Последняя сигарета

      Бросить курить — это как проиграть самому же себе в самой отвратительной, самой мразотной и уебищной гонке.       Есть ты. Нормальный ты. Ну, там, с амбициями, целями, весь такой отутюженный, прилизанный, наполированный хорошенький уебан с планами на жизнь. Нормальный. Абсолютно нормальный. С принципами и всей этой высокопарной дрянью.       А есть твое альтер-эго. И оно хочет жрать, ебаться, хлестать дешёвое пойло и чесать яйца в лифте по пути на важное совещание. Важное совещание, что б его. Этот тип — наглый кусок дерьма без стыда и меры, считающий всех вокруг лицемерами и пидорами. И шутка в том, что это он отвоевал себе самый жирный, самый комфортабельный и роскошный кусок в твоей черепной коробке. И все, что он делает — ноет, ноет, ноет. Ноет и требует к себе блядского внимания, как к какой-то пиздецки важной персоне. Потому что он конченый.       И вот, Нормальный ты и Конченый ты устраиваете побоище — гражданскую войну.       Нормальный ты покупает антиникотиновый пластырь, мятные леденцы, скачивает приложение, которое считает дни без сигарет, он говорит: «все нормально, это лишь вопрос дисциплины». Конченый ты — напивается вдрызг и снимает омегу на время гона, чтобы втрахивать его теплое тело в балконную перегородку, зажав в зубах сигарету. Ему похуй на дисциплину и сэкономленные деньги. Он кайфует от того, что жрёт собственное дерьмо ложками. Его интересует только быстрый, грязный и доступный дофамин, потому что он им питается.       Иногда — и это хуже всего — они действуют сообща. И тогда они снимают дорогой отель и бронируют столик в ресторане, это они исходятся на говно и пытаются припереть чертово божество к стенке, потому что их общее эго такое раздутое, что его приходится оберегать, как воздушный шарик, окружённый шипами и спицами.       Эта война перетекает в сотрудничество, а потом обращается в настоящий Армагеддон. И это никогда не заканчивается.       Истина где-то посередине, между строк. Где-то между Нормальным тобой и Конченым тобой есть еще один ты — Настоящий, тот, который вдыхает шафрановый феромон, утопает в горячем дыхании, в тихих стонах, в нежности, мягкости чужой кожи, который умеет быть честным. Прежде всего, с самим собой.       И вот ты сидишь посреди открытого опен-спейса, гудящего, как пчелиный улей, и эти два уебка раздирают его на части. Ежечасно.       Ты ебаный Билли Миллиган на минималках.       Нормальный ты приходит в офис ровно в девять, звонит клиентам, составляет планы, отвечает на письма, разгребает завалы накопившейся работы, делает вид, что той ночи в отеле не было. Конченый ты злорадно скалится ему в отражении тёмного монитора и шепчет: «Да кому ты пиздишь?». Они оба, в сущности, поехавшие психопаты без тормозов. Просто один из них законченный набриолиненный контрол-фрик, а второй зависимый от хаоса дегенерат.       Настоящий ты обычно молчит, потому что эти двое его уничтожили в своей ожесточённой борьбе, как самое слабое звено.       Настоящий ты — он смотрит сквозь стеклянную перегородку на Юнги, и ему не нужно ни побед, ни разрушений. Все, что ему действительно необходимо — это чтобы Юнги обернулся, чтобы он посмотрел так же, как смотрел в ту ночь. Вот только Юнги не смотрит.       Эти двое заварили кашу, и теперь жаждут продолжения банкета. Первому нужно признание, должность, искупление, он дрочит на свою репутацию и делает вид, что все под контролем, второй — хочет подойти к Юнги и впиться в его губы требовательным поцелуем на глазах у всего офиса, спровоцировать, вывести из себя.       Они оба по своему жаждут крови, третий — молча ей истекает. Обнаживший душу, открывшийся всего на миг, загнанный в угол, совершенно разбитый и чертовски, болезненно одинокий. Вырвавшийся на один короткий вечер, хлебнувший отрезвляющего воздуха и теперь — почти уничтоженный этими двумя идиотами, которые никак не могут поделить свой кусок пирога. Шутка. Они сожрали пирог целиком до последней крошки и хотят еще.       