Рассвет после битвы. Песнь меча и сердца

Прошло чуть больше двух недель после истории с мстительным духом. Большинство беженцев мы определили по двум деревням, оставшихся — тех, кто ещё нуждался в лечении, — оставили в правом крыле дворца. Сейчас там осталось всего с десяток человек, что уже не так сильно вредило Анхелю и он довольно быстро вернулся в форму. Мне, в общем‑то, на его состояние было плевать, но, должен признать: в добром здравии он язвит меньше и закатывает глаза чуть менее раздражающе. А с учётом его постоянных отъездов на Северо-запад, где возникли новые проблемы, мы и вовсе почти не пересекались, что меня, несомненно, радовало. Череда жутких событий за последний месяц окончательно меня вымотала. Гору обязанностей генерала Райса я старался перекладывать на подчинённых или просто откладывать в долгий ящик — мне было неважно, кто и как с ними разберётся. Всё свободное время я посвящал изучению этого мира, отчасти движимый обычным геймерским любопытством. Основное время я проводил на тренировочном поле, учась чувствовать своё новое тело, прислушиваясь к каждому движению и вдоху. Параллельно я пытался вникнуть в законы местной магии и понять своё магическое ядро. Оно по-прежнему оставалось загадкой — пульсировало где-то внутри, словно второе сердце, но подчинить его себе я так и не мог. И всё же я всё чаще задумывался не об этом, а о скором возвращении домой. Постоянно прикидывал в голове варианты: пробраться на Юг, к космическим базам, о которых рассказывал Мори? Это было бы сложно, но лучше, чем совсем ничего; или, может, ведунья сможет создать портал и отправить меня назад в этом теле? Или вернуть меня в прошлое, чтобы я просто не согласился на эту грёбаную авантюру и сразу сдал того ублюдка в полицию? Я даже надеялся, что по возвращении в родной мир смогу использовать хотя бы часть полученных здесь знаний. Скажем, если нападут гопники — я уже не замру столбом, а сумею дать хоть какой-то отпор. Через неделю после последних событий Мориарти провёл обследование и сообщил, что повреждённые органы потихоньку регенерируют. Новость обнадёживающая, хоть процесс и идёт мучительно медленно. А тем временем шёл уже второй час моих тренировок — отработки движений и работы с магическим ядром. После каждого вялого выпада мне приходилось сдерживать зевоту. Утренние занятия давались невероятно тяжело, ведь на Земле я был классической «совой». Ночь — время пиковой активности, утро — бесконечная пытка, а учебные будни превращались в сплошной кошмар. Теперь же приходилось ломать себя, подстраиваясь под местный распорядок. А распорядок Инека Райса, со слов Мориарти, был таким: подъём не позже шести утра, три часа на тренировочной площадке в компании таких же закоренелых жаворонков, потом завтрак, работа и немного свободного времени вечером. Полноценные выходные, чтобы отоспаться? Здешние люди о таком не слышали. Эта черта делала местный уклад ещё больше похожим на Средневековье: все живут работой. Встают на рассвете, весь день в делах, короткий отдых и сон. И так — изо дня в день. А ведь в первые дни я не мог понять, почему ко мне постоянно подходят и спрашивают, всё ли в порядке. Пока в один прекрасный момент, во время прогулки с Мори по саду, к нам не подошёл один из подчинённых Райса с тем же вопросом. Мориарти тогда завис на несколько секунд, замешкался, а потом быстренько утащил меня в свой подвал. Там-то он и рассказал, в чём проблема — в распорядке дня, привычном для меня и непонятном для остальных. Пришлось возвращаться к графику Райса. Первые дни были особенно тяжёлыми. Выручало лишь одно: я мог запереться в кабинете под предлогом работы и хоть немного поспать прямо за столом. Каждое движение отзывалось в теле глухой, ноющей болью — немым укором за вчерашний энтузиазм на тренировочной площадке. Несмотря на врождённую спортивность этого тела, я, кажется, серьёзно переусердствовал, яростно испытывая его на прочность и пытаясь выяснить пределы его возможностей. С тихим стоном я медленно поднялся из планки и потянулся, застыв на месте под трескучий аккомпанемент собственных суставов и вновь широко зевнул. Нет, всё-таки, ещё пара таких подъёмов — и я всерьёз начну ценить сон как величайшее из благ. Утро сегодня было серым и прохладным. Первые лучи солнца робко пробивались сквозь пелену облаков, окрашивая мир в бледные, водянистые тона. В этой предрассветной тишине вдали показалась знакомая высокая фигура. Мори. Его походка была размеренной, почти торжественной — так ходят люди, которые несут важную весть. И я даже знал, о чём он в такую рань спешил мне сообщить. — Дима, — окликнул Мори, подойдя ближе и оглядываясь по сторонам, словно боясь, что нас подслушивают. — Завтра праздник Весеннего Равноденствия. Ты уже в курсе, что это за день? В курсе ли я? Да я, чёрт возьми, знаю об этом дне даже больше, чем половина жителей Радана! Это же тот самый день, та самая дата в календаре, которую я втайне обводил в своём сознании красным кружком! Это тот чёртов день, когда я, наконец, должен был узнать, как мне вернуться домой! Да, чёрт возьми, я в курсе! Но вслух лишь сдержанно ответил: — Да, я уже со всем ознакомился. Мори внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь прочесть скрытые мысли. Я заставил себя дышать медленно и глубоко, следя, чтобы ни один мускул не выдал бушующего внутри нетерпения, этого лихорадочного трепета, от которого звенело в висках. — Хорошо, — наконец кивнул он, и в его тоне послышалось удовлетворение. — Тогда ты знаешь, что с самого утра начнётся подготовка к празднеству. Ты должен будешь присоединиться. — Я кивнул, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали. Важный день... О да, важнее не бывает. — Конечно, — произнёс я, вкладывая в слово всю доступную мне выдержку. — Я буду. Мори улыбнулся и удалился, оставив меня наедине с вихрем мыслей. Я снова поднял взгляд к небу, где первые лучи солнца пробивались сквозь облака. Всего один день. Один день — и я либо найду дорогу домой, либо навсегда потеряю последнюю надежду.

