Рассвет после битвы. Песнь меча и сердца

Сознание медленно возвращалось, но не к телу, а в никуда. Я плыл. Вернее, то, что осталось от моего «я», медленно дрейфовало в абсолютной, беспросветной пустоте. Не было ни света, ни звука, ни ощущения времени. Лишь чёрная, бархатная тьма, простиравшаяся до бесконечности во всех направлениях. Это было не страшно — это было ничто. Полное отсутствие всего. Резко, без предупреждения, тьма расступилась. Не было вспышки, просто мир сменился. Теперь я парил в невесомом пространстве, но оно уже не было пустым. Я мог чувствовать. Ощутил призрачное давление на кожу, почувствовал вес собственных конечностей — новых, чужих, но уже подчиняющихся моей воле. Я сделал первый вдох, и легкие наполнились прохладным, безвкусным воздухом. Выдох обернулся кошмаром. Из ниоткуда обрушился оглушительный, всепроникающий писк. Он не просто бил по ушам — он ввинчивался прямо в мозг, в кости, в самое нутро. Звук, похожий на помехи сломавшегося телевизора, умноженный на тысячу. Я вскрикнул от неожиданной боли и инстинктивно вжал ладони в уши, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли багровые круги. Казалось, этот адский гул будет длиться вечность, выжигая остатки сознания. И так же внезапно, как и начался, он прекратился. Наступила тишина, звонкая и хрупкая. Я осторожно, будто боясь разбить её, убрал руки от головы. Пространство снова изменилось. Вместо черноты вокруг клубился густой, серебристый туман, мерцающий таинственным внутренним светом. А главное — я стоял. Мои ноги твёрдо опирались на гладкую, идеально ровную поверхность, прозрачную, как стекло, и тёмную, как вода в безлунную ночь. Я посмотрел вниз и увидел отражение. Не своё. Высокий мужчина с уставшими глазами и чертами, которые уже стали мне привычными за последние... сколько там времени? Месяц-полтора? — Извини. — Голос. Он раздался отовсюду сразу, и в нём не было ничего живого. Ни интонации, ни тембра, ни тепла. Это был просто звук, механический и абсолютно безэмоциональный, словно его издавал бездушный механизм. — Я совсем забыл, что вы, люди, не способны слышать меня. С каждым произнесённый словом в нескольких метрах от меня клубящийся туман начал сгущаться. Он вился и переплетался, словно дым, постепенно материализуя человеческую фигуру. Плоти у неё не было — лишь сияющий контур, смутные очертания головы, торса, рук. И на месте лица — лишь размытые черты, не имеющие чёткости. Когда фигура окончательно сформировалась, на этом лике-маске проступила лёгкая, едва уловимая улыбка, нарисованная светом. — Здравствуй, Дима. — Кто ты? — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. Осознав некорректность вопроса, я тут же поправился: — Или вернее будет спросить «что»? Впрочем, догадка, холодная и неумолимая, уже засела в голове, пуская корни. — Все верно, — произнесло существо, и в его безжизненном голосе я уловил слабый отголосок усмешки, словно оно прочитало мои мысли. — У тебя много вопросов, намного важнее этого. — Ты прав, — я сделал шаг вперед, и поверхность под ногами слегка затрепетала, разойдясь кругами, как вода. — То, что я попал в это тело... Но он ответил раньше, чем я успел озвучить вопрос до конца. Казалось, он не просто слушал мои слова — он слышал сам ход моих мыслей, видя их рождение в моей голове. — Инек Райс был отличным воином. — В безжизненном голосе послышалась язвительная нотка, от которой по спине побежали ледяные мурашки. И что самое странное — я не мог понять, почему. От этого сгустка сияющего тумана передо мной не исходило ничего — ни угрозы, ни тепла, ни энергии. Лишь абсолютная, зияющая пустота, словно это была не сущность, а лишь её иллюзия, проекция. — Но воображением он не блещет. Я нахмурился, силясь понять связь. — О чём ты? — мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Воображение? Как оно может помочь в войне? Хочешь сказать, ты сам от него... избавился? Контур фигуры слегка колыхнулся, будто от дуновения ветра или же это был смех? — О, нет. Я стараюсь не вмешиваться в ход истории. Но и потерять Радан я не могу. Инеку Райсу было суждено умереть на поле битвы, — сияющая дымка