Рассвет после битвы. Песнь меча и сердца

Я провёл за книгами почти всю ночь. Глаза уже слипались, строчки расплывались перед глазами, но какая‑то внутренняя тревога не позволяла отложить чтение и отправиться спать. Сам не понимал, откуда взялось это навязчивое беспокойство — словно где‑то на периферии сознания билась мысль: «Если не я, то кто?» Передо мной лежала толстая рукописная книга с потрёпанным переплётом. Её страницы пахли пылью и временем, а выцветшие чернила то и дело заставляли напрягать зрение. Сначала я наткнулся на раздел о защитных символах. Читая, я невольно сравнивал написанное с тем, что помнил из детства. Бабушка, верившая в порчи и злых духов, действовала просто: вешала иконы и кресты на дверь, а выходя из дома, тихо проговаривала какую‑то фразу — я так и не узнал, что именно. Здесь, в книге, принцип оказался похожим: начертить символ защиты на двери или предмете, а затем влить в него энергию. Казалось, всё до банального просто. Я медленно перечитывал инструкции, вдумываясь в каждое слово. Пальцы невольно повторяли в воздухе очертания знаков — будто пытались запомнить их на уровне мышечной памяти. Линия здесь, завиток там, точка в строго определённом месте… Каждый элемент имел значение, каждую деталь нельзя было упустить. По словам Мориарти, моё магическое ядро не пострадало. Это означало, что заклинания должны работать. Должны. Но одно дело — знать, другое — сделать. Я закрыл глаза, пытаясь ощутить то самое ядро. Где‑то внутри, за рёбрами, будто теплился тихий огонь — не обжигающий, а скорее успокаивающий. Я сосредоточился на нём, представляя, как энергия течёт по рукам, скапливается в кончиках пальцев. Открыв глаза, я взял чистый лист пергамента. Дрожащей рукой вывел первый символ — не идеально, но достаточно точно. Затем сделал глубокий вдох и попытался направить внутрь рисунка то тепло, что ощущал внутри. На мгновение показалось, что ничего не происходит. Но потом край листа едва заметно засветился — тусклым, почти призрачным светом. Я замер, боясь спугнуть это хрупкое сияние. Оно держалось всего пару секунд, а затем погасло. — Получилось… — прошептал я, не веря самому себе. Это было ничтожно мало. Всего лишь первый шаг. Но в груди разгоралось странное чувство — не радость, а скорее упрямая решимость. Я снова склонился над книгой. Дальше перешёл к разделу о заклинаниях изгнания. Вчитывался внимательно: в скрупулёзные описания обрядов, в многоступенчатые схемы построений, в длинные списки редких ингредиентов… И с каждой новой строкой внутри крепла уверенность: это не для меня. Я не экзорцист. Даже если бы выучил все формулы наизусть — хватило бы сил провести такой ритуал? Достаточно ли развито моё магическое ядро, чтобы выдержать нагрузку? А если нет… Последствия подобного вмешательства могли оказаться катастрофическими. Мысленно представил: вот я начинаю обряд, вкладываю энергию, но не могу завершить — и тогда дух, разъярённый неудачей, обрушивает гнев уже на меня. Или хуже — разрывается связь, а сущность остаётся, только становится ещё более озлоблённой и неуловимой. Я закрыл главу с тихим шорохом — будто поставил точку в споре с самим собой. Пока изгнание точно не мой путь. Да и, если судить по прочитанному, изгнать мстящего духа почти невозможно. Они цепляются за обиду, за несправедливость, за невысказанную боль — и просто силой их не вытравить. Я мысленно перекрестился — нелепый жест, оставшийся откуда‑то из детства, — и мысли тут же переключились на Рапунцель. Можно ли вообще на него надеяться? Он кажется надёжным… Но, всё же, насколько можно полагаться на чужого человека? Хотя, если я правильно понял, несмотря на все разногласия двух генералов они ни раз оказывались на одном поле битвы, сражаясь рука об руку. Даже вспоминая слова Анхеля: «К тому же ты никогда не подводил меня в бою — было бы глупо терять такого напарника». Лицо у него, правда, при этом было до крайности раздражённое… Ладно. Стоп. Откинулся на спинку стула и устало потёр лицо ладонями. Глаза слипались от бессонной ночи, но внутри всё ещё пульсировала тревога — та самая, что не давала уснуть и заставляла перелистывать страницы одну за другой. Снова задал себе вопрос — уже в который раз: что я вообще знаю об этом теле? О своих возможностях? Беру в руки карандаш и начинаю чертить всякие закорючки, пробегая мысленно по тому, что уже выяснил: Первое: защиту поставить могу. Не идеальную, но достаточную для базовых нужд. Второе: изгонять сущностей — нет. Особенно демонов. Для этого нужны силы и знания, которых у меня, на данный момент, не имеется. Дальше я уже начал выписывать: сила — семь из десяти. Не богатырь, но и не слабак. Чувствую мышцы, могу выдержать нагрузку. Ловкость — восемь из десяти. Реакция не раз выручала. В тесных пространствах двигаюсь уверенно. Интеллект — семь из десяти. Мысли идут чётко, могу выстраивать логические цепочки, замечать детали. Дальше пошли пункты, от которых внутри становилось не по себе. Знания — жалкие два из десяти. Их я мог легко подтянуть, просто изучая разного рода литературу, которой, к счастью, в библиотеке при дворце было достаточно, да и Мориарти, думаю, сможет объяснить что-то, что я не смогу понять... Магия — три из десяти. Могу почувствовать присутствие потустороннего, могу поставить простую защиту. Но это был мой максимум. Я сделал пометку: по возвращении нужно узнать о магическом ядре как можно больше. Как оно работает? Как его развивать? Какие есть методики, техники, упражнения? В груди разгорался знакомый огонь — геймерский азарт. Когда‑то я часами прокачивал персонажей в играх, выискивал гайды, экспериментировал с билдами. Теперь это не игра. Теперь от прокачки зависит моя реальная жизнь. Но сам процесс… он будил во мне азарт, желание разобраться, дойти до сути, стать сильнее. Когда я жил на Земле, я совершенно не заботился о себе. Меня ничуть не волновало, в какой я форме — подтянутый или дряблый, худой до нездоровости или с лишним весом. Была ли у меня ухоженная причёска или всклокоченные волосы, а то и вовсе лысина — всё это казалось пустой ерундой. Я жил, не задумываясь о теле как о чём‑то значимом. Но теперь всё изменилось. Мне буквально преподнесли на блюдечке идеальное тело — сильное, выносливое, с врождённым магическим ядром, с потенциалом, о котором я прежде и мечтать не мог. И осознание этого будило во мне странное, почти священное чувство ответственности. Я не имел права превратить этот дар в ничтожество. Раньше я мог позволить себе равнодушие — теперь нет. Это не просто оболочка, не просто «я» в новом обличье. Это инструмент, ресурс, шанс стать кем‑то большим. И если раньше я бездумно тратил то, что имел, теперь я обязан был беречь, развивать, оттачивать. Потому что это тело — не случайность. Это возможность. И я не позволю ей пропасть впустую. Я сложил листок, аккуратно привёл в порядок стопку книг и поднял взгляд к окну. На горизонте уже пробивались первые лучи рассвета, окрашивая причудливое дерево‑альбинос в нежные желтоватые тона. В воздухе витала тихая, почти призрачная свежесть начинающегося дня. Я направился в спальню. Тело налилось свинцовой тяжестью — усталость, накопленная за бессонную ночь, наконец взяла своё. Едва добравшись до кровати, я без сил рухнул на постель. Глаза закрылись сами собой, и сознание тут же погрузилось в глубокий, безоблачный сон. Резкий грохот разорвал тишину, вырвав меня из глубокого сна. Дверь с оглушительным ударом распахнулась — словно её пнули ногой. И, судя по следующему крику, так оно и было: — Ну и сколько тебя ещё ждать?! Я подскочил на кровати, судорожно пытаясь сообразить, где нахожусь и что происходит. В комнату ворвался Анхель — глаза горят от возмущения, лицо, как всегда, выражает крайнюю степень недовольства. Он стремительно пересёк комнату и скрестил руки на груди, уставившись на меня с нескрываемым раздражением. — Ты… что тут делаешь? — пробормотал я, отчаянно протирая глаза и пытаясь привести мысли в порядок. — Мы пытались с тобой связаться по сети больше получаса! — рявкнул он. — Какого чёрта ты нас игнорировал?! Я замер. Во сне я действительно слышал голос Анхеля — приглушённый, будто сквозь вату. Но решил, что это просто последствия переутомления, игра разума, вызванная слишком плотным общением с этим неугомонным типом. А это, оказывается, была та самая «сеть»? Интересно, а шизофреники в их мире понимают, что они шизофреники, или просто думают, что с ними постоянно кто‑то связывается? — Ты хоть понимаешь, что пропустил отправление?! — не унимался Рапунцель. — Мы должны были выйти на маршрут ещё два часа назад! — Два часа?! — сон как рукой сняло. Я мгновенно подскочил с кровати, чувствуя, как адреналин резко бьёт в голову. Не тратя ни секунды, ринулся в ванную, на ходу крикнув: — Пять минут! Жди здесь!