***

Сон снова пришёл лишь ближе к утру. Сколько я ни ворочался, сколько ни пытался заставить себя забыться — всё было тщетно. Даже изматывающие вечерние тренировки, от которых тело гудело и ныло, не помогли — в голове продолжали крутиться обрывки мыслей, воспоминаний, тревог. Я лежал с открытыми глазами, вглядываясь в потолок, пока за окном светила большая луна. Лишь ближе к трём часам меня наконец выключило. Тяжёлый, беспокойный сон, больше похожий на забытье. И тут — резкий стук в дверь. Твёрдый, нетерпеливый удар, от которого дрогнула деревянная панель. Эту манеру — наглую, властную, не оставляющую ни секунды на раздумья — я узнал бы из тысячи. Так стучал только один человек. Моё предчувствие тут же подтвердилось: дверь с натужным скрипом распахнулась, и в проёме возникла его фигура. Он, как и прежде, не утруждал себя ожиданием разрешения войти. — И почему мы все должны ждать только тебя?! — недовольный голос вонзился в сознание ещё до того, как я успел полностью открыть глаза. Передо мной, подбоченясь, стоял Анхель. В его позе читалось столько театрального негодования, что он напоминал индюка, готовящегося к бою. Напыщенного индюка. Я медленно, с усилием перевёл взгляд на прикроватные часы. Циферблат показывал без пятнадцати четыре. В висках застучала знакомая, яростная пульсация. — Четыре, сука, часа! — сорвался я, резко поднимаясь на кровати. — Ты совсем ебанутый?! — Не ори на меня, идиот — огрызается он, не меняя позы. — Неужели за пятнадцать лет ты так и не усвоил, что в день Равноденствия подъём на рассвете? Или твой мозг отказывается хранить столь ценные сведения? — казалось, до рассвета было, как до ёбанной луны, но его это явно не смущало. Я с силой провёл рукой по лицу, сдерживая порыв швырнуть в него подушкой. Воздух в комнате стал густым от напряжения. — Я тебя умоляю, Анхель, — прошипел я. — Нахуй — это туда. — Указываю направление в сторону окна в надежде, что он сжалится и выпрыгнет в него. Уголки его губ дрогнули в саркастической улыбке. — Рад, что ты наконец уверовал, Райс, — парировал он сладким, ядовитым тоном. Мозг, заторможенный сном, на секунду завис, а затем догадка неприятно щёлкнула по сознанию. Моё давнее признание в атеизме... Я бессильно закатил глаза к потолку, чувствуя, что проигрываю эту дурацкую схватку. — У тебя десять минут, чтобы спуститься в главный зал, — бросил он и с театральным размахом развернулся на каблуках. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что по стене пробежала легкая дрожь. Я ещё несколько секунд сидел на кровати, сжав кулаки, пытаясь загнать обратно ярость, которая пульсировала где-то в горле. Четыре утра. Чёртово Равноденствие. Чёртов Анхель с его театральными выходками. С трудом оторвавшись от матраса, я побрёл в ванную. Холодная вода обожгла кожу, ненадолго прогоняя остатки сна, но не злость. В отражении в зеркале виделось уставшее лицо с тёмными кругами под глазами и напряжённым взглядом. Десять минут. Он не шутил. Опоздай я хоть на секунду — и его праведный гнев свалится на меня новыми язвительными колкостями, которые мой сонный мозг будет не в состоянии отбить. Я быстро оделся в новый комплект летней формы. Внешне всё осталось прежним: всё та же обтягивающая черная майка, практичные повязки на запястьях, штаны из плотной ткани с многочисленными карманами. Однако ощущения были иными. Я на мгновение замер, прислушиваясь к непривычной легкости. Прежде местная ткань казалась невыносимо грузной, на первые несколько часов словно перекрывая ток энергии. Но этот комплект сидел безупречно. Сделав первый шаг к окну, я услышал, как грубые армейские ботинки, шнурованные до щиколоток, глухо стукнули по полу. За стеклом уже царил предрассветный полумрак, тот самый, что бывает лишь в самые ранние, по-настоящему утренние часы. В воздухе висело то странное, электрическое ощущение праздника. День Весеннего Равноденствия в этом мире был не просто одним из символом смены сезонов. Считалось, что в этот день небесные светила — солнце Аэлион и луна Серианарр — на мгновение сближаются на небосводе, создавая «Небесный мост». По легенде, именно в этот миг духи предков могут спуститься в мир живых, чтобы дать совет или указать путь благодаря поддержке двух божеств. Направляясь в главный зал я мысленно перебирал в голове всё, что узнал: древние ритуалы, пробуждение магических потоков, момент баланса, когда границы между мирами истончаются до предела. Говорили, что в равноденствие даже камни хранят тепло уходящего дня дольше обычного, а вода в источниках на рассвете обретает свойства лунного света. В этом мире сезонные праздники, в отличие от Земли, были не просто традицией — они были частью магического порядка вещей, и отмечались в обязательном порядке. Пожалуй, такие праздники были единственными днями, когда даже самые упорные труженики позволяли себе по-настоящему отдохнуть.

