Последняя сигарета

      Утро пахнет бумажной пылью с металлическим привкусом остывшей техники. Кондиционеры разгоняют запах по этажам, из курилки и кафетерия доносятся голоса и смех — все на своих местах. Турникет лениво и как-то нехотя моргает зелёной лампочкой, вертушка поддается от несильного давления. Офис пропитан началом рабочего дня, и оно медленно, тонкими кофейными струйками просачивается за воротник, вырывая из лености и апатии.       В Сеуле каждое утро ощущалось разрядом дефибриллятора, в Тэгу — оно размеренное, прохладное и самую малость угрюмое. Спокойное, выверенное, привычное. Там была война, здесь — затишье. И Юнги не уверен, что это затишье ему нравится, потому что оно похоже на пустоту.       А еще там был он — дурацкий нелепый мальчишка, который врезался в память и пустил там корни. Тогда, в первый раз, он стал причиной его бесшабашной глупости, теперь — заставил огрубевшее сердце сбиться с ритма. В нем было что-то, что заставляло смотреть ему вслед — любоваться и ненавидеть. Было что-то колючее и прекрасное одновременно, что-то живое и осязаемое, почти детское, почти наивное, почти настоящее — спрятанное под напускной желчью.       Сначала это был азарт, так неожиданно проснувшийся, что Юнги опешил: давно ему не приходилось испытывать столько едкого любопытства. Со временем это любопытство окрепло, обрасло шкуркой, дало росток живого и неподдельного интереса, а после — Юнги даже неловко об этом думать — интерес превратился в щемящее и горячее желание. Слышать, смотреть, говорить, касаться.       Юнги не планировал влюбляться в Чимина. Разве можно влюбиться в какого-то настолько самодовольного и высокомерного? Но тот трогательный, почти невинный образ, который настойчиво мельтешил на периферии, который читался в каждой язвительной фразе, в каждом жарком взгляде, его ужимках, его страстной одержимости — все это не оставило Юнги ни единого шанса. Он безрассудно пропал в нем в тот вечер, когда Чимин залез ему под самую кожу в своём отчаянии, когда сквозь все преграды позволил коснуться своей души — и она оказалась честнее, мягче, покорнее, чем можно было бы вообразить.       И эта трусость, этот побег, саботаж, попытки спрятаться — они не разбили Юнги сердце, нет, они лишили его надежды и сил. Он достаточно пережил, чтобы играть в спасателя Малибу и надеяться на чужую глупость. Он дал Чимину шанс, вложил его прямо в руки, и не в его праве было бы указывать, воспользоваться им или нет.       Должно быть, все это до безобразия нелепо и глупо.       Что-то изменилось в его идеальном мирке после этой странной поездки, координаты внутреннего компаса сбились, и иногда, посреди совещания, Юнги ловит себя на абсурдной мысли о том, что ищет в толпе чужое лицо. Иногда, засыпая, чувствует на своём теле фантомный жар торопливых ладоней. Он гонит эти мысли прочь.       Пак Чимин — закрытый проект, который следует сдать в архив.       Юнги поставил в нем точку, когда раньше времени завершил все дела и улетел в Тэгу. Он тоже сбежал, потому что было просто невыносимо остаться.       Дверь приёмной слегка приоткрыта, и из глубины помещения доносится грохот пластика и шорох бумаги — Сону, его секретарь, пытается совладать с принтером. — Доброе утро, Господин Мин, — омега поднимает на него глаза, растерянные и глубокие, торопливо кланяется, — у вас посетитель, — говорит он, и что-то в его жестах выдает неловкость.       