***

На этот раз мне повезло: меня ждали лишь Анхель и Мориарти. При встрече Мори виновато потупил взгляд — видимо, корил себя за то, что не рассказал о способе связи раньше. Ну, ничего. Время ещё будет. Путешествовать предстояло втроём: подчинённые остались в деревне — изучали местность, расчищали пустые дома и готовились к приезду беженцев. Если повезёт — они уже что‑то узнали. Если нет — придётся разбираться самим. Мы тронулись в путь. Дорога вилась между холмами, уводя нас всё дальше от дворца. С каждой минутой напряжение нарастало: ладони постепенно становились влажными, а в животе завязывался тугой узел страха. Я старался не показывать беспокойства, но внутри всё сжималось от неясного предчувствия. Мори и Анхель оживлённо переговаривались, обсуждая дальнейший план действий. Их голоса сливались в монотонный гул — то ли от усталости, то ли от нервного напряжения я не сразу осознал, что начинаю отключаться. Лёгкое покачивание, размеренная речь товарищей, мерный стук копыт — всё это убаюкивало. Не заметил, как глаза сомкнулись, а сознание погрузилось в сон. Но так же внезапно, как я отключился, я очнулся от резкого удара по ноге. — Ай! — громко вскрикнул я, инстинктивно сгибаясь и хватаясь за ушибленное колено. Боль пронзила ногу, мгновенно прогоняя остатки дремоты. — Ты, как обычно, не слушаешь, а потом удивляешься, почему мы в полной… — Мори не дал Анхелю закончить фразу, но его взгляд, полный негодования, говорил больше любых слов. — Анхель! Пожалуйста, не начинай, — вмешался друг, поднимая руки в умоляющем жесте. Его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась твёрдая просьба сохранить спокойствие. Я уже открыл рот, чтобы резко ответить, но вовремя остановился. Без перепалок с Анхелем мне точно будет легче. Он лишь хмыкнул, будто прочитав мои мысли. Не сказав больше ни слова, отвернулся и продолжил разговор с Мори. Однако время от времени бросал на меня короткие взгляды, словно проверял — не уснул ли я снова. Когда он всё‑таки задавал мне вопросы, я отвечал коротко и сдержанно, стараясь не встречаться с ним глазами. Вместо этого я уставился в окно. Меняющиеся пейзажи — размытые очертания деревьев, поля, редкие постройки — помогали отвлечься, хоть немного успокоить нервы. Внутри всё ещё кипело, но я держал эмоции под контролем. Дорога предстояла долгая, и ссориться сейчас было бы просто глупо.

***

Когда мы, наконец, добрались до места, Рапунцель остановился на окраине деревни. Его взгляд медленно скользнул по ветхим домам и покосившимся заборам, а затем повернулся к нам. В глазах горела та непоколебимая решимость, которой мне порой так не хватало. — Разделимся, — произнёс ровным, не терпящим возражений тоном. — Так быстрее закончим с этим делом. Я пойду к главе — попробую выведать, что тут творится. А вы, — он коротко кивнул в нашу сторону, — опросите жителей. Ищите любые странности, любые намёки на проклятых. Всё, что покажется вам… неправильным. Я невольно нахмурился. Внутри зашевелилось упрямое желание возразить. — Может, будет лучше, если к коз... Э-э-э, главе, отправлюсь я? — осторожно предложил я. Анхель метнул в мою сторону такой недовольный взгляд, что я невольно сглотнул. Его губы поджались, а глаза — только‑только вернувшие свой холодный голубой оттенок — вновь потемнели, наливаясь густой синевой. — Чтобы что? — резко бросил он. — Чтобы нас выгнали после первого же язвительного комментария? — Я не собираюсь… — начал я, чувствуя, как закипает раздражение. Но Анхель не дал мне закончить, грубо перебив: — Делаем, как я сказал. Если мне потребуется твоя помощь — я с тобой свяжусь. — Он уже развернулся, чтобы уйти, но в последний момент обернулся через плечо: — И, будь так добр, в этот раз мне ответить. Я промолчал. Не дождавшись от меня ни слова, он резко отвернулся и зашагал в сторону дома главы, оставив нас вдвоём. — Отправимся на главную улицу, — спокойно предложил Мори, будто не замечая моего напряжения. — Сейчас середина дня, там больше всего людей. Я лишь мрачно кивнул, всё ещё переваривая резкий тон Анхеля. Внутри бурлили противоречивые чувства: с одной стороны — досада от его безапелляционности, с другой — понимание, что в его словах есть резон. Но от этого не становилось легче. Всюду стояли повозки проезжающих торговцев, пестро разукрашенные и набитые доверху товаром. На прилавках красовались яркие связки, набитые разного рода овощами, пучки свежей зелени, румяные яблоки и сочные груши. Рядом — рулоны ткани всевозможных оттенков, от скромного серого до насыщенного алого. Воздух наполнял густой микс запахов: пряности, свежескошенная трава, тёплый хлеб из ближайшей пекарни. Люди сновали туда‑сюда: кто‑то деловито выбирал покупки, переговариваясь с продавцами, кто‑то просто прогуливался, наслаждаясь дневным теплом. Смех, обрывки разговоров, скрип колёс — всё сливалось в привычный гул. Ни тени тревоги, ни намёка на что‑то неладное. Всё выглядело… обыденно. Слишком обыденно для места, где, по моим догадкам, бродил мстительный дух. Мы с Мори уже несколько часов бродили по улочкам деревни. Я подходил к прохожим, задавал вопросы — о странных болезнях, о ночных видениях, о необычных симптомах. Но ответы были неизменно однообразны: «Не видели», «не знаем», «у нас всё спокойно». — Без толку, — вздохнул я, проводя рукой по волосам. — Никто ничего не знает… или просто не хочет говорить. Мори молча пожал плечами. Его обычно острый, проницательный взгляд сейчас был рассеянным, словно он пытался уловить что‑то за пределами видимого. Он задумчиво теребил край плаща, время от времени бросая взгляды на прохожих, будто искал в их лицах какой‑то скрытый знак. И вот, когда мы уже собирались уходить, чтобы встретиться с Анхелем, я заметил двоих детей, притаившихся за прилавком с овощами: мальчик лет восьми, в залатанной рубашке, и девочка постарше — наверное, тринадцати. Они переглядывались, перешёптывались, явно прислушиваясь к нашему разговору. Их позы говорили о настороженности: плечи напряжены, головы чуть опущены, будто они боялись быть замеченными. Девочка первой решилась. Она выпрямилась, глубоко вдохнула, словно набираясь смелости, и вышла из своего укрытия. Её глаза — большие, карие, с искорками любопытства — встретились с моими. На щеках проступил лёгкий румянец, но она не отступила. — Вы ищете больного? — тихо спросила она, разглядывая нас. Я на мгновение замешкался, подбирая слова, которые не вспугнут ребёнка и не вызовут лишних вопросов. Но Мори тут же взял ситуацию в свои руки. Мягко улыбнувшись, он присел на корточки перед девочкой, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Его движения были неторопливыми, успокаивающими — будто он годами тренировался находить общий язык с детьми. — Да, — ответил он, стараясь придать голосу как можно больше теплоты и доброжелательности. — Мы лекари. Приехали из города по вызову, но нам дали неверный адрес. Теперь ищем больного, чтобы помочь. Глаза девочки вспыхнули живым интересом. Она обернулась к брату, который всё ещё настороженно выглядывал из‑за прилавка, прячась за грудой тыкв и корзин. — Это про маму! — воскликнула она, и в её голосе прозвучала такая надежда, что у меня сжалось сердце. — Пойдём, я покажу! Не дожидаясь нашего ответа, она решительно схватила Мори за руку — маленькая ладошка в большой ладони — и направилась прочь с площади. Её платье из грубоватой домотканой ткани колыхалась при каждом шаге, а тёмные волосы, заплетённые в небрежную косу, подпрыгивали в такт походке. Мальчик, словно разом повеселев от решительности сестры, бросился вперёд по натоптанной дороге, подальше от шумной площади. Он бежал легко и быстро, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться, что мы следуем за ним. Площадь с её многоголосием и суетой постепенно осталась позади. Узкая тропинка вилась между скромными домишками с покосившимися заборами, уводя нас в ту часть деревни, где царили тишина и покой. Лишь изредка доносился лай собак и пение птиц. Девочка шла быстро, словно каждая секунда была на счету. Её плечи были расправлены, а голова высоко поднята — словно она вдруг почувствовала себя персоной, ведущей важных гостей. Мори шёл рядом с ней, время от времени задавая ненавязчивые вопросы, а я замыкал шествие, внимательно наблюдая за окружением. Дом стоял в самом конце деревни, почти у опушки леса. Ветхие доски стен местами покрылись мхом, а крыша просела под тяжестью прошедших лет. Когда девочка — Салли — распахнула скрипучую дверь, нас окутал тяжёлый, тошнотворный запах жжёной кожи. Я невольно задержал дыхание, с трудом сдерживая позыв к рвоте, и попытался привыкнуть к этой вони, смешавшейся с приторным ароматом трав. Внутри царил полумрак — узкие щели ставен пропускали лишь тонкие лучи солнца, рисуя на деревянном полу причудливые полосы света. В центре комнаты стояла кровать, а на ней — женщина, полностью обмотанная бинтами. Ни лица, ни тела не разглядеть: лишь очертания фигуры под грудой пропитанной чем‑то тёмным ткани. Сквозь неплотно обмотанные бинты проступали огромные волдыри, особенно на пальцах руки, безвольно свисавшей с края кровати. Кожа вокруг пузырей отливала нездоровым багровым цветом, местами покрытая коркой запёкшейся сукровицы. Мальчик, бежавший впереди нас, тут же оказался рядом с матерью. Он осторожно, с почти недетской бережностью, приподнял её руку и положил обратно на кровать, поверх тёплого, местами залатанного одеяла. Женщина хрипела при каждом вдохе. Её грудь едва заметно вздымалась, будто каждое дыхание давалось ей с невероятным трудом. Свистящие, прерывистые звуки наполняли комнату, смешиваясь с тихим потрескиванием лучины в подсвечнике. Мори подошёл ближе, его лицо стало предельно сосредоточенным. Он осторожно прикоснулся к запястью женщины, проверяя пульс. Пальцы замерли на несколько секунд, затем он слегка наклонил голову, прислушиваясь к чему‑то своему. Наконец он поднял взгляд на меня. Всего одно мгновение — но я сразу всё понял. Его глаза, обычно спокойные и проницательные, сейчас выражали то, чего я боялся увидеть: бессилие. Короткий взгляд сказал больше слов: дело дрянь. — Когда это началось? — тихо спросил Мори у девочки, которая стояла в дверях, обхватив себя руками, словно пыталась согреться или защититься. — Три дня назад, — прошептала Салли, не отрывая взгляда от матери. — Сначала была просто температура, потом… потом появились эти пузыри. Она замолчала на несколько долгих секунд, будто заново переживая тот момент. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием женщины и тихим потрескиванием лучины. — Папа ушёл полгода назад, — вновь заговорила девочка, и в её голосе проскользнула горечь, которую она изо всех сил старалась скрыть. — Сказал, что найдёт работу в городе, вернётся через месяц… Но не вернулся. — Её глаза на мгновение вспыхнули гордостью, когда она продолжила: — Мама продолжала шить на заказ. У неё вся деревня одевалась! — Но радость была мимолетной. Улыбка, едва расцветшая на её лице, тут же угасла. Голос снова стал тихим, почти безжизненным: — А после того, что случилось… Сначала она просто уставала быстро, потом начала кашлять. А три дня назад… — её голос дрогнул, на глазах заблестели слёзы, — она закричала ночью. Я прибежала, а на её руках уже были эти пузыри. Она сказала, что кожа горит, но холод не помогал… Девочка замолкла, с трудом сдерживая рыдания. В этот момент к ней подбежал брат. Он крепко обнял её, стараясь передать хоть каплю своей детской силы и уверенности. Салли слабо улыбнулась, потрепала его по взъерошенным волосам. Глаза мальчика беспокойно метались — от сестры к нам, от нас к матери, словно он пытался понять, что происходит и как всё исправить. Я перевёл взгляд на Мори. Он молча осматривал женщину, его пальцы осторожно ощупывали края бинтов, брови были сосредоточенно сдвинуты. Он искал способ помочь. Наконец Мори выпрямился и обернулся к детям: — Мне нужно время, чтобы помочь вашей маме. Это непросто, но я постараюсь. Не оставите меня?