***

Подготовка к Празднику Равноденствия напоминала военную операцию — и моя роль в ней была соответствующей. Как один из генералов, я отвечал за безопасность ритуала, а значит, должен был лично проверить каждый уголок, каждую расстановку часовых и каждый талисман, работающий как магический барьер. Ни одна мелочь не могла остаться без внимания. Я без особого энтузиазма обходил периметр главной площади, проверяя расстановку стражей и целостность защитных барьеров. Солдаты, завидев меня, мгновенно замирали по стойке смирно. Видимо, вечно серьёзное выражение лица Инека Райса работало лучше любого приказа. Я и сам замечал это в случайных отражениях — даже в полном спокойствии моё новое тело выглядело суровым и надменным. Ирония судьбы! Внутри-то я оставался самым обычным парнем из другого мира, вечно балансирующим между паникой и сарказмом, а снаружи — грозный генерал, от одного взгляда которого замирали сердца. Именно в тот момент, когда я указывал капитану на слабый участок энергетического поля у фонтана, мой взгляд зацепился за знакомую фигуру со скрещенными на груди руками. Анхель. Он стоял посреди площади, напоминая озабоченного режиссёра в день премьеры, и с ледяным спокойствием вносил правки в работу бедолаг-декораторов. — Нет, — его голос, холодный и резкий, прорезал утренний воздух. — Левая ветка провисает на три пальца ниже правой! Это же оскорбление для глаз бога Аэлиона! Декораторы, державшие гирлянду из серебристого папоротника, выглядели совершенно растерянными. Я не удержался и подошёл ближе, с трудом сдерживая смех. Анхель-перфекционист? Вот это новость. — Анхель, — сказал я как можно нейтральнее. — Неужели думаешь, что бога Аэлиона сегодня будет больше заботить не молитвы верующих, а уровень провисания декораций? Он обернулся, и мелькнувшее в его глазах удивление мгновенно сменилось ледяным спокойствием. На лице расцвела ядовито-сладкая улыбка. — Я и не знал, что твои интересы сместились от тактики засад к дизайну, — произнёс он. — Позволь угадать: следующим твоим занятием будет вышивание крестиком? — Крестиком — нет, — парировал я, пока взгляд невольно скользнул по его фигуре. Летний вариант формы, чего греха таить, сидел на нём идеально, подчёркивал стройное, хоть и не такое мускулистое, как у меня, телосложение, и открывал больше участков бледной кожи, в отличие от прошлого варианта, где была закрыта даже шея. Я поймал себя на том, что задержал взгляд на секунду дольше необходимого, прежде, чем посмотреть обратно в глаза. — А вот вышить узор на твоём парадном мундире острым концом кинжала — это я с удовольствием рассмотрю как вариант досуга. Если, конечно, симметрия гирлянд тебе вдруг наскучит. Один из стоящих рядом солдат фыркнул и тут же сделал вид, что подавился. Анхель сузил глаза. — Остроумие, достойное казарменной столовой, — с ледяным презрением констатировал он. В этот момент моё внимание привлекла вторая группа декораторов, с отчаянием в глазах пытавшаяся справиться с полотном алтарного шёлка. Один из них неловко дёрнул ткань, и она беспомощно завалилась набок. Анхель, будто ощутив это спиной, резко развернулся к ним. — А эти чем занимаются? — поинтересовался я, с любопытством наблюдая за страданиями слуг. — Вешают ткань под сорок пять градусов, — невозмутимо ответил Рапунцель, в то время как я сочувственно вздохнул. — Этот шёлк должен ниспадать ровно под этим углом. Не сорок четыре и не сорок шесть. Впрочем, вряд ли ты когда-либо читал «Каноны симметрии» великого мастера Ра́змара. — Не уверен, что великий мастер Разма́р... — я намеренно исказил ударение, с наслаждением наблюдая, как глаза Анхеля опасно сужаются, — учитывал в своих трудах бриз с моря. Тот самый, что сейчас превратит твой идеальный угол во что-то абстрактное и бесформенное. — Райс, — произнёс он моё имя так, будто констатировал неприятный, но неизбежный факт. — Ты практичен, как сапог. Позволь мне позаботиться о церемониальной стороне, пока ты... занимаешься прощупыванием камней. Кто знает, возможно, один из них замышляет недоброе. — Анхель прекрасно осознавал важность этих «камней», но всё равно язвил, стараясь выставить меня параноиком. Я скрестил руки на груди: —Эти «камни» — наша главная защита. В отличие от алтарного шёлка, они не подведут, если на праздник пожалуют гости с острыми клыками вместо даров. Анхель с наигранным вздохом закатил глаза, молча признавая мою правоту. Вслух он этого, разумеется, никогда не сделает. — Вместо того чтобы стоять здесь, мог бы уже пойти проверить, не заточены ли лопаты у садовников, — ядовито предложил он. — На случай внезапной атаки цветочных клумб. — Я всего лишь обеспечиваю защиту, чтобы эстеты вроде тебя могли любоваться этой красотой, не рискуя получить по голове от случайно забредшего хитенида , — парировал я. — Но, вижу, твои приоритеты кристально ясны. Продолжайте вешать папоротник, ребята, — ободряюще кивнул я декораторам. — И не волнуйтесь. Если монстры появятся, мы вежливо направим их к генералу Анхелю. Уверен, он сможет заговорить им зубы своими лекциями о симметрии. В этот момент