Юнги вопросительно изгибает бровь. У него не было записи на утро. — Господин Мин, я сказал, что вы принимаете только в определённые часы, — предвосхищая недовольство босса, Сону снова кланяется, поправляет съехавшие очки и понижает тон, — но он сказал, что приехал из главного филиала в Сеуле по очень важному делу. — По важному делу, — повторяет Юнги, качнув головой, и хмыкает, — у наших коллег из Сеула совершенно нет чувства такта. — Да, Господин Мин, то есть, — Сону загружает в лоток принтера пачку бумаги, сдувает со лба прядь, — если дело и правда важное...       И Юнги расплывается в неоднозначной и очень простой улыбке. Он толкает дверь своего кабинета, и в нос ударяет непривычный, чужеродный для этого места запах. Сладкий, густой аромат белых лилий.       Солнечный свет, пробивающийся сквозь просветы в жалюзи рассыпается сотнями ярких всполохов, преломляясь в каплях росы, и заставляет бутоны сиять. Это выглядит завораживающе — прекрасно и неуместно. Юнги замирает на пороге, рассматривая эту аномалию на своём столе, а затем его кресло, стоявшее спинкой ко входу, начинает медленно, с тихим скрипом, поворачиваться.       Пак Чимин — закрытый проект. Проблема, которую он считал решенной.       Он выглядит спокойно и расслабленно, на нем простые серые джинсы и свободный свитер. Нет ни дорогого костюма, ни брони, ни надменного взгляда. Под глазами лёгкий отпечаток усталости, как у человека, который слишком долго бежал и наконец-то остановился.       Юнги молча закрывает за собой дверь, прислоняется к ней спиной, сложив на груди руки. И сердце, работающее как швейцарские часы, снова дает осечку. — Я изучил взаимодействие между нашими филиалами, — Чимин покручивает между пальцев его любимую ручку, которую сотрудники подарили ему пару лет назад на день рождения. — Коммуникация просто на отвратительном уровне. Нам однозначно есть, чему у вас поучиться.       Юнги заинтересованно клонит голову набок, едва ли не прыская от смешка. Неужели более приличного повода не нашлось?       Он смотрит на Чимина, смотрит на его горделиво вздернутый подбородок, в его на контрасте извиняющиеся глаза, полные невысказанного сожаления, и не видит в нем того напыщенного зазнавшегося мудака, который готов плеваться ядом, лишь бы отвоевать себе место под солнцем. Должно быть, все это до безобразия нелепо и глупо. Юнги видит в этих глазах человека, который провел с ним ту последнюю ночь в его номере, а еще — впервые — он видит в них решимость и твёрдость, которых так отчаянно не доставало все это время. — Ты сидишь в моем кресле, — Юнги подходит ближе, пробегается пальцами по крышке стола.       Чимин тягуче, расслабленно пожимает плечами: — Ты сидел в моем полтора месяца.       Засранец. Пак Чимин — просто засранец. Юнги цокает в ответ языком. — Прости меня, — звучит тихо, почти умоляюще, — я уже говорил, что я схожу по тебе с ума? — Кажется, упоминал, — Юнги опирается на крышку стола ладонями, слегка подаваясь вперед, — вообще-то, ты говорил слишком много. Половину я пропустил мимо ушей.       Губы Чимина трогает тень той самой самодовольной ухмылки, которая бесила Юнги до скрежета зубов. Теперь она вызывает мурашки вдоль позвоночника и странное, обезоруживающее чувство облегчения, словно слабый, неяркий, крошечный огонек только что возродившейся надежды.       Юнги нелепо влюбился в этого заносчивого идиота. И он рад его возвращению. — А что до коммуникации между филиалами... — голос Юнги приобретает деловой оттенок, но во взгляде теплятся крошечные смешинки, — думаю, нам не помешает обмен опытом, Чимин-щи.       Чимин с облегчением выдыхает, откидываясь назад — и Юнги накрывает его руку своей. — Начнём с кофе? И постарайся в этот раз его не пролить.       Это не прощение — это принятие. И оно тихое, спокойное, обещающее — еще совсем хрупкое, но отчаянно желающее жить.       Бросить курить — легче, чем может показаться в самом начале. Достаточно просто найти повод дышать. И Чимин знает это наверняка.