Прошла неделя. Семь дней с момента побега Чимина, и все это время он избегал Юнги — глупо, по-детски, как какой-то придурок. Потому что было страшно себе самому признаться, что он проиграл. Нет, не в борьбе за должность, проиграл — когда позорно сбежал в то отвратительное утро, испугавшийся собственной неожиданно прорвавшейся на свет честности, — отчаянной, умоляющей и живой.       Прошла неделя. За это время его голова превратилась в персональную пыточную камеру, а пачка сигарет прочно обосновалась в кармане. Неделя, за которую Чимин окончательно превратился в дерганого параноика.       За эту неделю он заключил восемь контрактов потому что ему казалось, что это поможет почувствовать себя не таким жалким. В течение этой недели он ни одного вечера не провел трезвым. За всю неделю Юнги посмотрел на него три раза. Первый — в понедельник, когда они пересеклись в холле. И в том взгляде было недоумение и молчаливый протест. Затем во вторник во время совещания — прицельно и сухо. И, наконец, этим утром. Безэмоционально. Пугающе холодно.       Если бы разочарование можно было засунуть в эксель, то оно бы выглядело, как сводные таблицы: бесконечное множество вариаций твоего проигрыша. Переставляй блоки хоть до самого вечера — результат не изменится. Перетаскиваешь самонадеянность в строки, в столбцы — трусость. Фильтры: ресторан, отель, откровение. Меняешь значение с «должность» на «похоть», и все ячейки загораются красным, как просроченный KPI.

А1=ЕСЛИ(ТЫ НЕ МУДАК; "ПРАВДА"); ЕСЛИ(ЕЩЕ ОДИН ШАНС; "ПОБЕГ").

#Н/Д!

А1=СУММ(Я СХОЖУ ПО ТЕБЕ С УМА:ТЕПЕРЬ УЗНАЮ).

#ЗНАЧ!

      Ошибка синтаксиса. Значение не может быть применено. Проблема в том, что нет никаких «если». Есть только неоспоримый факт: ты облажался.       Так что бросить курить — это как проиграть самому себе. И вот Чимин, блядь, знает это лучше всех.       За стеклянной перегородкой залитый солнечным светом кабинет Юнги: на спинке стула оставлен пиджак — сегодня простой и строгий, чёрный, — на столе в беспорядке разбросаны документы, папки, какие-то бумажки на подпись, в дальнем углу стоит ваза с букетом белоснежных роз. Юнги меняет воду каждый день, и лепестки все еще выглядят влажными и свежими. Они как будто глумятся — крупные, плотные бутоны, которые Чимин выбирал в каком-то идиотском кураже своего несгибаемого эгоизма. Банально. Пошло.       «Они слишком переоценены».       Ну конечно. Юнги ухаживает за ними, он оставил их в офисе, чтобы Чимин мог каждый день смотреть на собственное унижение. Это трофей. Убогий артефакт его собственного ничтожества. Ха-ха, придурок, плачь и смотри.       Пока кабинет Юнги залит ярким, каким-то даже почти осязаемым светом, место, где стоит стол Чимина, кажется, погружено в сырую серость и уныние. Отсюда можно хорошо рассмотреть входную зону, маленькие диванчики и кулер с водой. И, честное слово, все это гораздо интереснее, чем бесконечные таблицы, диаграммы и графики — потому что Чимина тошнит и от этой работы, и от того, во что она его превратила. Иногда он задумывается о том, что стало бы с ним, если бы десять лет назад он провалил собеседование? Его папа так хотел, чтобы Чимин вернулся в Пусан, устроился в семейный ресторанчик, и от него бы постоянно воняло рыбой. Ему не пришлось бы жертвовать своими нервами и человечностью, не пришлось бы учиться ходить по головам, не пришлось бы... встречаться с Юнги. На секунду эта мысль отдает чем-то горьковатым, болезненным, хотя и не ясно, с чего бы — служебные интрижки на то и служебные, что не должны относиться к жизни вне офиса. Тем более, у них с Юнги изначально не было никаких перспектив: их знакомство должно было остаться в том вечере трехгодичной давности, в пьяном и бесшабашном сексе, запечатленном похмельем на скомканных простынях.       Чимин мученически трет глаза, возвращаясь взглядом к монитору компьютера.       Нормальный Чимин говорит себе собраться, говорит взять себя в руки. Он вопит: «Ты лучший среди кучки этих недоразвитых олухов, приди в себя, у нас еще есть шанс!». Конченый Чимин мечтает запустить системный блок прямиком в окно, выдрав кабели и провода с корнем. А Настоящий... закрывает глаза и по кусочкам, по крупицам воспроизводит в памяти касания обнажённой кожи. Твою же мать.       