***

Я идиот. С чего‑то взял, что смогу чем‑то ему помочь… Я никогда не видел ничего подобного. Когда Мориарти начал аккуратно снимать бинты, а кожа буквально отходила вместе с ними, меня скрутило мгновенно. Желудок сжался в спазме, перед глазами всё поплыло. Я едва успел выбежать — ноги подкашивались, в висках стучало так, что казалось, будто голова сейчас расколется. Оказавшись на крыльце, я жадно глотал свежий воздух, но он не приносил облегчения. В груди всё ещё клокотало, перед глазами плавали тёмные пятна, то и дело вспыхивающие яркими искрами. Запах жжёной плоти, казалось, въелся в одежду, в волосы, в саму кожу — он преследовал меня, пробирался в каждую клеточку тела, не давая забыть то, что я увидел. Небо темнело на глазах, словно кто‑то невидимый затягивал над деревней тяжёлое, плотное покрывало. Свинцовые тучи заволакивали проблески солнца, погружая мир в сумеречную мглу. Вдали глухо рокотал гром, его раскаты эхом отражались от домов. Ветер усиливался, яростно теребил траву у крыльца, поднимал пыль. Я опёрся о ветхие перила — они заскрипели под ладонями, словно вот вот сломаются. Руки дрожали, пальцы то и дело скользили по шероховатой поверхности. Я пытался унять эту предательскую дрожь, но она проникала глубже — в мышцы, в кости, в самое нутро. Тихие шаги за спиной заставили меня обернуться. Девочка. Она остановилась в паре шагов, обхватив себя руками, словно пыталась согреться не только от прохлады, но и от страха, от боли, от всего того, что обрушилось на её плечи. Её глаза — огромные, тёмные, полные невыплаканных слёз — смотрели прямо на меня. Ветер играл её выбившимися из косы прядями, бросал их на лицо, но она не шевелилась, не пыталась убрать волосы. Она спросила — тихо, почти шёпотом: — Мама уже не проснётся, да? — Её голос дрогнул на последнем слове, словно тонкая струна, готовая порваться. Я почувствовал, как внутри что‑то обрывается — болезненный, глухой разрыв, от которого перехватило дыхание. Хотел ответить, но слова застряли в горле, будто колючий ком, не дающий выдохнуть. Взгляд невольно упал на её тонкие пальцы, нервно теребящие края рукавов платья. На её запястье я заметил покраснение с появляющимся волдырём. От мысли, что девочка тоже могла стать жертвой этого проклятия, меня накрыло волной бессилия. Я сглотнул, судорожно пытаясь подобрать хоть какие‑то слова. Что сказать? Правду — жестокую, беспощадную, от которой её хрупкий мир окончательно рассыплется на осколки? Ложь во спасение — слабую, шаткую, которая всё равно не скроет реальности? Или промолчать — но это было бы предательством, отказом от последней попытки поддержать? Девочка молчала, устремив взгляд куда‑то вдаль, за линию горизонта, где небо сливалось с тёмной кромкой леса. Казалось, она и не ждала ответа — словно давно нашла его сама, в тишине своих ночных страхов и бессонных часов у постели матери. Я заметил, как по её щеке скатилась слеза. Но она даже не попыталась её стереть, будто эта слеза была частью неизбежного, того, что уже нельзя ни изменить, ни остановить. — Мы никого не вызывали, — добавила она почти виновато, словно оправдываясь за страх. — Мама боялась, что её заберут. Говорила, что такие болезни… их боятся. В этот момент гром грянул совсем близко — оглушительный раскат, от которого содрогнулись старые доски крыльца. Мы оба вздрогнули. Первые тяжёлые капли дождя ударили по дереву, оставляя тёмные пятна. Ветер усилился, швыряя в лицо холодные брызги, трепля волосы девочки, заставляя её ёжиться от внезапного холода. Небо окончательно почернело, и мир вокруг словно сжался до этого крыльца, до её дрожащих плеч, до глухого стука моего сердца. Я сделал шаг к девочке, пытаясь найти хоть одно утешительное слово, но в голове царила глухая пустота. Вместо речей я просто положил руку на её плечо. Она не отстранилась — но и не придвинулась ближе. Осталась такой же напряжённой, замкнутой в своём горе, словно маленький зверёк, затаившийся в укрытии. В её глазах читалась не только боль, но и отчаянная, ещё не угасшая надежда — та самая, от которой становится лишь больнее. Я опустился перед ней на корточки, взял её тонкие, холодные пальцы в свои и слегка сжал, стараясь передать хоть каплю тепла и уверенности. — Расскажи мне всё, что знаешь, — наконец произнёс я, тщательно контролируя голос, чтобы он звучал ровно и спокойно. — С самого начала. Как это началось? Она на мгновение закрыла глаза, словно собирала рассыпавшиеся мысли в единый поток. Потом заговорила — тихо, но отчётливо, без запинки: — Её звали Лира. Она была… невероятно красивая. И такая верная. Обручилась с парнем из знатного рода, Арденом. Они любили друг друга с детства. А потом его забрали на войну. Два года назад. И ни весточки с тех пор... — Девочка замолчала, устремив взгляд куда‑то вдаль. Я не торопил её. — А потом старый глава деревни умер. Вместо него пришёл его сын — Гарет. Мерзкий человек. Сразу собрал себе гарем из самых молодых и красивых. Но ему было мало этого. Он хотел Лиру. Говорил, что она будет первой среди его жён и мужей. Я невольно сжал зубы, представляя эту картину: самодовольный узурпатор и девушка, чья единственная «вина» — красота и верность. В доме снова раздался кашель — хриплый, надрывный звук, прорезавший тишину, как нож. Девочка вздрогнула, её пальцы судорожно сжали мои ладони. Но она тут же взяла себя в руки и продолжила: — Она отказала ему. Гарет рассвирепел, но ничего не мог сделать — деревня любила Лиру. Она была очень доброй и никогда не отказывала в помощи. Через какое‑то время в деревне узнали, что Лира ждёт ребёнка. Но кто отец — она не говорила. А потом… кто‑то пустил слух, будто видел её в поле с демоном. Конечно, сразу никто не поверил — все знали девушку, знали, что она не способна на такое. Мы все здесь глубоко верующие, и никому бы и в голову не пришло связаться с нечистью. А через несколько месяцев… в домах рядом с её жилищем стали находить мёртвых животных. Кто‑то вырезал их под покровом ночи. И все решили — это Лира кормит своего демона. Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Девочка смотрела прямо перед собой, словно вновь видела ту страшную картину — будто прошлое проецировалось на мокрые от дождя доски крыльца. — А она ничего не объясняла, даже не пыталась защититься, — тихо продолжила она. — Просто стала замкнутой, грустной. Почти не выходила из дома. Люди начали бояться. Обходили её дом стороной, будто он уже был проклят. Жители пошли к Гарету… Но он… он не стал её трогать. Только провёл «воспитательную беседу». Говорили, видели, как он выходил из её дома — бледный, с трясущимися руками. Но это не помогло. Вскоре начали резать уже не только кур и кроликов, но и скот — коров, овец… В этот момент небо разорвала ослепительная молния, на мгновение выхватив из сумрака её лицо: большие глаза, полные слёз, но не плачущие, плотно сжатые губы, дрожащие плечи. Громовой раскат прокатился над деревней, заставив нас обоих вздрогнуть. — Тогда люди собрались ночью, — голос девочки звучал ровно, почти бесстрастно, но в нём таилась такая боль, что мне стало не по себе. — Пришли к её дому с факелами. Кто‑то поджёг крышу… Лира кричала. Долго кричала. Но никто не пошёл её спасать. Она замолчала. Я хотел что‑то сказать — найти слова утешения, оправдания, надежды, — но они застряли в горле, словно острые осколки. В ушах звенело от тишины, нарушаемой лишь шумом дождя и отдалёнными раскатами грома. — С тех пор, — прошептала девочка, и её голос наконец дрогнул, — по ночам всё ещё слышны её крики. Хотя прошло уже несколько месяцев. Люди говорят, её дух не может успокоиться. — Тут её самообладание рухнуло. Тихий всхлип вырвался из груди, мгновенно перерастая в беззвучную истерику. Плечи затряслись, пальцы вцепились в мои ладони, царапая их маленькими ноготочками, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. — Это проклятие, да? — выкрикнула она, и в её голосе смешались страх, вина и отчаяние. — Мама умрёт, потому что не помогла ей! Мы все умрём, потому что не помогли! Я мгновенно притянул её к себе, обхватив руками, прижав к груди. Она рыдала, а её крики заглушал начавшийся дождь, барабанящий по крыше и крыльцу. Я гладил её по спине, чувствуя, как дрожит всё её маленькое тело, как бьётся сердце — быстро, испуганно, будто пойманная птица. — Тише, тише… — шептал я, сам не зная, кого пытаюсь успокоить — её или себя. — Мы что‑нибудь придумаем. Обязательно. Но слова звучали пусто и фальшиво даже для моих ушей. А где‑то вдали, сквозь шум ливня, мне показалось, я снова услышал тот самый крик — далёкий, приглушённый, но всё ещё полный нестерпимой боли.