один из декораторов, пытавшийся поднять слетевший шёлк, снова неловко дёрнул за край ткани, и она полностью распласталась на каменных плитах. Анхель замер, глядя на это зрелище с выражением человека, наблюдающего за святотатством. — Видишь? — я не сдержал саркастической усмешки. — Даже неодушевлённая материя восстаёт против твоей тирании... Может, пора признать, что в мире существуют вещи поважнее геометрии? Он резко развернулся ко мне, и в его глазах вспыхнули знакомые искры ярости. — Порядок, Райс, — прошипел он, будто произнося сакральную мантру. — Основа мироздания. То, что ты предпочитаешь хаотично размахивать артефактом, тыкая им во всё движущееся, не отменяет важности безупречности. Особенно сегодня, когда границы между мирами истончаются. — Идеальные складки не остановят клинок, направленный в спину, — парировал я. — А вот качественная броня и бдительные часовые — ещё как могут. Но не отвлекайся, — я сделал шаг назад, театрально указав на злополучную ткань. — У тебя тут разворачивается катастрофа вселенского масштаба. Анхель, презрительно фыркнув, устремился наводить порядок в своём мини-королевстве из ткани и цветов. Я же, с довольной ухмылкой, продолжил обход. Что ж, подобной магии перфекционизма ранее за Анхелем замечено не было — настоящее открытие! Я всегда был уверен, что для него важнее одержать победу любыми средствами, нежели тратить время на украшение сада. Хотя... в книге бестиария я вычитывал, что божества вроде него действительно трепетно относятся к сезонным праздникам и древним традициям. Видимо, для них это не просто декорации — а часть некоего порядка, ритуал, поддерживающий баланс сил. Но чтобы до такой степени! Сорок пять градусов... Неужели бог Аэлион и впрямь обратит внимание на пару лишних сантиметров, если действительно явится? Или же это просто повод продемонстрировать своё превосходство — мол, я разбираюсь в высоких материях, пока ты, Райс, только и можешь, что камни щупать? Так или иначе, наблюдать за его попытками подчинить себе ветер и несовершенный мир было забавно. Особенно когда сам этот мир так охотно ему сопротивлялся в лице неуклюжих декораторов и своенравного полотна. Что ж, пусть развлекается. — Что тебя так развеселило? — раздался спокойный голос прямо у меня за спиной. Я вздрогнул и резко обернулся. Адам стоял в двух шагах, убрав руки за спину. — Что? — пробормотал я, с трудом возвращаясь из мира своих мыслей в реальность. Он сделал шаг ближе, а в его глаз заплясали несвойственные ему смешинки. Или мне показалось? — Ты улыбаешься, — пояснил Адам, лёгким жестом показав на моё лицо. — Обычно после беседы с Анхелем вы оба ходите, словно грозовые тучи. — Его взгляд скользнул в сторону фигуры Анхеля, который с важным видом раздавал указания слугам. — А, это... — я вздохнул и потер затылок, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — Просто забавно наблюдать. — Мой взгляд сам собой потянулся к Рапунцель. — Не знал, что Анхель такой перфекционист до мозга костей. Я коротко усмехнулся и замолчал, переминаясь с ноги на ногу. Но Адам продолжал стоять неподвижно, словно ждал, когда я наберусь храбрости, чтобы задать интересующие вопросы. — Знаешь, — наконец выдавил я, глядя куда-то поверх его плеча, — никогда не замечал за ним такого... рвения к идеалу. — Я сделал паузу, подбирая слова. — Он всегда так себя ведёт на праздниках? — Как и любое другое божество, Анхель серьёзно относится к традициям, — после короткой паузы ответил Адам. Я недоверчиво хмыкнул, бросив взгляд на ближайшую колонну. Если это правда, то почему сам Адам стоял здесь со мной, вместо того чтобы требовать исправить тот явный наклон вправо? Два сантиметра, не меньше! — Но ты прав, — продолжил Адам, следуя за моим взглядом, — к Празднику Солнца и Луны он относится особенно серьёзно. — И почему же? — я сместил вес тела, скрестив руки на груди. Утренний ветерок трепал волосы, а где-то вдали слышался настойчивый голос Анхеля, дающего новые указания. — Аэлион, бог солнца — наш старший брат. — Я чуть не свистнул, но вовремя сдержался. Об Аэлионе слагали легенды — его имя было синонимом мудрости и доброты, а его подвигам была посвящена отдельная полка в библиотеке дворца! Я провёл довольно много часов, изучая свитки с историями о его милосердии к смертным, о том, как он дарил людям знания, как сражался с тварями и поднимал острова в небеса, которые в последствии стали домами богов. Каждая история читалась как эпическая поэма, воспевающая благородство и силу. И теперь этот полумифический персонаж, это воплощение добродетели, оказывается... Братом? Не просто далёким божеством, а кровным родственником того, кто стоит передо мной? Теперь-то мне стало ясно, почему Анхель так старается — он хочет угодить ему! — Ну, — я иронично усмехнулся — учитывая то, что он сейчас замучил слуг из-за точного угла в сорок пять градусов, думаю, Аэлион оценит его старания. — Это вряд ли. — Адам покачал головой, и тень легла на его лицо. Прежде чем я успел что-то сказать, он добил тишину отточенным, как кинжал, дополнением: — Аэлиона уничтожил