пиджаке.       Когда он пролетает мимо поста охраны, японская делегация следует к лифтам в холле.       Блядство.       Их переговорная на втором этаже, выход к лестницам в противоположном углу коридора. Чимин переступает сразу через три ступени, рвет вперёд, и, проскользив по кафельной кладке, почти налетает на Юнги за секунду до того, как зваякает лифт. — Ты что здесь?.. — Юнги бросает невярящий взгляд на его ноги.       Сначала его лицо становится красно-малиновым, затем постепенно бледнеет, и когда кровь полностью отливает от острых точеных скул, коридор наполняется стуком каблуков о пол.       Чимин с трудом отрывает восхищеный взгляд от побелевшего в приступе злости Юнги, сует дипломат себе под мышку и расплывается елейной улыбочкой при виде партнёров. Юнги рядом задыхается от возмущения, так что Чимин даже не пытается сдержать злорадной улыбки. — Доброе утро, Йошихиро-сан! — японский Чимина не так хорош, как ему бы хотелось, и приветствие тонет в низком поклоне, — Как вам в Сеуле?       Альфа переводит взгляд с него на Юнги, потом снова возвращается к Чимину, с лёгким оттенком удивления опускается ниже, прямо на его джоггеры, а после он коротко улыбается и протягивает руку. Его сухая морщинистая кисть сжимает ладонь Чимина подозрительно крепко, и в уголках глаз собираются глубокие морщины, когда он наклоняется к переводчику и что-то шепчет тому на ухо. Японский ублюдок похож на шарпея, и от него воняет жареным маслом и натто.       Чимин сдерживает рвотный позыв. — Господин Йошихиро-сан выражает удовольствие от встречи. Он также говорит, что не знал, что ваш супруг работает с вами вместе, — говорит переводчик.       Это длится секунд пять или около того — неловкая пауза, странная вопросительная заминка.       По шкале от одного до пяти Юнги выглядит озадаченным баллов на сорок.       Его лицо искажает гримасса возмущения и растерянности. Видимо, этот японский хрен почувствовал от Юнги запах Чимина (ещё бы, блядь, он спёр его брюки!) и сделал свои идиотские выводы. В любом случае не стоит с ним спорить — японцы помешаны на семейном бизнесе, и если он решит, что они парочка, то, вероятно, будет ещё лояльнее. Юнги открывает рот, чтобы что-то сказать, но Чимин тут же хватает его под локоть. — Мы работали в разных филиалах до недавнего времени, правда, дорогой?       Юнги заторможенно кивает, вжимаясь в его бок. — Пожалуйста, проходите в зал, — кланяется Чимин, пропуская японцев вперёд, и утягивает Юнги в сторону, подальше, чтобы злобно и хрипло выдохнуть ему в самое ухо, — Йошихиро потомок династии. «Сакура Трейд» основал его дед, он, блядь, дрочит на семейный бизнес, так что подыграй ему и будь паинькой, хорошо? — Я тебя ненавижу, — сипит Юнги.       Ебучее божество прекрасно в гневе. Господи, святая Дева Мария, Иисус всемогущий. — Чаги, — Чимин приобнимает Юнги за талию, когда вся делегация рассаживается по местам, и тянет гаденькую, мерзкую, самую отвратительную улыбочку из всех, что имеются в его арсенале, настолько натянутую, что сводит скулы, — ты не мог бы принести джентльменам воды?       Черт. Он не должен заводиться от такого, но заводится. Особенно, когда Юнги одаривает этим взглядом — ну, его фирменный, просто богоподобный взгляд, означающий что-то среднее между «Пак Чимин, тебе крышка» и «Ты с катушек слетел?».       Подавать воду, как же. Кажется, работа в команде начинает Чимину нравиться. Юнги скрипит зубами просто очаровательно. — Очень рад встрече, пожалуйста, располагайтесь, — говорит Юнги, опуская небольшой металлический поднос с миниатюрными бутылочками на стол, — надеюсь на плодотворное сотрудничество.       Говорит на безупречном японском, и его глаза горят чем-то, из-за чего у Чимина становится жарко и тесно внизу живота.       