***

Прошло больше получаса, прежде чем девочка наконец уснула, устроив голову у меня на коленях. Всё это время я монотонно, почти механически гладил её по волосам — медленные, размеренные движения, будто единственный способ удержать нас обоих в реальности. Истерика постепенно сошла на нет: сперва рыдания перешли в тихие всхлипы, потом — в прерывистое дыхание, а затем и в беспокойный, но всё‑таки сон. Когда ливень начал стихать и первые лучи прорезали серое небо, я услышал за спиной тихий скрип двери. Осторожно, стараясь не потревожить спящую девочку, обернулся. На крыльцо вышел Мориарти. Его лицо было мрачнее тучи — глубокие складки залегли между бровей, губы сжаты в твёрдую линию. Он коротко взглянул на девочку, потом на меня, и, не говоря ни слова, медленно опустился на корточки рядом. Мягким, почти невесомым движением он коснулся её щеки, тихо позвал по имени. Девочка вздрогнула, открыла сонные, расфокусированные глаза, несколько секунд пыталась осознать, где она. А потом резко подскочила: — Что с мамой? Как она?! — В её голосе звенела отчаянная надежда, и я почувствовал, как ком снова подступает к горлу. — Всё хорошо, она спит, — ответил Мориарти, и его голос звучал удивительно спокойно, почти убаюкивающе. В нём не было ни тени сомнения, ни намёка на скорбь — только твёрдая уверенность, способная на мгновение развеять страх. — Возьми брата и сходите за водой, — мягко попросил он. Салли молча кивнула, бросила на нас последний взгляд и тихо ушла. Я поднялся, встречая взгляд Мориарти. В его глазах читалась усталость — не физическая, а та глубокая, душевная, которая приходит после бессонных ночей и безнадёжных попыток. — Что с матерью? — спросил я, хотя уже знал ответ. — Не доживёт до утра, — произнёс он без предисловий, без лишних слов. Просто констатация факта, холодная и беспощадная. Я глубоко вздохнул, собираясь с духом. Воздух, ещё влажный после дождя, казался густым, тяжёлым. Потом, глядя куда‑то вдаль, на линию леса, я пересказал ему всё, что узнал от девочки — историю Лиры, слухи, страх, пожар и проклятие, которое, кажется, накрыло всю деревню. Мы стояли у крыльца, наблюдая, как дети возвращаются с вёдрами воды. Дождь окончательно стих, оставив после себя влажную духоту и гнетущую тишину, в которой каждый звук — скрип досок, плеск воды, шёпот ветра — казался преувеличенно громким. Мори уже ждал их у двери: молча принял вёдра, коротко кивнул в сторону дома, и дети, не проронив ни слова, скрылись внутри. Я не мог усидеть на месте. Слова девочки неотступно крутились в голове. Что‑то в этой истории не складывалось, ускользало от понимания, но явно кричало о несостыковках. — Что‑то здесь не вяжется… — пробормотал я скорее себе, чем кому‑то ещё. Но Мори услышал. Он обернулся, приподняв бровь, и в его взгляде мелькнуло внимание. — О чём ты? — спросил он, не отрывая от меня взгляда. Я шагнул ближе, пытаясь выстроить мысли в чёткий ряд. — Тебе не кажется странным, что этот главный, Гарет, так упорно добивавшийся Лиры, вдруг отступил, как узнал о её беременности? Он же был готов на всё, чтобы заполучить её. А тут — «воспитательная беседа» и всё? Ни угроз, ни давления, ни попыток избавиться от нежеланного ребенка или, наоборот, принять его… Мори замер, держа в руках смоченный в лечебном растворе лоскут. Его пальцы на мгновение сжались, потом расслабились. Взгляд стал острым, сосредоточенным — будто он перебирал в уме все известные факты, выстраивая их в новую последовательность. — Либо он действительно поверил в её связь с демоном и испугался, — наконец произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, — либо просто потерял к ней интерес. Беременная женщина, особенно если отец неизвестен, могла стать для него обузой, а не трофеем. Я покачал головой. Что‑то всё равно не сходилось. — Нужно встретиться с Анхелем, — сказал я, чувствуя, как внутри нарастает нетерпение. — Может, он тоже что‑то узнал. Или видел. Мори кивнул, переведя взгляд на раны, которые обрабатывал. Его движения оставались размеренными, почти ритуальными — как будто сама процедура помогала ему думать. Я же не мог оставаться в доме. Воздух там казался отравленным — смесью боли, страха и… надвигающейся смерти. Каждый вдох будто оседал на лёгких тяжёлым налётом, а запах жжёной кожи, несмотря на все усилия Мори, всё ещё просачивался сквозь травы и настои. Выйдя на крыльцо, я глубоко вдохнул влажный вечерний воздух. Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени на мокрую землю. Где‑то вдали, за лесом, ещё перекатывался отдалённый гром. Я закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. В голове крутилось слишком много вопросов, но один из них звучал громче остальных: что на самом деле произошло с Лирой? Я направился бродить по улицам деревни в поисках того самого дома. Сгоревший дом Лиры стоял в отдалении, словно изгнанник среди прочих строений. Его чёрные остовы торчали на фоне серого неба, будто обглоданные кости гигантского зверя. Подойдя ближе, я замедлил шаг. Земля вокруг была выжжена до состояния безжизненной пустыни — ни травинки, ни ростка. Только серые клочья мха цеплялись за трещины в почве, словно последние свидетели катастрофы. Воздух здесь казался гуще, тяжелее. Я ощутил, как по спине пробежал холодок, а волосы встали дыбом. Обошёл остатки стен, внимательно разглядывая каждый сантиметр. Ветер, пробираясь сквозь обугленные балки, издавал странные звуки — то ли стон, то ли шёпот. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не оборачиваться каждые несколько секунд — ощущение чужого взгляда между лопаток становилось невыносимым. Собрав волю в кулак, я решился зайти внутрь. Осторожно ступая по сгоревшим балкам, я осматривал то, что осталось от комнат. Пол хрустел под ногами, а тени от останков мебели плясали на стенах, складываясь в причудливые, пугающие силуэты. Ничего. Ни странных символов, ни следов ритуалов, ни даже обломков предметов, которые могли бы намекнуть на связь с тёмными силами. Только пепел, уголь и тишина — тяжёлая, давящая, словно могильная плита. Могли ли все намеки на связь с демоном сгореть? В книге, что я прочитал, такие символы не поддаются огню, светясь как лампочки в темноте. А здесь… Я присел на корточки, проводя пальцами по обугленной балке. Древесина осыпалась под прикосновением, превращаясь в чёрную пыль. В голове крутились вопросы, назойливые, как мухи: почему именно она? Неужели Лира была настолько красива, что заинтересовала демона? Чего она хотела добиться, связавшись с ним? Хотела вернуть своего жениха? Это было логично. Но всё равно непонятно — где тогда хоть какие‑то намеки на ритуалы? В этот момент за спиной раздался хруст — чёткий, отчётливый звук, будто кто‑то наступил на обгоревшую доску. Я резко обернулся — никого. Только ветер шелестел в остатках крыши, играя с клочьями обгоревшей ткани. Но ощущение, что за мной наблюдают, не просто не прошло — оно усилилось, превратившись в ледяной ком в груди. Нужно встретиться с Рапунцель, пока не стемнело. Эта мысль стала спасательным кругом в океане нарастающего страха. Я сделал шаг назад, потом ещё один, не отрывая взгляда от тёмного проёма двери, будто ожидая, что из него вот‑вот что‑то появится. Когда я наконец отошёл на достаточное расстояние, ноги сами понесли меня прочь. Я шёл быстро, почти бежал, но даже ускоряясь, не мог избавиться от ощущения — что‑то смотрит на меня из обугленных останков дома.