медленно проплыла ближе. — Я лишь навёл тебя на путь. —Ты... ты немного ошибся, — мой голос сорвался, выдавая отчаяние. — Я ведь ничего из себя не представляю! Да я максимум, что мог при жизни — это кулаками в разные стороны махать в надежде попасть по лицу! И учился я на одни тройки, школу закончил с пятёркой только по трудам! Я просто... Дима. Дима Громов — восемнадцатилетний студент! По всему бескрайнему пространству прокатился раскатистый, безэмоциональный смех. Он не был громким, но отзывался эхом в самой основе моего существа. — А Инек не умел готовить, был ужасным танцором и абсолютно не умел думать ни о чём, кроме войны. Единственное, что он умел хорошо — это сражаться. Имея великое оружие, он так и не смог найти для него применения. — Сияющий контур сделал паузу, и его безликий взгляд казался пронзительным. — Как сказал Анхель: «предпочитаешь хаотично размахивать артефактом, тыкая им во всё движущееся»? Это правда. Его туманная «голова» склонилась. Я машинально последовал за его взглядом и увидел в своих ножнах тот самый «божественный артефакт», что был потерян после сражения с Василиском. Он лежал там, словно никогда и не пропадал. — Один раз ты его уже потерял. Не повторяй ту же ошибку, Дима Громов. — Моё имя он произнёс с лёгким, насмешливым смешком, словно это было чем-то забавным. И в тот же миг пространство вокруг поплыло. Края туманного зала начали расплываться и таять, как акварель под дождём. Сияющая фигура Калюкса стала прозрачной, его улыбка растворилась в нарастающей темноте. Я почувствовал, как ноги подкашиваются. Попытался что-то крикнуть, схватиться за ускользающую реальность, но было поздно. Тьма нахлынула снова, густая и безжалостная, унося меня в пучину беспамятства.

***

Усыпите меня обратно и сотрите память — это всё, о чём я прошу. Это первое, что я думаю, когда сознание начинает медленно возвращаться. Оно плывёт ко мне сквозь густой туман, тяжёлое и разрозненное. Сквозь этот хаос до меня доходит странное ощущение — ритмичные, отрывистые хлопки по щеке. Сначала лёгкие, почти щекотные, затем сильнее. Неприятно и навязчиво, как назойливая муха. Я пытаюсь застонать, отмахнуться, но моё тело — чужое, непослушное бревно. — Довольно... — силюсь пробормотать я, но мой язык — ватный, негнущийся комок во рту, и звук получается сдавленным и хриплым. — Кажется, он приходит в себя, — доносится до меня спокойный, низкий женский голос. Он словно пробивается сквозь толстый слой ваты и воды, едва достигая моего слуха. Я с усилием разлепляю веки. Мир предстаёт расплывчатым пятном, в котором медленно проступают очертания. Два лица, склонившиеся надо мной, постепенно обретают черты. Мериада и Мориарти. Выглядят они измождённо и напряжённо, будто только что откачали утопленника и теперь сомневаются, не зря ли потратили силы. — Что... случилось? — мой голос звучит хрипло и тихо. Я пытаюсь приподняться на локтях, но тут же жалею об этом — голова мгновенно раскалывается на тысячи острых осколков, комната начинает медленно и тошнотворно вращаться. Со стоном я плюхаюсь обратно, хватаясь за виски. Ладони приятно холодят разгорячённую кожу, и я с облегчением снова прикрываю глаза. Воспоминания накатывают лавиной — обрывочные, яркие, невыносимые. Они проносятся калейдоскопом, вызывая вихрь из недоумения, шока, горького негодования и... острого, почти физического отторжения. Как, чёрт возьми, я мог на такое подписаться? О чём я вообще думал? Память услужливо подкидывает ответ — он всплывает сам собой, холодный и безжалостный: о доме. О сестре. О собственной шкуре. Я чувствую, как кто-то осторожно берёт мою руку. Тёплые пальцы Мериады мягко, но настойчиво сжимают мою ладонь. Я снова открываю глаза и встречаю её пристальный, серьёзный взгляд. — Ты пробыл в трансе больше часа, — тихо, почти шёпотом говорит она. — Мы не могли тебя вытащить... — Она бросает быстрый, многозначительный взгляд на Мориарти, и в этом молчаливом обмене читается что-то недосказанное, тревожное. — Пришлось применять... экстренные меры. Экстренные меры? Неужели они называют экстренными мерами банальное избиение человека по лицу? Мориарти молча протягивает