К горлу подкатывает тошнота. Эти полтора месяца были сумасшедшими. Чимин соврет, если скажет, что вся его жизнь не была совершенно чокнутой. До появления в ней Юнги. Едва ли? Стоило Юнги появиться здесь, в Сеуле, стоило ему переступить порог главного филиала, стоило оказаться в том злополучном конференц-зале, Чимин окончательно тронулся головой. Три года назад ему потребовалось быть в стельку пьяным, чтобы вывалить все свое разбитое и ошпаренное нутро наружу, сейчас — ему даже на это сил не хватает, и он толкает его глубже и дальше, как скомканную бумажонку — приказ о своём назначении. Или заявление на увольнение. Какая вообще, блядь, разница?       Нужно собраться. Сделать пару вдохов, один протяжный успокаивающий выдох. Выпить дрянного кофе из автомата и покурить. Привычный ритуал, абсолютно рабочий, на сотню процентов действенный. Все под контролем. Под контролем.       Нужно собраться. Нужно работать. Думать о цифрах. Нужно, черт возьми, дать себе парочку смачных оплеух и подумать о проектах и совещании с инвесторами, которое должно пройти блестяще и безупречно, потому что Чимин готовился к нему всю блядскую неделю, и это важный, чертовски важный контракт. И он все еще лучший в этом котловане с инвалидами и неудачниками. Чертовски важный контракт. Новый проект. Ебаный в рот, совещание, которое начнется через...       На мониторе компьютера всплывает окошко уведомления.       «Совещание с инвесторами. Переговорная №6. 15:00»       Чимин кидает взгляд на свои ролексы.       ...через пять минут.       Блядь.       Паника бьёт под дых. Чимин пытается сделать спасительный, протяжный, успокаивающий выдох после двух вдохов, но давится воздухом. Пять минут. Пять сраных минут. У него горит проект, у него дыра в квартальном бюджете диаметром с лунный кратер, и он просто не имеет права снова все проебать. Не в этот раз.       Чимин хватает со стола флешку с презентацией, телефон, папку, планшет. Скидывает их в портфель. Хлопает себя по нагрудному карману в поисках ручки — он, блядь, не выйдет из этой ебучей переговорки без подписи. Покурить он не успеет — курилки в противоположной части здания. Похуй.       Внутренний контрол-фрик перетягивает внимание на себя, с воплем вырывая штурвал у остальных — как в «Головоломке», только по-взрослому.       Опоздать нельзя. Чимин вцепляется в идею о работе, как в спасательный круг, и все остальное меркнет. Внутри кровоточит больной нарыв от собственной глупости, белые розы за стеклом выглядят кровожадно и издевательски, и Юнги на него не смотрит, но все это меркнет сейчас, потому что единственная тонкая соломинка, которая у него все еще осталась, — это его дурацкая, опостылевшая и блядская работа, и как бы паршиво Чимин не чувствовал себя прямо сейчас, он не может лишиться своего последнего повода для самодовольства. Даже если ему хочется вскрыть себе черепную коробку и насыпать туда немного гвоздей.       Он несётся по коридору, лавируя между сотрудниками, едва ли не напарывается на зевающего Даёна, пролетает мимо курьера, сворачивает к лифту и... — Придержите лифт!       Чимин видит, как серебристые дверцы всего в паре метров неумолимо, жестоко едут навстречу друг другу. Медленно, так, сука, медленно, что его отчаянный марш-бросок через весь холл ощущается спринтерским забегом.       Нет. Нет-нет-нет.       Чимин не думает — он на бегу смотрит на свои часы и делает еще один рывок почти на последнем дыхании, выставляя вперед руку. Створки разъезжаются с резким сигналом и глухим шорохом.       И Чимин замирает на месте.       Замирает, прижимая к груди свой портфель.       Замирает, потому что внутри, у дальней стены стоит Юнги. На нем белая простая рубашка, очки для зрения и это нечитаемое выражение на лице.       