***

Солнце клонилось к закату, заливая крыши деревенских домов тревожным багряным светом. Тени вытягивались, превращая узкие улочки в лабиринты мрака. Мы с Мори ожидали Анхеля у околицы — там, где тропа ныряла в рощу, подальше от любопытных глаз и подслушивания. Анхель появился из‑за поворота неожиданно — высокий, с неизменно идеальной осанкой и твёрдой, размеренной поступью. Он коротко кивнул нам и жестом позвал вглубь рощи. Мы последовали за ним, отходя дальше от деревни. — Здесь нас точно не услышат, — произнёс он, остановившись у древнего дерева с узловатыми корнями, выползающими на поверхность. Его голос звучал приглушённо, почти заговорщицки. — Что‑нибудь узнали? — Жители — как упёртые ослы: молчат, — ответил я, — Если они что‑то и знают, то прямо не скажут. — Анхель нахмурился, — Но нам повезло: мы наткнулись на двоих детей. Они отвели нас к их… к их матери, — я запнулся, опустил взгляд и поджал губы, вспоминая бледное лицо женщины, обмотанной окровавленными бинтами. — Она проклята? — резко спросил Анхель, не сводя с меня пристального взгляда. — Она при смерти, — со вздохом произнёс Мориарти. Видимо, он понял, что этот разговор даётся мне слишком тяжело, и взял нить беседы в свои руки. — Её дочь рассказала нам о Лире, связавшейся с демоном. Ты что‑нибудь слышал о ней от главы? Казалось, Анхель помрачнел ещё больше. Его плечи чуть напряглись, а руки привычно скрестились на груди. Он медленно кивнул. — Поначалу глава деревни отпирался. Говорил, всё спокойно, никаких проблем. — Анхель вздохнул и резко огляделся по сторонам, словно что-то почувствовав. Я внутренне напрягся. Он тоже почувствовал, что за нами следят? Тогда, возле дома, мне не показалось? Мы невольно переглянулись и дружно осмотрели окрестности — но ни души, ни малейшего движения в зарослях. Ощущение постороннего присутствия растаяло так же внезапно, как возникло. Лишь шелест листвы да отдалённый крик птицы нарушали тишину. Убедившись, что мы по‑прежнему одни, Анхель продолжил: — Когда я сменил подход… Он признался, что жалобы были. Всё по тому же сценарию: девушка, красота, несостоявшаяся свадьба, беременность, убийство скота, сожжённый дом. Мори скрестил руки на груди, его лицо стало ещё более сосредоточенным: — И он утверждает, что просто отступил, когда узнал о беременности? — Именно так, — кивнул Анхель. — «Я от неё отстал сразу» — его слова. — С ноткой иронии повторил Анхель — А потом сказал, что жители сами решили, что она виновата. Сами сожгли дом. — Я нахмурился, мысленно перебирая несостыковки в этой истории. Анхель провёл рукой по лицу, словно стирая усталость: — Я пытался давить дальше, но он замкнулся. Сказал только, что «всё уже в прошлом» и «деревня очистилась». — Приставал? — вдруг вырвалось у меня. Анхель резко перевёл взгляд на меня, брови сошлись к переносице. — К ней? — я не отводил глаз, ожидая, когда до него дойдёт. В какой-то момент в его глазах промелькнуло удивление, а лицо зарделось. Он поспешно отвернул голову, раздражённо бросив: — О чём ты только думаешь?! — Нужно остаться на ночь, — вдруг произнёс Мори, видимо боясь, что мы сейчас начнём ругаться. — Услышать всё своими ушами. Если дух Лиры действительно бродит, мы это заметим. Я медленно кивнул — другой возможности добраться до истины я не видел. — Глава деревни, когда понял, что всё серьёзно, предложил нам остаться в заброшенном доме, — добавил Анхель, слегка понизив голос. — Том, где погиб мужчина от проклятия. Он как раз напротив сгоревшего дома Лиры. Из окон всё видно как на ладони — каждый шаг, каждое движение. Мы с Мори обменялись быстрыми взглядами — в них читалось одно и то же: это именно то, что нам нужно. — Когда идём? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает смесь тревоги и азарта. — Сейчас, — твёрдо ответил Анхель, выпрямляясь. — Пока не стемнело окончательно. Чем раньше окажемся на месте, тем больше успеем заметить до наступления ночи.

***

Заброшенный дом мрачно высился на пригорке. Его окна напоминали пустые глазницы, а ветер свистел в щелях между брёвнами, заставляя старые доски скрипеть — точь‑в‑точь как изношенные кости в суставах. Мы переступили порог. В тот же миг в воздух взметнулась густая пыль, оседая на одежде едва заметным серым налётом. В центре единственной комнаты стоял стол, опутанный паутиной. В углу приютилась кровать с прогнившими досками, готовая рассыпаться от малейшего прикосновения. — Уютно, — пробормотал я, проводя рукой по пыльному подоконнику. Пальцы оставили чёткий след на сером слое. — Когда, говоришь, хозяин умер? Анхель повторил за мной, проводя пальцами по столу: —Где‑то полтора месяца назад. —Да? А ощущение, что лет десять прошло… —Видимо, он был не особо чистоплотным, — усмехнулся Мори, распахивая окна одно за другим. Прохладный воздух ворвался внутрь, разгоняя затхлую духоту. — Отсюда видно дом, — добавил он, оборачиваясь к нам и поправляя сползшие очки. — Если что‑то произойдёт, мы заметим. Анхель зажёг фонарь. Тусклый свет осветил комнату, прогоняя мрак. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых досок и отдалённым уханьем ночной птицы. — Что именно мы ждём? — спросил Рапунцель, усаживаясь на стул. Дребезжащий скрип расшатанной ножки разорвал гнетущую тишину дома. Я прислонился к стене, не отрывая взгляда от окна. Сгоревший дом Лиры чернел на фоне темнеющего неба, его обугленные остовы напоминали силуэт чудовища, притаившегося в ожидании. В сгущающихся сумерках контуры развалин казались подвижными, будто дом дышал — медленно, тяжело, с немым укором. — Не знаю, — признался я, чувствуя, как слова звучат непривычно глухо. — Голоса, тени, какие‑то знаки… Что угодно. Салли сказала, что по ночам слышно её крик. Мори сел напротив, скрестив ноги. Его силуэт растворялся в полумраке, лишь глаза блестели отражённым светом фонаря. — А что, если это не она начала? — произнёс он тихо, но каждое слово звучало отчётливо. — Что, если кто‑то намеренно подстроил всё, чтобы избавиться от неё? Я замер. Эта мысль уже крутилась в моей голове, царапая сознание острыми краями недосказанного, но я не решался её озвучить — будто произнеся вслух, дал бы ей силу, которой она не должна обладать. — Гарет? — предположил я. — Он хотел её, получил отказ, а потом… — Потом появилась беременность, — продолжил Мори, не давая мне закончить мысль. — И вдруг он «отступает». Слишком удобно. В комнате повисла тяжёлая тишина, плотная, осязаемая. За окном окончательно стемнело — лишь редкие звёзды пробивались сквозь рваные тучи. Ветер усилился, шелестя в щелях, напевая странную, тревожную мелодию. — Ладно, — сказал Мори, резко поднимаясь. Его движение разорвало вязкое молчание. — Давайте распределим дежурства. Я кивнул, чувствуя, как внутри нарастает напряжение — не просто тревога, а что‑то более глубокое, первобытное. Ночь обещала быть долгой.