мне стакан прохладной воды. Его лицо непривычно серьёзное, в уголках губ залегла беспокойная складка. Я делаю медленный глоток, чувствуя, как вода обжигающе холодна для пересохшего горла. — Что в итоге? — не выдержал Мори, и его голос прозвучал неестественно громко. Он нервно провёл пальцем по воротнику рубашки, будто ему стало душно. — Ты узнал, что от тебя хотел Райс? — Узнал, — сухо ответил я, отводя взгляд в сторону. Рассказывать им, что бывший генерал, чьё тело я теперь занимаю, был по уши влюблён в невыносимого, циничного Анхеля? Да ни за что на свете. — И что же? — не унимался друг, наклоняясь ко мне. Я резко повернул голову и бросил на него такой взгляд, что он мгновенно отпрянул и притих. Секунду я молча смотрел на него, чувствуя, как гнев и бессилие тяжёлым молотом стучат в висках, а потом сдался и тяжело вздохнул, потирая переносицу. Пришлось рассказать. Кратко, сжато, не вдаваясь в подробности о том, как Инек перед смертью мечтал лишь об одном — в последний раз увидеть Анхеля и сказать ему то, что не решался сказать за все пятнадцать лет их службы вместе. — Значит, Инек хотел помочь закончить войну?... — Эльф задумчиво потер подбородок. — Что ж, это сложно, но... Возможно. — Это не всё, — с ехидной ноткой в голосе проворковала вдруг повеселевшая Мериада, оборачиваясь к нам — за время моего рассказа она успела отойти в сторону, чтобы не мешаться. Её глаза сузились до хищных щёлочек, а лицо сейчас больше напоминало мордочку лисы, учуявшей добычу. Я неосознанно напрягся, а пальцы так крепко сжали стакан, что костяшки побелели. — Я была права, Мори, — она вальяжной, почти кошачьей походкой приблизилась обратно, бросила на меня беглый, испепеляющий взгляд и резко перевела его на эльфа. — Инек Райс был по уши влюблён в нашу дорогую ледышку. Я ожидал любой реакции: что он сейчас подскочит от шока и скривится от отвращения, или что засмеётся в истерике, или заплачет от ужаса. Но... Мори лишь нахмурился, губы его плотно сжались в тонкую ниточку, а взгляд опустился на свои зажатые на коленях руки. Глядя на их лица — на понимающую Мериаду и молчаливую горечь Мори, — я с изумлением осознал, что для них в этом не было ничего шокирующего. Они знали. Они понимали, в то время, как я сам — нет. Как генерал мог любить Анхеля? Этого колючего, язвительного, замкнутого бога! А главное — за что? Я тяжело вздохнул, потирая переносицу, будто мог стереть навалившуюся на меня абсурдность. Что ж, зачатков гейства за все восемнадцать лет жизни обнаружено не было… Чего не скажешь о моём новом теле. И что же получается, я теперь гейский гей? Да к тому же мазохист, если решил влюбиться в эту ходячую катастрофу. — Подождите… Вы что, знали?! — вырвалось у меня, и голос прозвучал почти визгливо. — Ну, я-то знала, — протянула ведунья, многозначительно косясь на притихшего друга. — А вот Мориарти мне не верил… — Тот лишь отвёл взгляд в сторону, смущённо покашливая. — Тяжело в это поверить, когда каждый день видишь их ругань, — пробормотал он оправдательно. — Окей, ладно, хорошо… — я прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Отставил стакан в сторону.— Помочь Долору закончить войну — я согласен. Но… признаться Анхелю в симпатии? Серьёзно? — Да, и если ты сделаешь это прямо сейчас, то, скорее всего, он убьёт тебя прежде, чем ты успеешь объясниться, — бормочет Мори, тут же отодвигаясь от меня подальше, словно боясь заразиться моей незавидной участью. — Поэтому тебе стоит для начала поработать над вашими… взаимоотношениями. И… влюбить его в себя. Я уже открыл рот, чтобы выдать очередную порцию возмущения, но меня опередила ведунья: — Ну, а если он тебя не убьёт, то это сделает его бывший бойфренд, Кадавр, — Мериада лишь пожимает плечами, как будто сообщает о прогнозе погоды. — Отлично! Просто чудесно! — я закатил глаза и тут же сплюнул через плечо — не хватало ещё перенять дурные привычки Рапунцель. — И вас вообще ничего не смущает в этой ситуации? — А что нас должно смущать? — искренне не понял Мори. — Наличие гея-генерала в вашей армии, например? — выдавил я. — У нас на планете за такое обычно избивают. Или того хуже. — Пф, — фыркнула