Встреча затягивается на два с половиной часа. Сто пятьдесят минут, в течение которых Чимин распылятся, скачет вокруг графика и размахивает руками, а Юнги сверлит его ненавидящим взглядом через стол. Его челюсть нервно движется вправо-влево, а пальцы, сжимающие подлокотники стула, белеют. Теперь он здесь на правах омеги, мужа, ассистента — не более, и все внимание уходит к Чимину. Йошихиро-сан постукивает по столу ручкой с гравировкой семейного герба, говорит, что Чимину повезло иметь такого красивого и умного супруга, и его влажные, обычно мутные глаза смотрят с интересом. Юнги широко и неправдоподобно улыбается, а у Чимина от этой улыбки холодеет внутри и поджимаются яйца.       Сто пятьдесят минут чистейшего адреналина и чувства собственного превосходства. Сто пятьдесят минут мести. Сто пятьдесят самых охуенных минут за всю жизнь. — Чаги-я, — тихо, сквозь зубы произносит Юнги, когда Йошихиро подписывает контракт, — попрощайся с премией в этом месяце.       Ебучее божество расплывается самой слащавой, самой ослепительной улыбкой на свете, когда на прощание пожимает руку шарпея, и выглядит до безумия очаровательно, кланяясь. Длинные серебристые сережки-цепочки покачиваются в его ушах в такт движениям головы, его тонкие руки сцепляются в напряженный замок, а потом дверь за японцами хлопает, Юнги медленно распрямляется, и Чимин понимает — сейчас будет жарко.       Это длится секунд пять или около того — разреженный, густой воздух пропитывается шафрановым феромоном, наполняется запахом свежего сена, кислым привкусом бергамота, горчащей полынью — Юнги оборачивается к нему медленно. Сука, так медленно, будто в замедленной перемотке, и, кажется, собирается испепелить взглядом. Это продолжается секунд пять, но напоминает сраную бесконечность. — Прежде чем ты начнёшь орать, — Чимин на рефлексе выставляет руку вперёд, и успевший взять разгон Юнги врезается в неё грудью, — я действовал из добрых намерений. — Добрых намерений? — Переспрашивает Юнги, и его голос скрипит, — Добрых намерений? Ты, блядь, издеваешься надо мной? — Ну, может быть не совсем так… — начинает Чимин, но тут же затыкается, потому что кисть Юнги необычайно сильно сжимается на его галстуке, и омега рывком дергает его к себе. — А теперь слушай внимательно, — его голос, предупредительный и серьёзный, звучит сухо и сдержанно, но Чимин видит в глазах яростно разливающуюся жидкую лаву, — я понятия не имею, как ты вёл дела до моего появления, и мне плевать на твои амбиции, но с этого дня, — он хмурится, и на лбу проступает неаккуратная складка, — если ты хоть раз выкинешь что-то подобное, — он делает паузу, поджимая губы, — я клянусь, — резкий, болезненный тычок пальцем в грудь, — приказ о твоём увольнении без пособия будет в ту же секунду подписан генеральным директором.       Юнги выпускает галстук из рук, делает полшага назад, проводит ладонью по волосам. Он что, нервничает? О, блядь, ну конечно он нервничает. Вены на его шее вот-вот полопаются от напряжения, а бешеные глаза красные, как у разъяренного пса. Стоит признать, это нихуя не смешно. — Меня выдернули из лучшего филиала в стране и забросили в эту помойку, — Юнги переключает внимание на рукава своего джемпера, одергивает их, — чтобы помочь тебе и кучке этих олухов не захлебнуться собственным дерьмом, — он снова смотрит на Чимина тем самым взглядом, от которого кишки скручиваются и горят, — так что с этого дня ты будешь выполнять все мои поручения. И мне поебать, хочешь ты этого или нет, — ещё полшага назад, — Вопросы?       Святая Дева Мария, Иисус всемогущий, черт возьми, это уже слишком, слишком. Чертово божество, взвинченный, возбужденный, с этой умопомрачительной испариной на лбу и пожаром на дне чёрных, глубоких, расширенных зрачков. С разметавшимися волосами, поджатыми губами, в его брюках — Юнги совершенство. Совершенство.       Совершенство.       Чимин с трудом сглатывает и топит себя окончательно. — А ты в бешенстве всегда такой горячий? — усмешка выходит хриплой и ломаной.       