***

Редкие звёзды тонули в плотной пелене облаков, словно боясь показаться в этот тревожный час. Мы сидели в заброшенном доме уже несколько часов — тишина давила на уши, а каждый скрип старых досок заставлял вздрагивать. Анхель дремал в углу, привалившись к стене. Мори не отрывал взгляда от окна — его силуэт чётким контуром вырисовывался на фоне ночного неба. Я нервно расхаживал по комнате, не в силах усидеть на месте: шаги эхом отдавались в пустоте, усиливая ощущение тревоги. Я повесил защитный амулет на дверь, поэтому не переживал, что дух явится к нам. Но... Что, если это было ошибкой? — Может, мы зря тут торчим? — не выдержал я, останавливаясь посреди комнаты. — Ничего не происходит. Уже несколько часов — ни звука, ни тени. Мори даже не обернулся. Его голос прозвучал ровно, почти бесстрастно: — Терпение, Ди...Инек. Мы не можем уйти, не дождавшись хотя бы рассвета. Анхель приоткрыл глаза, раздражённо вздохнув: — Ты всегда такой нетерпеливый? Мы договорились дежурить до утра. Я резко развернулся к нему, и слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать: — А ты всегда такой зануда? Может, стоит подумать, где ещё можно поискать следы? Сидеть тут — пустая трата времени! Мы могли бы обойти деревню. Что, если она уже где-то бродит, а мы, как идиоты, в этом доме сидим? Анхель медленно поднялся, его лицо стало жёстким: — Если бы ты умел слушать, а не метаться, как загнанный зверь, может, и заметил бы что‑то. Мы здесь не для того, чтобы бегать по деревне, как перепуганные курицы! — его голос звучал резко, почти зло. — Я не хочу растрачивать силы на бессмысленные поиски. — Как будто я этого хочу! — я шагнул ближе, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Но если мы будем сидеть сложа руки, ничего не изменится. Ты просто боишься признать, что наша идея может быть ошибочной! Мори мгновенно оказался между нами, подняв руки: — Хватит. Оба. Это не поможет делу. Но я уже не мог остановиться. Слова рвались наружу, словно пытаясь освободить меня от гнетущего чувства бессилия: — Знаешь, если хочешь сидеть тут до утра — сиди. Я выхожу. — Не дожидаясь ответа, я резко распахнул дверь и выскочил наружу. Холодный ночной воздух ударил в лицо, немного отрезвляя. Я сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в руках, и быстро зашагал прочь от дома, вглубь тёмной деревни. За спиной раздались шаги. Мори. — Дима, — его голос звучал спокойно, но твёрдо, без намёка на уступку. — Анхель прав и нам лучше держаться вместе. К тому же ты сам боишься, так зачем геройствуешь? — Я не... Не геройствую, просто... Ничего не происходит! А что, если мы сидим там, а она в это время убивает других людей? И тогда... — слова застряли в горле. Где‑то рядом — тихий, сдавленный всхлип, будто кто‑то изо всех сил старался сдержать рыдания. Мы оба замерли, напряжённо вслушиваясь в ночную тишину. Всхлип повторился — теперь уже отчётливее, словно ребёнок прятался за углом, пытаясь заглушить плач руками. — Ты слышал? — прошептал я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Мори коротко кивнул, уже бесшумно двигаясь в сторону звука. Мы осторожно обошли дом, прижимаясь к шершавым стенам, стараясь не издавать ни звука. За углом, в густой тени, сидела она — Салли, дочь больной женщины. Её хрупкая фигурка почти сливалась с темнотой, лишь бледное лицо выделялось призрачным пятном. Девочка подняла на нас заплаканное лицо. В её глазах я увидел то, чего никогда не хотел бы видеть в глазах тринадцатилетнего ребёнка — абсолютное отсутствие надежды. Только тёмная бездна отчаяния, в которой тонули последние искры жизни. — Мама… — её голос дрожал, срываясь на шёпот. — Она больше не хрипит.

***

Мы стояли в полутёмной комнате, и тишина давила на уши — тяжёлая, вязкая, будто пропитанная незримым отчаянием. Девочка всхлипывала, уткнувшись в подол плаща Мори, плечи её судорожно вздрагивали. Мальчик по‑прежнему спал в соседней комнате — мы решили не будить его, сберечь хотя бы кроху безмятежности. Мори осторожно проверил пульс, затем медленно наклонился и накрыл лицо женщины покрывалом. Белый холст лёг ровно, бесстрастно скрывая то, что ещё несколько минут назад было живым человеком. Мы замерли в молчании — каждый погрузился в свои мысли, но в воздухе витало одно общее чувство: необратимость. Время словно остановилось, а реальность превратилась в застывший кадр из кошмарного сна. Девочка вдруг разразилась протяжным, душераздирающим воем. Её плач разорвал ночную тишину, эхом отразившись от стен. Я стоял, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. Ноги словно приросли к полу, и я лишь беспомощно наблюдал, как Мори пытается успокоить ребёнка. Медленно перевёл взгляд на дверной проём. Там стоял проснувшийся от криков мальчик. Он молча смотрел на нас, и в его глазах не было той детской наивной улыбки, что светилась при нашей первой встрече. В нём не осталось надежды — лишь холодная, всепоглощающая покорность судьбе. И вдруг — ледяной сквозняк, пронзивший спину. Не просто холод, а мёртвый, пронизывающий до самых костей, будто сама тьма коснулась кожи. Я инстинктивно втянул голову в плечи, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом, а по позвоночнику пробегает волна мурашек. А потом — тихий, леденящий смешок. Он раздался где‑то за спиной, едва уловимый, но отчётливый, словно шепот из иного мира. Салли мгновенно затихла, словно почувствовав неладное. Её глаза расширились от страха, а пальцы вцепились в подол платья. Медленно, почти не дыша, мы обернулись — в ожидании того, что ждало нас в тени. Она стояла в дверном проёме. Та самая девушка — Лира. Правда, от её былой красоты сейчас не осталось ровным счётом ничего. Кожа в волдырях, местами содранная до красно‑багровых ран. Волосы — не роскошная волна, а жалкие клочья обгоревших прядей, прилипших к влажному лбу. А глаза… Они горели. Но не огнём, а чем‑то куда более пугающим — холодным, потусторонним. Я замер. Сердце колотилось где‑то в горле, дыхание перехватило. Я бросил короткий взгляд на девочку. К счастью, она поняла без слов — мгновенно схватила брата за руку, юркнула в комнату и притворила за собой дверь. Я снова уставился на дух. По её костлявым рукам стекала какая‑то чёрная жидкость… Я даже не хотел знать, что это может быть. — Ну, Мори, что будем делать? — спросил я, не глядя на друга. Тишина. — Мори? — позвал я. И тут — грохот упавшего тела. Я резко обернулся и увидел… ну конечно! Единственный живой человек в этой комнате — и тот отключился! — Мориарти?! — заорал я, бросаясь к нему. Схватил за плечи, начал трясти дрожащими руками. Его лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом свете. — Ты серьёзно отключился?! Не смей оставлять меня одного с духом!! Мори!! — кричал я, но голос звучал глухо, будто сквозь вату. Ну вот. Теперь я тут один на один с призраком, а мой напарник решил устроить себе внеплановый сончас. Отлично. Просто замечательно. И тут я вспомнил. Амулет. Тот самый защитный амулет, который я сделал ещё во дворце, перед отправкой. Он должен был уберечь нас от духа. Я лихорадочно ощупал карманы, потом штаны… Пусто. Холодная волна ужаса окатила с головы до ног, сковала внутренности ледяными щупальцами. — Чёрт… — выдохнул я, осознавая: амулет остался там, в заброшенном доме, безмолвно висящий на дверной ручке, бесполезный, как забытый оберег на могиле. Я обвёл взглядом комнату — тщетно, отчаянно, будто сама тьма могла подарить спасение. Но вокруг лишь голые стены, ветхая кровать, стол с покосившимися ножками и пара стульев. Я стоял, пригвождённый к полу, словно вбитый в землю железный кол. Каждый шаг Лиры отдавался в висках глухим, размеренным стуком сердца — будто часы, отсчитывающие последние мгновения. Она двигалась медленно, с жуткой, извращённой грацией — покачивая бёдрами в танце, давно утратившем человеческую суть. Если бы не её лицо… Если бы не волдыри, вздувшиеся, как гниющие плоды, не облезшая кожа, не пустые глазницы, в которых тлел нечеловеческий огонь — её походка могла бы казаться прекрасной. Но теперь от этой красоты осталось лишь изломанное эхо — искажённое, изуродованное, внушающее не восхищение, а ледяной, парализующий ужас. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь мертвенную бледность. В голове метались обрывки мыслей, но ни одна не складывалась в цельный план — лишь бессвязные вспышки: бежать? Куда? С Мори на руках — никуда. Оставить его? Нет, это даже не обсуждается. Дети убежали звать на помощь. Но кто придёт? Обычный крестьянин с вилами, дрожащий от страха? Старуха, знающая три заговора от сглаза? Это не поможет. Не против этого. Лира приближалась. Её губы шевелились, напевая что‑то — мелодию без слов, без ритма, лишь череду тягучих, нечеловеческих звуков, будто сама тьма выводила эту песню. «Любой мстящий дух хочет, чтобы его услышали», — всплыли в памяти слова из прочитанной книги. Я невольно сжал кулаки, пытаясь сосредоточиться, пытаясь найти хоть что‑то, что могло бы разорвать этот круг безысходности. Говорить. Просто говорить. Что угодно. Может, она услышит. Может, что‑то заденет. — П‑послушай… — мой голос дрогнул, сорвался. Я сглотнул, усилием воли придавая ему твёрдость. — Ты… ты не должна так поступать. То, что сделали с тобой… это было неправильно. Она замерла. Лишь голова чуть наклонилась вбок — будто прислушивалась к каждому слову, взвешивала его на невидимых весах. Я не верил, что это сработает, но нужно было тянуть время. Сколько ещё смогу? — Они испугались, — продолжил я, чувствуя, как слова сами вырываются наружу, словно пробиваются сквозь толщу мутной воды. — Испугались того, чего не понимали. Но это не оправдание. Ты не заслужила такого конца. — Её пальцы — искривлённые, покрытые струпьями, словно выточенные из почерневшего дерева — слегка дрогнули. В этом движении читалась не угроза, а что‑то иное — может, отголосок забытых чувств. — Скот… — я запнулся, но тут же ухватился за мысль, будто за спасительную соломинку. — Это была не ты. Ты не могла. Это кто‑то другой. Кто‑то, кто хотел, чтобы тебя обвинили. Тишина. Лишь её дыхание — не человеческое, а какое‑то шуршащее, будто ветер в сухих листьях, будто шелест погребальных покровов. Оно заполняло комнату, проникало в сознание, заставляло кожу покрываться мурашками. — Ребёнок… — прошептал я, и эти слова повисли между нами, тяжёлые, как свинцовые капли. — Твой ребёнок. Он ни в чём не виноват. Ты ведь хотела защитить его, правда? — Она вздрогнула. Я говорил всё быстрее, чувствуя, что нащупал что‑то важное — тонкую нить. Выкладывал всё, что приходило в голову, то, о чём ни я, ни Мори, ни Анхель не смели сказать вслух, но что, я уверен, подозревали. — Ты пыталась его спасти. От того, кто всё это начал. От того, кто подстроил твою смерть. Её глаза — два тлеющих уголька — вдруг вспыхнули ярче, осветив на мгновение изломанные черты лица призрачным, болезненным светом. Могла ли Лира изменить своему мужу? С демоном? Нет. Не с её верой, не с тем уважением к традициям, которое я успел заметить в этой деревне, пока мы с Мори опрашивали людей. Местные боялись нечисти до дрожи в коленях — и Лира, выросшая среди них, вряд ли была иной. Тогда почему она не опровергала слухи? Почему не кричала о своей невиновности? Девочка говорила — после беременности Лира была понурой, замкнутой. Словно знала что‑то. Или… скрывала что‑то. Что‑то настолько страшное, что предпочла молчание — и смерть. — Гарет, — произнёс я, и это имя прозвучало в ночном воздухе, как удар колокола, как звон разбитого стекла. Лира медленно подняла руку. Не угрожающе — скорее… задумчиво. Её пальцы дрожали, будто пытались ухватить что‑то невидимое, словно ловили обрывки забытых слов, ускользающих воспоминаний. В этом жесте было больше боли, чем гнева — боль, которую не смогли унести даже смерть и тьма. — Глава тебя изнасиловал? — выпалил я вслух, — Гарет. Он хотел тебя. Но не получил — и тогда решил уничтожить. Тишина. Лишь дыхание Мори — слабое, но ровное — нарушало застывший воздух. — Отпусти нас, — я выпрямился, стараясь говорить твёрдо, хотя колени предательски дрожали. — Я сделаю всё, чтобы он ответил за свой поступок. Клянусь. Она смотрела на меня — мучительно долго, секунды растягивались в вечность. В её взгляде читалось что‑то неуловимое: то ли сомнение, то ли последняя искра надежды. А потом её фигура начала таять, растворяясь в воздухе, словно пепел, подхваченный ветром. Но прежде чем исчезнуть окончательно, я уловил едва заметный кивок. Или же мне показалось? Я выдохнул — долго, судорожно — и рухнул обратно на колени. Ноги дрожали от пережитого ужаса, каждая мышца будто превратилась в желе. Вонь — та самая, гнилостно‑сладкая, что сопровождала её появление, — до сих пор стояла в носу, вызывая приступы тошноты. Через минуту дверь с грохотом распахнулась. — Инек! — в проёме возник Анхель. За его спиной жались друг к другу перепуганные Салли и её брат. Их глаза, широко раскрытые и полные страха, метались от меня к пустому месту, где ещё недавно стояла она. Анхель шагнул в комнату, внимательно оглядев всё вокруг: меня, сидящего на полу, Мори, всё ещё не пришедшего в себя, и безжизненное тело на кровати. Его взгляд задержался на том месте, где ещё недавно стояла призрачная фигура. — Что произошло? — голос звучал резко, но за жёсткостью угадывалась неподдельная тревога. — Она была здесь. Лира, — я провёл рукой по лицу, собирая разбегающиеся мысли. — И я почти уверен: её подставили. — Кто? — Анхель приблизился, взгляд — острый, пронизывающий, будто пытался прочесть правду прямо в моих глазах. Я глубоко вдохнул, выстраивая в голове цепочку событий. — Гарет. Он хотел её. Не получил. И тогда он… — я запнулся, покосившись на развесивших уши детей. Анхель нахмурился, обдумывая что-то. За его спиной всхлипнула Салли. — Что с Мориарти? — спросил Анхель, голос звучал грубо, но в нём явственно слышалась тревога. Не успел я ответить, как он шагнул к лекарю и слегка пнул его в бок. Я подскакиваю, и открываю рот, чтобы обматерить Анхеля, но затихаю, когда слышу тихий стон Мори и вижу его попытки отползти в сторону. — Ты как? — склонился над ним Анхель. Мори моргнул, сфокусировал взгляд, обеими руками поправил перекошенные очки. — Жив… кажется, сказалось переутомление. Очки же не треснули? — он обвёл нас растерянным взглядом. Я тяжело вздохнул. Анхель лишь ещё сильнее нахмурился. — Это значит — нет? — с надеждой спросил Мори. — Анхель, — я снова перевёл взгляд на него, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. — Глава деревни. Этот… — сдержался от грубого слова. — Я уверен: он подставил её. — В каком смысле «подставил»? — Анхель скрестил руки на груди, лицо выражало явное недоверие. — С чего ты это взял? — Она была здесь, — я сделал паузу, наблюдая, как Анхель мгновенно напрягся, готовясь слушать. — Это только моя догадка, но… Салли, ты уверена, что Лира не могла предать мужа и связаться с демоном? — Девочка посмотрела на меня несколько мгновений, затем уверенно кивнула. — Если глава… — я перевёл взгляд на детей. Нет, это не для их ушей. — Ребёнок был от него. Он знал об этом и решил избавиться от неё, потому что боялся за свою шкуру. Анхель задумался, перевёл взгляд в окно. — Это звучит логично, — наконец произнёс он. — Соверши он подобное преступление — деревня изгнала бы его, боясь за свои жизни. — Самое простое, что он мог сделать, — заставить жителей убить её, а сам остаться «не при делах», — заключил я, наблюдая, как лицо Анхеля становится всё мрачнее с каждым моим словом. Он медленно кивнул, сжав кулаки. — Пойдём к главе. Проведём с ним беседу.