Кадавр пятнадцать лет назад. В воздухе повисает тяжёлая, почти осязаемая пауза. Я невольно сглотнул, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Мой взгляд сам потянулся к Анхелю, застывшему в лучах утреннего солнца. Он стоял, отточенным жестом самостоятельно поправляя складки на алтарном полотне, его поза была полна прежней уверенности. Я медленно провёл рукой по лицу, пытаясь стереть появившуюся в груди тревогу. Где-то вдали продолжали суетиться слуги, звякали инструменты, но всё это казалось приглушённым, будто доносящимся из-за толстого стекла. — Он ведь в курсе? — уточнил я. — Да. — Тогда почему... — я развёл руками, не в силах подобрать слова. — Надеется. — Адам произнёс это со свойственным ему спокойствием. Что ж... Как бы это ни было печально, я прекрасно понимал Анхеля. Так же, как он надеялся на возвращение брата, я цеплялся за мысль о доме. Надежда — страшная штука. Она заставляет нас цепляться за призраки прошлого, верить в невозможное и тратить силы на то, что, казалось бы, уже давно утратило смысл. Но без неё... без неё и жить-то не стоит. Я наблюдал, как Анхель поправляет гирлянду, и теперь его перфекционизм видится мне не просто чудачеством, а отчаянной попыткой сохранить связь с тем, кого уже нет. Возможно, в этом безумии с гирляндами и углами есть своя, особая логика — логика сердца, которое отказывается смиряться с утратой.

***

Мне подготовили официальный костюм — тёмно-бордовый камзол с серебряной вышивкой, дополненный плащом из тяжелого бархата. Воротник рубашки украшал замысловатый узор, а на пряжке пояса гордо красовался герб Закона. При всей своей строгости наряд смотрелся по-настоящему торжественно. Я попытался причесать волосы назад, чтобы придать себе более ухоженный вид, но после получаса бесплодной борьбы с непослушными прядями сдался и оставил их как есть — торчащими в разные стороны. В последний раз скептически оглядев своё отражение, я кивнул самому себе и направился в сад. По пути я не мог совладать с нарастающим волнением. Не каждый день доводится оказаться едва ли не во главе подобного празднества. Сестра обожала фильмы о балах — будь то Средневековье или императорская Москва, — где люди ведут изящные беседы, танцуют, пьют вино из хрустальных бокалов, а не напиваются до потери сознания, как на обычных вечеринках, на которых мне доводилось пару раз побывать. Я никогда не был поклонником ни того, ни другого, предпочитая проводить праздники в кругу семьи — то есть с сестрой. Если же она была на работе, моим единственным компаньоном становился компьютер. И теперь, окунаясь в эту непривычную роскошь, я не мог отогнать тревожные мысли: а вдруг я сделаю что-то не так? Скажу не то, что нужно? Выставлю себя полным дураком? Хотя, почему «вдруг»? Но едва я ступил в сад, дыхание перехватило, а все тревоги разом улетучились. Хрустальные стены дворца взмывали ввысь, словно стремясь пронзить саму высь небес, а свет магических кристаллов переливался на их гранях, рождая причудливые узоры и наполняя пространство мерцающим сиянием. Казалось, будто тысячи светлячков застыли в воздухе, а звезды спустились с небес, чтобы коснуться земли. В середине сада пылали два огромных костра из священной ольхи. Первый, зажженный в честь бога солнца, приветствовал новый день; второй, в честь богини луны, провожал уходящий. Вокруг них медленно двигались ритуалисты в белоснежных одеяниях, расшитых серебрянными символами, их лица были обращены к небу, а губы шептали древние молитвы. Дым костров поднимался ровными столбами, образуя замысловатые спирали, в которых служители пытались прочесть знамения грядущего года. Я на мгновение замер, завороженный этим зрелищем. Пройдя дальше, я заметил Анхеля. Он был облачен в безупречный парадный мундир, от которого буквально исходило сияние. Окинув меня оценивающим взглядом с ног до головы, он едва слышно хмыкнул и продолжил беседу с каким-то сановником. Я не удержался и в ответ громко и недовольно цокнул, после чего направился в главный зал, где и будет проходить основные действия. Золотой зал переливался огнями и звенел музыкой. В вихре танца кружились пары: дамы в струящихся шелках, кавалеры в парче с причудливой вышивкой — живое воплощение вечного танца света и тьмы. Были и однополые пары, что меня удивило. Прислонившись к мраморной колонне, я наблюдал за этим великолепием. Воздух казался густым и сладким — аромат весенних цветов смешивался с дразнящим запахом диковинных блюд: от запеченной птицы с золочёной корочкой до даров морских глубин и экзотических фруктов, привезенных из самых отдалённых уголков Радана. Чуть поодаль маги творили чудеса. Светящиеся сферы, подобные живым звездам, плавно парили под сводами, а призрачные тени древних богов оживали в мерцающем свете, будто сошедшие со страниц легенд показывали свою историю. Музыка волшебных инструментов проникала в самую душу, наполняя её то тихой радостью, то светлой грустью. Мой взгляд перебегал от одного чуда к другому. То и дело я пробирался к пиршественным столам, уставленным яствами, каких не пробовал никогда. Каждый