ведунья, поправляя накидку на плечах. — У нас нет такого разделения. В нашем мире для нас главное — душа. Влюбился в девушку — хорошо, влюбился в парня — тоже хорошо. Никто и слова не скажет. — Да и браки однополые в наших землях — не такое уж и редкое явление, — добавил Мори. — Так что об этом можешь не переживать. А я переживал. Очень переживал! Выходит, логичнее всего будет оставить «душераздирающее» признание Анхелю на послевоенное время, чтобы сразу после этого смотаться куда подальше и не принять мучительную смерть от его тяжёлой руки. Осталось только понять, когда этот ад закончится. Сколько там уже идёт война? Пятнадцать лет? Твою мать. Терпеть Анхеля еще столько же я не смогу, а потому нужно было срочно что-то думать. И первым делом — найти информацию. Кто, в конце концов, этот Дьявол? Весь мой скудный багаж знаний о нём сводился к тому, что под влиянием Хаоса он захватил власть на Юге, прибрал к рукам Восток, а теперь ещё выяснилось, что в прошлом он был бойфрендом Анхеля и навлёк на него проклятие. Видимо, когда Адам говорил о «предательстве» Анхеля… Боже правый, только не говорите, что он имел в виду именно «это». Но ведь его наверняка можно как-то победить? Не бессмертный же он, в конце концов? Надеюсь, что нет. Хотя, учитывая мою текущую удачу, он окажется древним существом, которого ничем не взять. Итак, подводим неутешительные итоги: если я сейчас признаюсь Анхелю в чувствах покойного Инека, меня прибьёт сам объект воздыханий. Если же Анхель по какой-то невероятной прихоти меня не прикончит, то это с удовольствием сделает его бывший, мистер Дьявол. Что же получается, я в любом случае умру? Голова гудела и раскалывалась после недавнего транса, а теперь ещё и эта безнадёжная головоломка. Я с раздражением провёл рукой по лицу. — Как, скажите на милость, улучшить отношения с законченным придурком, который каждый раз при виде меня закатывает глаза так, будто видит нечто, приползшее из канализации, и всем видом показывает, что одно только моё присутствие где-то в радиусе километра вызывает у него приступ острого отвращения? — выдохнул я, обращаясь больше к самому себе, чем к друзьям. Мориарти тихо хмыкнул, нервно поправляя очки на переносице. — Полагаю, комплименты и коробка шоколадных конфет тут вряд ли помогут. — Спасибо, капитан Очевидность, — огрызнулся я. — А я уже думал подарить ему букет роз и зачитать сонет собственного сочинения у него под балконом. — То есть стишками под одеялом ты всё-таки увлекаешься? — попытался усмехнуться Мори, видимо, стараясь сбить накаляющуюся атмосферу. Но мои нервы были натянуты до предела, и его шутка прозвучала фальшиво и неуместно. Я лишь мрачно уставился на потрескавшуюся поверхность деревянного стола, вглядываясь в причудливые узоры, словно в них был скрыт ответ. Раздражение, горькое и беспомощное, подкатывало к горлу. Мериада, уже успевшая вновь отойти и до этого момента молча стоявшая у высокого книжного шкафа, вдруг резко подняла голову. Её глаза расширились от озарения. Она вскочила так стремительно, что её чёрно-фиолетовые одежды взметнулись вокруг неё волнами. — Придумала! — она громко щёлкнула пальцами, и в воздухе на мгновение вспыхнула маленькая фиолетовая искорка, пахнущая озоном и полынью. — Дочь Анхеля! Я застыл с полуоткрытым ртом, ощущая, как мозг отказывается переваривать новую порцию абсурда. — У Анхеля… есть дочь? — выдавил я наконец. Чего-чего, а того, что этот вечно раздражённый, колючий бог — папочка, я уж точно не ожидал! К тому же за всё время, что я провёл здесь, я ни разу не видел рядом с ним ребёнка. Да и вообще — ни одной игрушки, ни намёка на присутствие маленького существа. Мериада фыркнула, подбоченясь. — Чему ты удивляешься? Забыл, что он в прошлом был тем ещё ловеласом? Странно, что ребёнок всего один! — Я медленно перевёл удивлённый взгляд на Мориарти, и тот смущённо прокашлялся, отводя глаза. — Ты что, не знал? — теперь уже ведунья смотрела на меня с искренним изумлением. — Не знал… — мои пальцы непроизвольно сжимались. — Ровно как и того, что Дьявол — бывший Анхеля. — Я изо всех сил старался произнести это максимально