Счет идет на секунды, сердце в груди сбивается на неровный гул. Чимину очень хочется нажать на кнопку и развернуться к лестницам, но он шагает в кабину на негнущихся ватных ногах. — Опаздываете, Чимин-щи, — буднично говорит Юнги, когда они остаются один на один в этой железной холодной коробке.       Чимин прочищает горло и делает вид, что его безумно интересует план эвакуации. — Ничего, без меня не начнут, — сипит он.       Шутка кажется ему нелепой и неуместной, потому что никто не смеётся. И потому что Юнги смеряет его изучающим взглядом. Интересно, он смотрит на него как начальник, как соперник или как тот, кого оставили одного в кровати на утро? Любой из этих вариантов будет означать то, что на него смотрят с огорчением и, возможно, с сожалением. Любой из этих вариантов Чимину не нравится. — В последнее время вы постоянно куда-то бежите.       Лифт тормозит на седьмом этаже, Юнги делает шаг вперед, и теперь они стоят рядом, почти вплотную — так близко, что стены накаляются и пышут на них жаром. Юнги неоднозначно пожимает плечами прежде, чем выйти, и, не оборачиваясь, кидает через плечо: — Или от чего-то.       Чимину казалось, что он непременно умрет, если Юнги догадается, но стоит сейчас и даже почти дышит, разбирая себя на частицы, на атомы. Вот его гордость — пестрый шелестящий фантик. Вот убеждения — разноцветные камушки для аквариума. Трусость — бесформенная, пережеванная жвачка, приклеенная к крышке стола. Дребезжащие, позвякивающие монетки на сдачу — его бесконечная желчь и язвительность. Чимин вытряхивает свои карманы, с удивлением рассматривает горстку мусора, которую привык считать сокровищем, и поднимает глаза на свое отражение в тусклой стали двери. Помятый, с безумными глазами, блеск в которых погас лет пять тому назад. Человек, который бежит.       Бежит от того до отвращения честного, голого неудачника, у которого давно нет права голоса в его персональной пыточной камере. Которого он показал Юнги в гостиничном номере, и которого презирает. Глупого, слабого — настоящего. Которого Юнги по неясным причинам принял, которому дважды разрешил быть, эмансипировал его и наделил правом голоса — и Чимин счёл это актом жалости. Актом жестокого изощренного издевательства, потому что сам привык прятать его глубоко внутри, как нечто постыдное и уродливое.       Юнги не просто догадался — он просканировал его, как рентген.       Чимин закрывает глаза и ощущает, как в висках пульсирует осознание. Какой же он... набитый болван.       Путь до переговорной кажется ему дорогой на эшафот, где каждый шаг внутри отдается свинцовым набатом. Чимин не знает из каких последних сил он натягивает маску Нормального себя, но когда толкает дверь, его лицо сковывает неестесвенная, натужная улыбка. Широкая, вымученная — и Нормальный Чимин начинает свой маленький спектакль для кучки скупердяев в галстуках.       Графики, таблицы, круговая диаграмма индексации, квартальная прибыль, рост KPI — он действует на автопилоте, так, как привыкло его тело. Этот навык оттачивался годами, возведенный в абсолют, доведенный до совершенства. Чимин небрежно опирается на стол, переключает слайды, шутит и отвечает на вопросы, но толком не участвует в происходящем, — словно смотрит на себя со стороны, наблюдает, как за цирковой мартышкой, которая на рефлексе выполняет одну и ту же команду. Он излучает профессионализм. Излучает уверенность. Он все еще идеальный сотрудник, и плевать, что где-то внутри, под ребрами окровавленное тело содрогнулось в последней конвульсии.       Когда эта театральная постановка подходит к концу, конференц-зал наполняется тишиной. Контракт подписан. Инвесторы довольны. Бюджет согласован. Ещё одна маленькая победа.       Чимин опускается в свое кресло и ослабляет галстук. Смотрит безжизненными глазами на стопку документов перед собой и изо всех сил пытается почувствовать прилив радости и гордости, которые должны распирать его грудь. Но ничего нет — ни радости, ни гордости, ни самодовольства. Ничего. Только упругая плотная тишина и застарявший в голове голос.       «В последнее время вы постоянно куда-то бежите».