укус открывал новый вкус — незнакомые пряности, удивительные сочетания, послевкусие, которое хотелось сохранить подольше. Золотистые фрукты, тающие во рту, нежные паштеты, дичь в душистых травах — я пробовал всё, словно это был мой последний приём пищи в этой жизни. Стоит ли говорить, что некоторые гости странно на меня косились, когда я у них из-под рук выхватывал последние куски удивительных блюд? Те, которые мне особенно понравились, я решил взять на заметку и непременно раздобыть рецепты перед возвращением домой. Моя сестра умела готовить. Я точно знал: даже если половину ингредиентов не найти в нашем мире, она сумеет подобрать им достойную замену. В её руках самые обычные продукты превращались в маленькие кулинарные шедевры. При мысли о сестре на душе потеплело. Я никогда не был гурманом, но её стряпня приводила меня в настоящий восторг. В её блюдах было нечто большее, чем просто вкус — в них жили тепло домашнего очага, уют и та особая любовь, которую не спутаешь ни с чем. И сейчас, среди всего этого праздничного великолепия, я вдруг остро почувствовал, как мне не хватает её простых, но таких родных котлет с картофельным пюре или яблочного пирога с корицей... Погрузившись в печальные мысли я не заметил, как подле меня оказался Мориарти, также облаченный в праздничный серебристый наряд. Лицо его было серьёзным, черты — напряжёнными. — Инек, — его голос прозвучал приглушённо, словно он боялся, что его услышат даже стены, — Мериада здесь. Вся лёгкость и накатившая тоска, всё очарование праздника развеялись в одно мгновение. Я выпрямился, мышцы спины и плеч непроизвольно напряглись. Я перевел взгляд к массивным резным дверям в дальнем конце зала, которые сейчас казались порталом в иную реальность. И они начали открываться. Неспешно, почти церемонно, словно движимые незримой рукой. Но еще до того, как в проёме что-то показалось, я ощутил перемену. Воздух стал густым, тяжёлым, насыщенным древней силой, от которой закладывало уши. По залу пронёсся беззвучный вздох — сотни гостей замерли одновременно. Смолкли голоса, притихли даже музыканты, и в наступившей тишине стало слышно лишь биение собственного сердца. Мериада шагнула в зал с осанкой королевы, но ее походка была удивительно лёгкой, почти парящей, будто земное притяжение не имело над ней власти. Я замер, забыв дышать. Её волосы — тёмные, вьющиеся — ниспадали живописными прядями, перевитые шёлковыми лентами цвета заката и крошечными бусинами, поблескивавшими, как звёзды. Её кожа, тёмная, как полированный эбен, была испещрена загадочными серебристыми узорами, которые словно жили собственной жизнью — мерцали и переливались в такт ее шагам. Но больше всего поражали глаза. Серые, почти белёсые, с зрачками, казалось, размытыми, полустёртыми временем. В них не было ничего привычного — ни эмоций, ни мыслей, которые можно было бы прочесть. Лишь бездонная, всевидящая пустота, от которой по спине бежали ледяные мурашки. Она двигалась сквозь толпу, не глядя по сторонам, но прекрасно сознавая, что каждое её движение ловят сотни глаз. Казалось, она не идет, а скользит, едва касаясь мраморного пола. Её путь лежал к роскошной лестнице, ведущей к трону, где восседал Долор, а по правую руку от него, как тень, неподвижно стоял Адам. Я не мог пошевелиться, ощущая, как что-то сжимается в груди — странная смесь благоговейного ужаса и непреодолимого влечения. Это было не просто появление. Это было явление, переворачивающее все представления о реальности. Я не мог оторвать взгляда от Мериады. Когда она достигла подножия трона, между ней и Долором начался тихий, но напряженный диалог. — Надеюсь, на этот раз ты пришла с хорошими новостями, — голос Долора прозвучал торжественно, но в его глубине таилась стальная холодность. — Закон... — её голос был подобен шелесту увядающих листьев, тихий и безжизненный. — Я видела белые реки, что были запятнаны кровью... Готов ли ты услышать то, что не желаешь слышать? — Говори. Каждое твоё слово будет взвешено. Мериада опустилась на колени. В зале воцарилась абсолютная тишина — казалось, даже пламя свечей замерло. И тогда она запела. Ее голос взмывал к недосягаемым высотам, чистым и прозрачным, как горный хрусталь, затем обрушивался в бездну низких нот, от которых содрогались стены. Это не было пением в человеческом понимании — скорее древней магией, воплощённой в звуке, силой, что вибрировала в самом воздухе. Когда последние звуки растаяли, Мериада всё ещё стояла на коленях с закрытыми глазами, будто прислушиваясь к эху своего пророчества. Потом она подняла взгляд. Её бледные глаза уставились сквозь Долора, видя не его, а что-то за пределами нашего понимания. — Ты войну выиграешь, — её голос стал безжизненным, словно доносящимся из глубины веков, — но не услышишь песен победителей. Остерегайся туманных вод — в их глубинах погибель твоя дремлет. И знай: чужой приведёт тебя к победе, которую ты не захочешь принять. Долор сохранял царственное спокойствие, но я уловил, как побелели его костяшки на руках, вцепившихся в резные подлокотники трона. — Чужой? — Его голос