невозмутимо. Ведунья и Мори снова переглянулись. Мериада коротко хмыкнула, раздражённо пожимая плечами, словно я должен был родиться с этим знанием. — Тебе предстоит ещё многое узнать, птенчик, — пропела она, и в её голосе внезапно прозвучала почти материнская нота, которая исчезла так же быстро, как и появилась. Она стремительно подбежала к Мори, хватая его за рукав. — Мори, помнишь о случае пятисотлетней давности?! Эльф смотрел на неё с нарастающей настороженностью, его брови поползли вверх. Он явно не понимал, к чему она клонит. Стоит ли говорить, что если Мори выглядел удивлённым, то я и вовсе мысленно выпал из реальности, чувствуя себя зрителем в театре абсурда, где все знают сюжет, кроме меня. Пятьсот лет? Какая ещё дочь? Какое дело? Моё воображение лихорадочно пыталось нарисовать картину, но получались лишь разрозненные, пугающие образы. — Ты про… Случай с Хаосом? — Мориарти понизил голос до шёпота. Я невольно наклонился вперёд, навострив уши. — Может, вы, наконец, объясните, о чём идёт речь? — попросил я, чувствуя, как тревога снова сжимает мне горло. Они синхронно обернулись на мой голос, снова обменялись красноречивыми взглядами, и на этот раз Мори, тяжело вздохнув, взял слово. — Ты ведь знаешь, что Адама во дворце не очень… любят? — он запнулся, подбирая более мягкую замену для слова «ненавидят». Я задумался. Да, в голове всплывали моменты, когда, проходя мимо стражников или прислуги, я улавливал обрывки разговоров. Шёпот, полный яда. Люди открыто, за спиной, поливали Адама грязью, шепча такие оскорбления, от которых становилось дурно. — Слышал что-то подобное, — признался я, пожимая плечами. — Но никогда не обращал особого внимания. — А зря, — резко парировала Мериада, её глаза сверкнули. — Оскорбления не беспочвенные. — Она скрестила руки на груди, словно ограждаясь от неприятных воспоминаний, затем прикрыла веки и выдержала долгую, тяжёлую паузу. — Пятьсот лет назад в королевской резиденции Хаос взял вверх над сознанием Адама. И он… — её голос дрогнул, — он сравнял свой родной дом с землёй. Все боги, все гости, что в тот день явились на празднество… остались там навеки, обратившись в камень. Дочь Анхеля — маленькая Дафна — была в их числе. Я почувствовал, как всё внутри меня резко похолодело, словно в грудь влили жидкий азот. Рука сама потянулась ко лбу, я снова потёр его, пытаясь выдавить из себя хоть какую-то реакцию, переварить услышанное. Не просто потерять ребёнка. Потерять, зная, что твой брат, твоя же плоть и кровь, пусть и не по своей воле, стал причиной этой гибели. Внезапная ярость Анхеля, его ледяная ненависть к Адаму обрела новый, чудовищный смысл. Это была не политическая распря. Это была личная, выжженная боль, растянувшаяся на пять столетий. — Выходит, у него... никого не осталось? Кроме брата? — голос мой прозвучал приглушённо, и я сам услышал в нём отзвук чужой, но уже проникающей в душу знакомой тоски. Мериада лишь печально кивнула. — К сожалению, — она поджала губы, и на её обычно насмешливом лице на мгновение мелькнула беззащитная горечь. — Боги могущественны, но не совсем бессмертны. Их сила — в памяти, в вере. И даже великое божество с миллионами верующих может постигнуть забвение, если его имя стирается из памяти... Имя Адама было стёрто после того, что он сделал, но Хаос питает его силой, позволяет ему... Существовать дальше. Но те боги, что в тот день обратились в камень, наверняка уже канули в лету. — Она замолчала, словно что-то обдумывала. Спустя время, собравшись с духом, Мериада снова заговорила, её голос приобрёл деловой, но странно обнадёживающий оттенок. — Дима, ты сейчас... не считаешься живым в полном смысле этого слова. Твоя душа не до конца слилась с телом Райса, ты словно застрял в щели между мирами. И это... — она приподняла палец, — может сыграть тебе на руку. Она присела на край дивана рядом со мной, пружины жалобно скрипнули под её весом. Взгляд её стал пристальным, почти гипнотизирующим. — Сегодня — единственный день в году, когда портал в межмирье открывается. Если ты сможешь пройти через него, то... сможешь вытащить оттуда любую душу. Но есть условие. Ты должен успеть