Чимин делает шаг вперёд, сокращает расстояние и оказывается почти вплотную. Если после этого ему придётся составлять резюме — по крайней мере, оно того стоило. — Пак Чимин, я могу уволить тебя, — низко шепчет Юнги, и к ярости в его глазах примешивается странный, дьявольский огонек.       Иисус всемогущий. — Не можешь. Без меня этому отделу крышка.       Юнги смотрит на него изучающе целую ебаную вечность, прикусывает губу, и в воздухе что-то меняется. Шафран становится тише, спокойнее, слаще — словно тягучий сироп. Юнги хватает воздух приоткрытым ртом, ухмыляется — блядь, ухмыляется и взмахивает ресницами. На мгновение Чимин может чувствовать только то, как кровь резко отливает от его головы и разливается жарким, полыхающим приливом внизу. — Это без меня ему крышка, — шепчет низко и обжигающе, — А тебя спасают только твои ляжки, которые я хочу оседлать.       Святая Дева Мария.       Блядство. Это уже чересчур. Чимин дышит медленнее, глубже, наклоняясь к его уху, касается мягкими влажными губами горячей кожи. — Так оседлай.       Чимин отстраняется, смотрит на него неотрывно, с вызовом, даёт право отступить или сделать шаг, и когда их взгляды встречаются снова, протягивает руку, чтобы мазануть костяшками по скуле, скользнуть к подбородку, вынуждая приподнять его. Юнги медленно качает головой, облизываясь. — Хочешь, чтобы я написал в HR жалобу за домогательства на тебя? — он снова сжимает чужой галстук в своём кулаке и тянет, но на этот раз медленнее, осторожнее, словно пробует лёд.       Даже через рубашку и пиджак чувствуется жар его тела, Чимин ухмыляется, прослеживает пальцами дорожку от скулы до мочки уха, и его пальцы плавятся от касаний, — увереных и запретных. Юнги ведёт носом по его щеке, импульсивно и рвано выдыхает, когда Чимин задевает какую-то чувствительную точку, и на вдохе тянет к себе вплотную. Его губы мягкие и обжигающие, требовательные, властные, — Юнги толкается языком в рот, проходится по нижней губе и, — блядь, — стонет. Низко, утробно, жадно, вылизывая его рот горячо и голодно, путаясь второй рукой в волосах.       С каждой секундой поцелуй становится все глубже, напористее и жарче. У Чимина мозги плавятся от того, каким Юнги становится нетерпеливым и дерзким, когда уверенно сжимает на его плечах пальцы, когда толкает его вперед, заставляя упереться задницей в стол. Чимин оглаживает его плечи, спину, откидывает голову, подставляя шею, и тяжело выдыхает, — тяжелый маслянистый запах проникает в легкие и дурманит голову, врастает ветвями под кожу, скользит по артериям. Чимин явственно может видеть, как перед глазами взрываются петарды, когда Юнги вгрызается в его шею, он ведет рукой по его спине ниже, оглаживает ягодицы и тянет омегу за бедро, заставляя приподнять одну ногу, закинуть ее на себя.       Чимин откидывает голову немного назад и вбок, чтобы не мешать нетерпеливым губам, оставляющим за собой пятна засосов и укусов на шее, рассыпающих по плечам мурашки от безумных касаний, и, задерживая на мгновение влажный хриплый вдох, меняет их местами, отрываясь всего на мгновение только для того, чтобы усадить Юнги на столешницу. Ебучее божество выдыхает на ухо, закидывает ноги на поясницу и подается бедрами вперёд. — Блядь, — руками под джемпер, прямо по ребрам, оставляя за собой краснеющие полосы от ногтей, — блядь, Юнги, — губами по шее, ключицам, ощущая, как бешено вздымается грудь, — я хочу тебя, — шепчет Чимин, поднимаясь жаркими прикосновениями к твёрдым соскам под мягкой тканью, и теряется в стоне, потому что Юнги сжимает его через ткань штанов.       Альфа рычит в приоткрытые губы, дергает бляшку ремня, чтобы немного его ослабить, и скользит ладонями под свои же брюки. Грубо, требовательно сжимает мягкие ягодицы, слегка разводит, заставляя Юнги ерзать и теснее вжиматься в себя, и тело прошибает жаром до самых кончиков пальцев. — Хочешь меня трахнуть, альфа? — Юнги безжалостно растягивает слоги, глядя на него сквозь густую дымку желания, приоткрывает свои блядские губы и выдыхает, слегка съезжая назад, так, чтобы пальцы Чимина скользнули ко входу.       