***

      Город пустой и оголтелый. Слишком маленький для его прошлого, слишком большой, чтобы уместиться в настоящее. Вымокший, серый, грязный, как развороченная душонка, вспоротая, как пустой мешок. Бетонные стены парковки — и те живее, чем жалкие и болезненные стремления, которые не имеют ничего общего с настоящим.       Бросить курить — это как подниматься в гору сквозь бурю и вьюгу без страховки.       Бросить курить — это как сбросить груз, который тянет тебя вниз, но от которого мучительно-сложно избавиться.       Бросить курить — это как выпотрошить свои лёгкие, набить их иголками и булавками, и оставить проветриваться на морозе.       Бросить курить — это как...       Да пошло оно.       Чимин достаёт из кармана пачку, открывает, лениво встряхивает — внутри две сигареты. Он думает о том, что по дороге нужно заехать в магазин за новой пачкой, когда чиркает колесиком зажигалки. В воздухе повисает похрустывающий звук тлеющего табака и плотный, горьковатый запах, отдалённо напоминающий запах мокрой гнилой древесины.       Сейчас сигареты делают из резаной бумаги, вымоченной в сиропе, суррогата табачного листа или восстановленного табака и дешёвых сортов Вирджинии разной степени паршивости. Востановленный табак — это такой фарш из кусочков табачного листа, жилок и стеблей. Короче говоря, отходов. Безотходное производство и все в этом роде. Храни, Боже, сигаретную промышленность.       Первая затяжка всегда самая яркая, тяжёлая, маслянистая — когда пробуешь курить в самый первый раз, она буквально сбивает с ног. Потом мозг постепенно адаптируется, и она кажется не такой убийственной, хотя всё еще самой крепкой. Временами сладкой, иногда — горькой. Сейчас — едкой. Чимин жмурится, сбрасывает пепел под ноги, пересекая парковку в направлении к своей машине. За массивными бетонными колоннами — лиловые сумерки и огни. Город, еще час назад, живой и гудящий, кажется почти вымершим.       В дальнем углу один из светильников лениво неровно помаргивает, как в инди-хоррорах, и оттого все окружающее его пространство кажется мрачным и неестественным в этом механическом свете. Чимин смотрит себе под ноги, вылавливая взглядом маслянистые пятна и следы от шин на холодном асфальте.       Бросить курить — это как достичь дна.       Есть два варианта: забиться под камень, зарыться в песок и дожидаться своей бесславной кончины, позволяя черной воде заполнить легкие, или оттолкнуться от него, устремиться к поверхности, чтобы схватить воздуха. Будет больно — наверняка.       Машина Юнги припаркована через пару парковочных мест от машины Чимина, и она безупречна. Порш Панамера в максимальной комплектации с хромированными литыми дисками. Чертово совершенство. Совершенство. Все, что являет собой образ Юнги — произведение искусства.       Чимин помнит, что внутри салон отделан велюром с кожаными вставками, и пахнет там — густым озоном и свежим сеном, бергамотом и лаймом, и этот запах так плотно заседает в голову, что, кажется, сделай вдох — и ощутишь его полной грудью. Чимин вдыхает, но чувствует только смог, гарь и собственное бессилие.       В глянцевом чёрном кузове отражается его помешательство. Чимин делает очередную затяжку, и вдруг приходит к ошеломительному осознанию: дело не в зависти. Не в злости. Не в похоти и даже не в одержимости. Юнги стал для него проводником к его собственной душе — мятой, обугленной, изуродованной гордыней и карьерными устремлениями, бьющейся в предсмертных судорогах. И Чимину она не понравилась — вот так просто. Не пришлась по вкусу, тогда как Юнги разглядел в ней что-то значимое и ценное. Цена и ценность ведь не одно и то же, верно? Для Чимина, кажется, эти понятия давно смешались.       