прозвучал отстранённо, будто предупреждение ведуньи о его собственной смерти не имело ни малейшего значения. Казалось, в этот момент его занимала лишь одна мысль — победа, любой ценой. — Кто этот чужой? Мериада вновь опустила голову, погрузившись в свой транс. — Пламя войны догорит к осени не этого года... но пепел будет отравлен. Победа обернётся потерей, о которой не пишут в летописях. Каждое слово пророчества отдавалось во мне глухим эхом, будто ударами колокола по самой душе. Чужой... Это ведь не про меня, да? Я неосознанно сжал пальцы, чувствуя, как ледяная волна пробегает по позвоночнику. Внезапно взгляд Мериады скользнул в мою сторону. Всего на мгновение — но мне показалось, будто она видит насквозь: все мои страхи, сомнения, даже те мысли, что я никогда не решался высказать вслух. Казалось, время остановилось в этот миг безмолвного диалога. Но вот её внимание переключилось на Адама. Я последовал за её взглядом. Лицо мужчины было мрачнее грозовой тучи — брови сведены, губы сжаты, на лбу залегла глубокая складка. В его глазах читалась тревога, куда более явная, чем у сохранявшего спокойствие Долора. Голос Закона прозвучал привычно твёрдо, когда он обратился к ведунье: — Кто этот чужой, о котором ты говоришь? Когда нам ждать беды у туманных вод? Ответы Мериады были уклончивы, словно она не говорила, а ткала туманную пелену из намёков: — Он уже среди вас, но ещё не нашёл своего пути... Воды сомкнутся над головой, когда луна достигнет зенита... — Её слова таяли в воздухе, не оставляя ничего, кроме тягостного ощущения неопределённости. Я не сдержал фырканья. Какой смысл в таких предсказаниях, если они не проясняют, а лишь запутывают? —Больше я ничего не скажу, Закон. Долор молча изучал её взглядом, погружённый в глубокие размышления. Наконец он кивнул, жестом отпуская её. Мериада поднялась с колен с неестественной плавностью, будто её тело было всего лишь марионеткой, управляемой незримой силой. Развернувшись, она поплыла к выходу, оставляя за собой шлейф неразгаданных тайн и сгущавшуюся тишину. Когда массивные двери с глухим стуком сомкнулись за фигурой ведуньи, в тронном зале медленно ожила атмосфера. Сначала робкий шёпот, потом смелые реплики — гости начали обсуждать услышанное, обмениваясь встревоженными взглядами. Едва эхо от захлопнувшейся двели затихло, как Мори резко дёрнул меня за рукав. Его пальцы впились в ткань с такой силой, что я невольно вздрогнул. — Идём. — Его голос прозвучал с несвойственной ему резкостью, а в глазах читалась безотлагательность. Не дав мне опомниться, он уже прокладывал путь сквозь толпу, и мне оставалось лишь послушно следовать за ним, извиняясь перед теми, кого задевал на ходу. Мы нагнали Мериаду у узкого бокового выхода, где свет кристаллов едва разгонял мрак, а тени плясали на стенах, словно живые существа. Она обернулась, и её лицо озарила тёплая, почти лукавая улыбка. — Ох, Мориарти, — протянула она, грациозно скрещивая руки на груди. — Мне больше трёх сотен лет. Не стыдно тревожить старушку после таких пророческих усилий? — Она игриво подмигнула, и в её бледных глазах вспыхнули весёлые искорки. — Нашлась тут старушка! — фыркнул Мори. — Ты выглядишь моложе меня! Мериада звонко рассмеялась и кивнула в сторону тёмного коридора: — Ну что, проводишь, алхимик? Посмотрим, что там за срочное дело, из-за которого мне придётся задержаться. Пока мы спускались в подвал, я не мог скрыть изумления. Всего несколько минут назад эта женщина казалась мне существом иного порядка — суровым и неземным. А теперь, словно обычная девушка, она переругивалась с эльфом, оживлённо рассказывая, как её лягушка стала жертвой хищного растения — того самого, что Мори подарил ей при последней встрече. В подвале эльфа, заваленном свитками и диковинными артефактами, воздух был густым и пряным. Мериада медленно провела взглядом по полкам с книгами, колбами с мерцающими жидкостями и причудливым приборам, едва заметно приподняла бровь, но промолчала. Мы усадили её на диван, Мори налил ароматный чай, и мы принялись объяснять ситуацию. Рассказали, как я оказался в этом мире, о моём отчаянном желании вернуться домой, о наших догадках относительно моего появления здесь. Она слушала не перебивая, лишь изредка кивая, будто собирала в голове разрозненные фрагменты сложной мозаики. Когда наши объяснения закончились, в подвале повисла звенящая тишина. Мериада пристально смотрела на меня — её пронзительный взгляд будто пытался прочесть что-то за пеленой моих глаз. Затем она неожиданно хлопнула в ладоши, отчего я непроизвольно вздрогнул, погрузившись в лёгкий транс. — Что ж, — объявила она с непринуждённой лёгкостью, словно предлагала выпить по чашке чая, — теперь будем рыться в твоих мыслях. Предупреждаю — зрелище не для слабонервных. Возможно, увижу там нечто постыдное. Не увлекаешься случайно сочинением стишков под одеялом? Я нервно покосился на Мори в поисках поддержки, но тот уже отошёл к полкам с зельями, с наигранным интересом изучая этикетку на одной из колб. — Э-э... а это больно? — с трудом выдавил я. — Больно? — Мериада