Он запускает ладонь под мягкую резинку джоггеров, давит ладонью на головку, притирается, и наконец обхватывает член кольцом пальцев, сочно, медленно оттягивая крайнюю плоть вниз, и прижимает подушечку большого пальца к набухшей уздечке. Чимин влажно и хрипло рычит в поцелуй, ощущая горячую скользкую влагу, толкается внутрь до основания, давит на нежные стенки, вырывая из покрасневших губ сорванный отчаянный стон. Юнги в его руках извивается, пытаясь самостоятельно насадиться, утыкается губами в шею и едва не хнычет, когда Чимин толкается снова и снова двумя пальцами, слегка разводя их в стороны. От узости горячего влажного плена кружится голова. — А ты, значит, хочешь оседлать меня? — хрипит он низко, срываясь на жадные вдохи, потому что пальцы Юнги крепко и сладко дрочат ему. — Завались, — выдыхает омега, утыкается лбом в плечо и в безмолвном крике открывает рот, быстро, ритмично двигаясь рукой вдоль ствола. — Можно устроить, — Чимин добавляет третий палец, заставляя Юнги поперхнуться стоном, — однажды. — Мечтай.       Чимин втягивает воздух сквозь зубы, когда чувствует, как дрожат чужие пальцы на его члене, и на мгновение втягивает мочку в рот, мимолетно сжав её зубами. — Пожалуйста, — шепчет Юнги, и его бедра инстинктивно дрожат, когда податливые мышцы расслабляются, пуская Чимина глубже, — Пожалуйста, быстрее…       Внутри тесно, жарко, влажно и просто до безумия мучительно, — настолько, что этого мало, кошмарно мало. Хорошо так, что это почти болезненно, сладко, где-то на грани с сумасшествием и жадностью. — Попросите меня, — Чимин мажет губами по мочке уха, раковине, слизывает капельки пота с виска ватным языком, плохо контролируя сорванный голос, и ухмыляется, — Юнги-щи. — Блядь, — Юнги хватает ртом воздух, когда пальцы снова и снова вдалбливаются в горячее тело, слегка разочарованно мычит, желая получить больше, — пожалуйста, ебучий ты ублюдок, пожалуйста, блядь, заставь меня кончить, мудак.       Омега изгибается до хруста в пояснице, вжимаясь своим членом в его живот через несколько слоев ткани, но даже так это ощущается фантастически, и потирается, насколько это возможно, спускаясь к основанию и соскальзывая к поджавшейся мошонке, чтобы мягко сжать её пальцами. — Блядь, быстрее, — липкие ягодицы напрягаются, измазанные в смазке, и колечко мышц умоляюще пульсирует, плотно обтягивая фаланги, — я с ума сойду.       От стонов и влажных хлюпающих звуков кроет окончательно, в пустой голове набатом бьётся желание взять его целиком, и не сдаться этим яростным, хриплым мольбам на ухо просто невозможно. Пальцы Юнги мажут по мошонке, лениво стискивают, перекатывают напряженные яйца, и Чимин с гортанным рыком вжимает его в себя, толкаясь внутрь жарко, быстро, рассредоточено. Пальцы настойчиво вбиваются в тело, глубоко и сильно; внутри влажно, так влажно, что это ощущается чистым кайфом. Животным. Грязным. Быстрым. Юнги проходится языком по его шее, и замирает, цепляясь до боли рукой в предплечье, заставляя Чимина остановиться.       Он беззвучно содрагается в руках альфы, сжимается вокруг пальцев, обхватив его ногами за талию с такой силой, что это почти запредельно, и медленно обмякает с протяжным сорванным стоном. Когда мышцы омеги слегка расслабляются, Чимин двигается по нисходящей, впитывает его удовольствие и сам задыхается от накрывающего оргазма — валится с головой в тягучее наслаждение, замирая на пару секунд. — Но на премию все равно не рассчитывай, — устало тянет Юнги, укладываясь головой на его плечо, пока пальцы Чимина успокаивающе, невесомо поглаживают все еще пульсирующий вход, и тихонько хмыкает, — кстати, а где мои брюки?       В тишине переговорной раздается сдавленный, сдерживаемый с трудом смех.