Как это иронично: три года назад Юнги спас его, а теперь стал для него палачом. И Чимину вдруг хочется отчаянно рассмеяться, потому что, кажется, он влюблен — до беспамятсва влюблен в острые скулы, хриплый голос, его длинные пальцы, пушистые волосы, в родинки и прямой взгляд. Неидеальный он влюбился в идеального Мин Юнги, и даже больше — приблизился к нему настолько, что сам не осознал, как пропал. Только не это.       Он был так зациклен на своей собственной ожесточенной войне, что даже не понял, что ему дали шанс. И Чимин филигранно, виртуозно, просто чертовски непревзойденно смыл его в унитаз.       Это открытие так чудовищно, что в него не хочется верить. Какой же он, блядь, идиот.       Чимин садится в свою машину, как на электрический стул. Внутри пахнет старой кожей и пластиком, пахнет отчаянием, пахнет злостью — Чимин щелкает парой переключателей, чтобы включить свет фар и музыку, вставляет ключ в замок зажигания.       Бросить курить — это как пытаться завести тачку со сломанным стартером.       Ты знаешь, что обречён на провал, но все равно пытаешься. Это рефлекс. Механическое действие, как дернуть ручку двери, хотя на ней висит табличка «закрыто». Ты знаешь, что в конечном итоге эта заглохшая консервная банка пошлет тебя нахуй, знаешь, что если ты попробуешь еще раз, то результат не изменится, знаешь, но все равно проворачиваешь ключ в замке зажигания снова и снова. Мотор издает только стрекот и жалобное урчание, мученически стонет и неизбежно глохнет, а ты ощущаешь себя законченным неудачником. Это всегда происходит не вовремя. Щелчок в механизме — это как твои легкие, которые кричат о помощи.       И ты думаешь, — блядь, ты так хорошо это помнишь, — раньше ведь получалось. Было время, когда от пропущенной искры замирало сердце, уходило в пятки, и ты думал: «блядь, только не это», а потом — мотор оживал, и секундная паника отступала. И вот ты сидишь в машине на пустой парковке и делаешь это снова и снова. Снова и снова. Ты шепчешь ей: «давай, давай, блядь, боже, ебаная груда металла, еще один раз». И ты клянешься себе, что если в этот раз сработает — ты завтра же отгонишь ее в автосервис. Ты будешь каждый день проверять уровень масла, каждый божий день до конца своей жизни, ты больше никогда не превысишь скорость, ни за что в жизни не пропустишь ежегодную диагностику. Поменяешь, черт возьми, эти сраные фильтры в салоне.       Ты будешь хорошим ответственным водителем. Хорошим ответственным водителем.       Пожалуйста, не сегодня.       Пожалуйста, только не сегодня.       Это происходит сегодня. Это всегда происходит так, сука, не вовремя.       И вот Чимин, блядь, знает это лучше всех, потому что его рубашка успела намокнуть от напряжения, и теперь неприятно липнет к спине. В машине душно, так душно, что со лба капает пот, а Чимин долбит кулаком по рулю и продолжает повторять одно и то же действие, каждый раз получая один и тот же результат. Твою мать, эту груду металлолома нужно было отдать в сервис еще несколько месяцев назад. Или вообще сдать в утиль.       Юнги, конечно же, появляется на парковке в тот самый момент, когда Чимин залезает под капот, по локоть пачкает руки в мазуте, и с полотенцем через плечо он выглядит почти безнадежно. Где-то в сгустке переплетенных трубок и проводов воняет гарью. Чимин тупо пялится на холодный неживой двигатель и думает, чтоб было бы просто отлично, если бы он хоть что-нибудь знал о том, как эта хреновина работает. Все представлялось гораздо проще. Так что, он просто пялится на внутренности своей несчастной машины и думает, что нужно вызвать эвакуатор. — Проблемы? — Юнги останавливается за его спиной, щелкает своим брелоком сигнализации, прячет руки в карманы, и выглядит при всем этом так, что у Чимина больше нет поводов сопротивляться.       