задумчиво приложила палец к подбородку. — Ну, смотря что для тебя больно. Если тебе больно, когда твоё самолюбие страдает от осознания собственной глупости — тогда да, очень больно. Я сглотнул, но всё же кивнул в согласии. Без лишних слов лёг на диван, на который она указала. — Только, пожалуйста... — тихо пробормотал я, — если увидите там что-то постыдное... не смейтесь. — Обещаю лишь, что буду смеяться тихо, — пообещала она, и в тот же миг её прохладные пальцы коснулись моих висков. Она закрыла глаза, и из её груди полился странный, завораживающий напев. Её голос менялся, как морские приливы — то взмывая до неземных высот, то опускаясь в низкие вибрации, будто рождающиеся в самой глубине земли. Воздух вокруг застыл, наполняясь магическим напряжением, и я почувствовал, как границы сознания начали таять. Я зажмурился, пытаясь совладать с метавшимися мыслями. А вдруг не получится? Вдруг у Инека Райса не было незавершённых дел? Может, я здесь случайный гость, ошибка мироздания? И тогда... навсегда застряну в чужом мире? Я пытался сосредоточиться на дыхании, но ощущение чужого присутствия в сознании усиливалось. Словно невидимые пальцы перебирали мои воспоминания, аккуратно раскладывая их по полочкам, выискивая что-то важное. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его отзвуки отражались от каменных стен. Я вцепился пальцами в край дивана, стараясь не дёргаться. Черт возьми, это было неприятно. И вдруг... провал. Тьма. Холодная, знакомая до боли — та самая, из которой я когда-то выбрался, цепляясь за последние проблески рассудка. Мрак сжимался вокруг, лишая пространства и времени, превращая мысли в тягучий, беспомощный туман. Но потом сквозь пустоту начали пробиваться звуки. Сначала приглушённые, будто из-под толщи воды, затем всё яснее: лязг стали о сталь, хриплые крики, подавленные стоны, треск пожирающего всё на своём пути огня. Битва. Настоящая, беспощадная, пахнущая железом и смертью. Раньше я видел лишь обрывки, смутные тени, будто сквозь запотевшее стекло. Теперь же картина предстала передо мной во всей своей ужасающей ясности, будто я стоял в самой гуще этого хаоса, чувствуя запах крови и гари. Передо мной — поле боя, усеянное телами. Земля, утопающая в грязи и багровой жиже, обломки доспехов, искажённые лица, застывшие в последнем крике. А в центре этого ада — он. Настоящий Инек. Его грудь была пробита клинком насквозь. Алая кровь медленно растекалась, но он всё ещё дышал, тяжело оседая на колени. Тот, кто нанёс удар, уже отвернулся — безликая тварь, потерявшая к умирающему всякий интерес. Его сердце ещё билось, слабой, затухающей дробью, но даже чудовище понимало — это ненадолго. И в этот миг я услышал его мысли. Они хлынули в моё сознание, словно расплавленный металл, обжигая и прожигая насквозь. Он лежал на земле, глядя в багровое небо. Не могу поверить... Так просто... исчезнуть. Не увидеть конца войны. Не сказать... так и не сказать Анхелю ничего... В его угасающем сознании, словно последняя вспышка света перед неминуемой тьмой, возник образ — Анхель. Не идеализированный портрет, а живой и яростный: сдвинутые брови, плотно сжатые губы, знакомый жест руки — он что-то доказывал, говорил, возможно, даже кричал. Но слова уносились незримым ветром, растворяясь в нарастающем гуле небытия раньше, чем я успевал уловить их смысл. Я, бестелесный дух, приблизился, вслушиваясь в затухающий шепот мыслей, цепляясь за них, как утопающий за соломинку. Он думает, что я ненавижу... Как я могу оставить его сейчас? Инек попытался приподняться, но умирающее тело больше не повиновалось. Физическая боль пронзала каждый нерв, однако мысль о незавершённом деле жгла изнутри сильнее любого клинка. Я не могу умереть. Не сейчас. Не так... И тогда прозвучал мой собственный голос — из того дня, когда я сам был лишь напуганной тенью, затерявшейся между мирами: Я сделаю всё за тебя. Позволь мне занять твоё тело. Ты больше не сможешь жить, но я продолжу твой путь. Голос звучал резко, отчаянно, полным животного страха перед небытием. В тот миг мне было неважно, на какую сделку придётся пойти — лишь бы вырваться из этой всепоглощающей тьмы. И в угасающем сознании Инека, вопреки всему, вспыхнула последняя искра. Ты?.. Сделаешь?.. Но... это ведь не то же самое. Не то же, что если бы я сам... У тебя не осталось времени! — мысленно кричал я, не желая отступать. — Пожалуйста... доверь это мне. Инек молчал. Я слышал, как его сердце замедляло свой бег, готовое затихнуть навсегда. Видел, как перед его внутренним взором проносились обрывки жизни: первая победа, тихие вечера в библиотеке, и на каждом воспоминании — он. Анхель. Его улыбка, его раздражение, вечные недовольства и ссоры. Я трус... Так и не нашёл в себе смелости признаться. И слабак... не сумел победить, когда это было нужнее всего. Если бы я постарался сильнее... если бы отдал чуточку больше... Может, всё сложилось бы иначе? Его последняя мысль растворилась в нарастающем гуле, и я ощутил, как границы наших душ окончательно стираются, сливаясь в единое, болезненное, обречённое целое.