***

У дверей нас пытается остановить слуга — худой, дрожащий, с глазами, полными страха при виде разъярённого Анхеля. Он вытягивает вперёд руки, словно пытаясь заслонить проход. — П‑постойте, господа… Глава сейчас занят… — голос срывается на полуслове, звучит жалко и беспомощно. Анхель даже не замедляет шаг. Одним резким движением отстраняет слугу — тот отшатывается, едва удерживаясь на ногах, цепляется за стену. — Не лезь, — бросает Анхель, не удостоив его даже взглядом. Мы с Мори проходим следом. Я на мгновение задерживаю взгляд на слуге, бросаю ему виноватый взгляд — мол, прости, но так надо. Всё‑таки он ни в чём не виноват. Просто служит ублюдку. Двери с грохотом распахиваются. Мы врываемся в покои Гарета. Он сидит за массивным столом, окружённый свитками, пергаментами и полупустыми кубками. Судя по растерянному выражению лица, гостей он явно не ждал. На мгновение его черты вытягиваются от удивления, но почти сразу сменяются маской холодной злости. — Вы что себе позволяете?! — рычит он, резко поднимаясь. Но Анхель уже рядом. Хватает Гарета за грудки, рывком поднимает из‑за стола и с размаху бьёт наотмашь. Звук удара гулко отдаётся в просторной комнате, эхом отражается от стен. Я невольно вздрагиваю. — Интересный у него метод ведения переговоров... — шепчу я Мори, стоящему рядом. Тот лишь нервно кивает, поправляя очки дрожащими пальцами. Гарет отлетает к стене, хватается за разбитый нос. Кровь тонкой струйкой стекает по подбородку, капает на богато расшитый камзол. Он пытается что‑то сказать, но Анхель снова хватает его, резко встряхивает. — Говори. Всё. Сейчас, — голос Анхеля звучит низко, почти шёпотом, но в нём столько ледяной угрозы, что даже мне становится не по себе. В этот момент я отчётливо вижу разницу между тем, как он обращается со мной — пусть жёстко, но всё же с долей уважения — и тем, как с Гаретом и подобными ему. В его взгляде нет ни капли сомнения, ни тени милосердия. Впрочем, вспоминая нашу первую поездку сюда… Не удивлюсь, если вмазать козлу было мечтой генерала номер один. Гарет переводит взгляд с Анхеля на меня, потом на Мори. В его глазах мешаются страх и злоба, словно две противоборствующие стихии. Он облизывает разбитые губы, хрипло выдыхает: — Что… что вы хотите услышать? — Правду, — я делаю шаг вперёд, чётко выговаривая каждое слово. — О Лире. О её ребёнке. О том, кто на самом деле виноват. Он издаёт короткий, истеричный смешок. — А вы не знаете? Все знают. Она связалась с нечистью… Анхель резко встряхивает его, голос звучит глухо, но беспощадно: — Лжёшь. Говори как было. — Тишина накрывает комнату, словно тяжёлое одеяло. Слышно лишь прерывистое дыхание Гарета и стук моего сердца, отдающийся в ушах. Наконец он опускает взгляд, плечи бессильно обмякают, будто вся его спесь разом вытекла сквозь пальцы. — Она мне нравилась, — шепчет он, и в этом признании нет ни капли бравады. — Красивая. Верная. Я хотел её. Но она отвергала меня. Снова и снова… — Он делает судорожный вдох, словно собираясь с силами, чтобы произнести то, что давно точило его изнутри. — Однажды… — продолжает Гарет, голос дрожит, слова даются с трудом, будто каждое — раскалённый клинок. — Я пробрался к ней ночью. Она спала. Я… — он замолкает, горло сжимается в спазме, и на мгновение кажется, что он не сможет закончить. — Ты изнасиловал её, — холодно констатирует Анхель. — Это было признание моей любви к ней! — Его лицо искажается от злости. — Я не думал… не думал, что она забеременеет. От одного раза! Но она начала меняться. Живот рос. Я испугался. Нужно было что‑то делать. Мори шагнул вперёд, его голос звучал глухо, непривычно грубо: — И ты пустил слух, что ребёнок от демона. — Да! — выкрикнул Гарет, и в этом крике прорвалась вся накопившаяся истерика. — И она молчала! Ни слова не сказала в своё оправдание! Но люди всё равно сомневались… Тогда… тогда я приказал слугам. Они выходили ночью, вырезали животных вокруг её дома. Потом, когда и это не помогло — скот. Чтобы все увидели: там нечистая сила. — Я почувствовал, как внутри всё холодеет, будто ледяная волна прокатилась от затылка до кончиков пальцев. — Она продолжала молчать, — тихо произнёс я, глядя на него. — Почему? Гарет усмехнулся — криво, безрадостно, с оттенком безумия: — Страх. Травма. Не знаю. Но люди… они испугались. Когда скот начал умирать, когда слухи пошли… Они сами пришли ко мне. Требовали расправы. Я пытался остановить, но… — он развёл руками, словно демонстрируя беспомощность. — Они сожгли её дом. Сами. — Сами?! — рыкнул Анхель, и его голос прогремел, как раскат грома. — Ты их до этого довёл! Ты сыграл на их главном страхе! На их вере! — Очередной удар — на этот раз настолько сильный, что на пол посыпались зубы. Я невольно поморщился. Анхель отпустил его, отступил на шаг, сжимая кулаки. — Ты омерзителен. Гарет осел на пол, прижимая ладони к лицу. Из его горла вырвался тихий, почти поросячий взвизг от боли. — Ты убил её, — мрачно произнёс Мори, и каждое слово звучало как приговор. — И её ребёнка. — Нет! — Гарет поднял глаза, в них плескалось отчаяние, почти безумие. — Это не я! Это они! Они сделали это, потому что она связалась с демоном! Я лишь следовал божьим законам, я… Очередной мощный удар с ноги оборвал его речь. Я видел, как трясёт Анхеля от этих слов, как он изо всех сил сдерживается, чтобы не прикончить этого ублюдка прямо здесь. Я смотрел на Гарета — жалкого, дрожащего, с разбитым лицом и потухшим взглядом — и чувствовал странную пустоту внутри. Никакой радости от раскрытой правды. Только горечь, тяжёлая и вязкая, словно смола. — Её дух приходил к нам, — произнёс я, почти шёпотом, но в тишине комнаты каждое слово прозвучало отчётливо. — Она хотела, чтобы её услышали. Гарет побледнел ещё сильнее. Его губы задрожали, но он не произнёс ни звука. В глазах застыл ужас — теперь он понял: правда вышла наружу, и ему не скрыться ни за слугами, ни за ложными обвинениями, ни за мнимым благочестием. — Что со мной будет? — прошептал он, едва разборчиво, словно слова давались ему с невероятным трудом. Мы с Мори невольно переглянулись, затем одновременно перевели взгляды на Анхеля. В воздухе повисла тяжёлая тишина. Он — бог, тот, чьим именем прикрывались, совершая насилие и убийства. Анхель медленно шагнул к нему, взгляд — холодный, беспощадный. — Что с тобой делать — решит деревня, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Но не надейся на хороший исход. С этими словами он развернулся и вышел из комнаты. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, унося с собой последнюю надежду Гарета на пощаду.

***

Утро выдалось серым и ветреным. Туман цепко обвивал крыши домов, словно пытался удержать деревню в полусонном оцепенении. Но первые лучи солнца уже пробивались сквозь рваные облака, освещая улицы непривычным, почти тревожным светом. Мы стояли на главной площади — я, Мори и Анхель. Вокруг постепенно собирались жители: одни — с опаской, озираясь по сторонам, другие — с явным облегчением, будто сбросили с плеч тяжкий груз. Вчерашние разборки разлетелись по деревне быстрее, чем мы успели покинуть дом Гарета. Бывшего главу вывели под конвоем — двое крепких мужиков держали его за локти. Он ссутулился, взгляд потух, на разбитой губе запеклась тёмная полоска крови. Никто не выкрикивал упрёков, не бросал камней — только тишина, тяжёлая и окончательная, повисла над площадью. Она была страшнее любых проклятий. — Куда он пойдёт? — спросил я у Анхеля, наблюдая, как Гарета выводят за околицу и швыряют в лужу. Анхель пожал плечами, не отрывая взгляда от происходящего: — Неважно. Здесь ему больше нет места. Я кивнул. И правда — неважно. Деревня уже вычеркнула его из своей памяти, а скоро и время сотрёт последние следы его присутствия. — Я думал, ты убьёшь его, — честно признался я, поворачиваясь к Анхелю. Он молчал, хмуро глядя вслед изгнаннику. Ветер трепал его волосы, но он не шевелился — словно превратился в идеальную каменную статую. — Она сама с ним разберётся. Потом была церемония погребения. Лиру, вернее, то, что от неё осталось, и мать детей похоронили вместе — на небольшом кладбище за деревней, на открытой поляне, где трава росла особенно пышно, будто природа сама стремилась прикрыть следы ушедших. Жители собрались, но держались в стороне — не из равнодушия, а из смутного страха и неловкости. Они стояли полукругом, опустив головы, перешёптывались, но никто не решался подойти ближе. В их взглядах читалось раскаяние, смешанное с облегчением. Только дети — девочка Салли и её младший брат — стояли рядом с нами. Салли крепко держала меня за рукав, её пальцы дрожали, но на лице не было слёз. В её глазах застыла странная смесь измученной стойкости и недоверчивого ожидания: будто она боялась поверить, что всё наконец закончилось. Мальчик прижался к её боку, широко раскрыв глаза, словно пытался запомнить каждую деталь этого дня. Мори выступил вперёд и прочитал молитву. Это не была молитва из тех культов, к которым я привык на Земле — не шаблонный набор слов, произносимых по привычке, не формальный ритуал, за которым скрывается пустота. Я помнил свои похороны родителей: чёрные гробы, опускающиеся в яму, равнодушные лица, дежурные фразы о «вечной памяти», а потом — тишина, забвение. Здесь всё было иначе. Мори говорил о покое, о справедливости, о том, что правда, пусть поздно, но всегда находит путь. Его голос звучал тихо, но каждое слово проникало в сознание, как капля дождя в пересохшую землю. Он не взывал к каким‑то богам, не просил милости у высших сил — он просто напоминал всем, кто слушал, что даже в самой тёмной ночи есть место для света. Когда последние горсти земли упали на могилы, я почувствовал, как напряжение, сковывавшее меня последние дни, понемногу отпускает. Но это не было облегчение — скорее тяжёлая, выматывающая усталость. Мы медленно двинулись прочь от кладбища. Ветер шелестел в листве, птицы начинали петь, словно природа торопилась вернуть себе обычный ритм жизни. — Всё? — спросил я, глядя вперёд, на извилистую тропу, ведущую обратно в деревню. — На этом — да, — ответил Мори, поправляя лямку сумки. Его лицо выглядело спокойным, но в глазах читалась та же усталость, что и у меня. — Я осмотрел руки Салли. Следы проклятия исчезли. А значит, деревня очистилась. — Я кивнул, но промолчал. Попрощавшись с детьми и оставив их на попечение соседки — женщины, которая больше всех помогала с похоронами их матери, — мы направились к окраине деревни. Пора было возвращаться домой. Дорога тянулась перед нами, извиваясь между холмов, словно живая нить. Она манила обещанием покоя, но в душе пока не было места для безмятежности. Уже на выходе из деревни я остановился и обернулся. Вдалеке, у свежих могил, всё ещё виднелись маленькие силуэты — девочка и её брат. Они стояли неподвижно, как два хрупких деревца на фоне серого неба, и от этого зрелища сердце сжалось. — Что будет с ними? — спросил я, не оборачиваясь к Мори и Анхелю. Рапунцель вздохнул, его взгляд задержался на детских фигурах, потом медленно переместился вперёд, на дорогу. — Наверняка найдётся кто‑то из местных, — ответил он спокойно, но в голосе чувствовалась нотка горечи. — Семья, которая согласится взять их на попечение. Здесь все знают друг друга. Кто‑нибудь да откликнется. Я нахмурился, в голове не укладывалось: — Так просто? Никаких бумаг, формальностей — Мори тихо усмехнулся, его глаза на мгновение смягчились. — Инек, мы на войне. Здесь законы… гибкие. Главное — чтобы дети были в безопасности. Я промолчал. В привычном мне мире всё решалось документами, подписями, бюрократическими процедурами. Здесь же судьба двух сирот могла измениться по одному слову, по движению сердца. В этом была и пугающая простота, и странная, почти первобытная справедливость. Но в то же время я понимал: в мире, где демоны ходят среди людей, а правду приходится выбивать кулаками, такие мелочи кажутся несущественными. Когда на кону жизнь, правила переписываются на ходу. — Ладно, — пробормотал я наконец. — Но я хочу вернуться через несколько недель. Убедиться, что у них всё хорошо. — В голове я поставил пометку: «Через месяц навестить их». И только тогда, сделав этот мысленный шаг, я смог немного расслабиться.