Он влюблен. Он так сильно в него влюблен.       Юнги кивает на машину Чимина, и на секунду его глаза трогает странная тень — то ли жалость, то ли презрение. Юнги с тихой усмешкой подходит ближе, стягивает с плеча Чимина полотенце — медленно, аккуратно, и невесомо касается тканью его щеки, испачканной машинным маслом. — Ты очевидно меня избегаешь, — хмыкает он, — так что много времени я не займу.       Юнги — Порш Панамера в максимальной комплектации.       Чимин — заглохшая консервная банка.       Как это все иронично и отвратительно. — Нет, я не... — Чимин глупо машет головой, — не то чтобы, просто... — Просто после той ночи делаешь вид, что меня нет, — Юнги легко пожимает плечами. — Все нормально. Я просто хотел попрощаться.       С закатанными рукавами рубашки, с испариной на лбу, стоя перед капотом своей машины, как какой-нибудь идиот, Чимин нервно сглатывает и щурится, потому что чёлка падает на глаза. — Попрощаться?       Они одни на пустой парковке в окружении бетонных столбов и указателей, и напряжение между ними вибрирует и искрится. Юнги протягивает руку, чтобы убрать волосы от его глаз. — Да. Моя работа здесь окончена, завтра я улетаю в Тэгу. Было приятно поработать с Вами.       Эта внезапная холодная формальность ощущается, как острие ножа, загнанное прямо в солнечное сплетение. Сердце Чимина бьётся так громко, что, кажется, отражается эхом от стен. Слова Юнги — как пощечина. Чимин неверяще моргает, делает шаг вперед, но Юнги удерживает его на месте, чуть крепче сжимая на плече пальцы. — В понедельник отдел кадров передаст тебе приказ о назначении, — Юнги приглаживает воротник его рубашки, — нужно будет его подписать, — он вешает полотенце обратно на плечо альфы, тихо хмыкает, — поздравляю с повышением, Чимин-щи.       Маленькая победа? Нет, грандиозный триумф — именно так Чимин это себе представлял. Его долгожданное повышение, удобное кресло руководителя, оправдывающее десять лет усердной работы. Грандиозный, сумасшедший, умопомрачительный триумф с ароматом оправданных ожиданий, который вдруг оказался на вкус, как редкая дрянь.       Есть такие конфеты — они красивые, разноцветные, они потрясающе пахнут и выглядят, но их истинная суть скрыта за яркой обёрткой. Каждая из них — своего рода сюрприз: одна из них может оказаться со вкусом клубничного мороженого, а другая, абсолютно такая же, со вкусом рвоты. И вот Чимину, кажется, досталась пачка, в которой каждая конфета — это обманка. — Почему? — спрашивает Чимин, и его глаза напряженно пытаются всмотреться в ускользающий образ Юнги. — Потому что ты все еще лучший, — сухо, чертовски сухо говорит Юнги, открывая дверь своей тачки, — даже несмотря на то, что полный мудак.       Порш поднимает за собой клубы пыли, срываясь с места, догорающая лампочка слабо помаргивает ему вслед на прощание, а Чимин прислоняется к капоту своей машины, заторможенно достаёт пачку из кармана. Два ублюдка внутри его головы стыдливо молчат. Третий — сжимается в жалостливый клубок и подтягивает колени к груди.       Бросить курить — это как бросить любить, — думает Чимин и подкуривает последнюю.       Мягкий картон легко мнется в его кулаке. Чимин прикрывает глаза, делает долгую, долгую затяжку, словно пытается высосать из этой сигареты все свое ничтожное и запуганное одиночество, и чувствует, что у дыма больше нет никакого вкуса.       Чимин успел чертовски соскучиться по свежему воздуху.