схватить её в тот самый миг, когда она перестала существовать в нашем мире. Я почувствовал, как ладони стали ледяными и влажными, а в горле застрял холодный ком. — Перестала существовать... — медленно повторил я, пытаясь осмыслить. — То есть... когда она умерла? — Мысль ударила с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Если я смогу пройти в межмирье и вытащить оттуда дочь Анхеля... Выходит, жизнь ребёнка будет зависеть от меня? От меня, чьи главные достижения за последние восемнадцать лет — успешная сборка табуретки на уроках труда и умение увернуться от летящей в голову шпаргалки?! Холодная волна страха подкатила к горлу. А если что-то пойдёт не так? Если я замешкаюсь, опоздаю, оступлюсь? Счёт будет идти на секунды, а цена ошибки... Боже. Я представил маленькую девочку, одинокую и напуганную в той пустоте, и моё сердце сжалось. — Нет. — шепчу и понимаю, что голос пропал. — Это уже слишком... — Голова снова закружилась, на этот раз от тяжести возможной ответственности. — Я... я не уверен, что смогу... Внезапно на моё плечо легла тёплая ладонь. Мериада смотрела на меня не с насмешкой, а с неожиданной мягкостью. Её улыбка была ободряющей и по-матерински тёплой. — Всё будет хорошо, Дима, не переживай, — её голос звучал убедительно и спокойно. Она слегка сжала моё плечо. — Ты больше не тот медлительный парень с Земли. Смотри. — Она взяла мою руку и перевернула ладонью вверх. — Ты — Инек Райс. И даже если твоё сознание ещё не привыкло к этой мысли, твоё тело помнит всё. Его скорость, его сила, его интуиция... — её взгляд стал пронзительным, — и даже его чувства... Всё это теперь часть тебя. Ты справишься. Не так, как он. Может быть, даже лучше. Я смотрел на свою ладонь — ту самую, что ещё несколько недель назад держала мышку от компьютера, а теперь была рукой воина, покрытой шрамами и знавшей вес меча. Возможно, она была права. Возможно, где-то в глубине этой чужой плоти жила память, которая не даст мне ошибиться. — Думаешь, чувства Инека могли передаться ему? — Мори хмыкнул и отвёл взгляд, его пальцы с нервным щелчком поправили оправу очков. — Хотя, если подумать... это логично. — Ты о чем? — спрашиваю я, не совсем понимая. — А ты не помнишь? — Он удивлённо вскинул брови, будто я должен был читать его мысли. — Уже забыл тот случай с Лирой? — видя моё пустое выражение лица, он продолжил, перечисляя на пальцах: — Или случай с Сином? На худой конец, твоя смешная ревность Анхеля к Гарету? — Я нахмурился, готовый возразить насчёт последнего — это была не ревность, а чистой воды прагматизм! — но Мори, не дав мне вставить слово, продолжил, и его голос приобрёл непривычную серьёзность: — Дима, все эти случаи, когда ты действовал по «наитию», против своего собственного страха. Думаешь, откуда это бралось? И тут до меня дошло. Вспомнились те самые моменты: леденящий душу ужас, сменяемый внезапной, железной решимостью. Мои ноги, несущие меня вперёд, когда всё существо кричало «беги!». Мои руки, хватающие за руки тех, кто был в беде, хотя внутренний голос твердил «не лезь, это опасно!». Конечно! Тот парень с Земли, Дима Громов, никогда в жизни не бросился бы спасать незнакомца с изуродованным лицом — он бы отшатнулся и постарался поскорее забыть это, как страшный сон. Но не Инек Райс. Генерал, чьим кредо, чьей сутью было защищать и спасать, даже ценой собственной жизни. Значит... несмотря на то, что личности Инека больше нет, какая-то часть его души, его инстинкты, его «хребет» остались со мной? Они вплелись в мою собственную, дрожащую от страха душу, подпирая её в самые критические моменты. Но это навязанное бесстрашие... Оно было чужим. Оно было не моим. И мне оно было... не нужно. Я поднял взгляд на Мериаду, чувствуя, как тугой ком тревоги и надежды сжимается где-то глубоко внутри, под рёбрами. — Мериада, — начал я, — можешь ответить мне лишь на один вопрос? —Что ты хочешь узнать? — Она внимательно посмотрела на меня, её глаза сузились. Я сглотнул, собираясь с духом, и выдохнул самый главный, самый больной вопрос: — В конечном итоге... — я помялся, но заставил себя договорить. — Я вернусь домой? Она смотрела на меня. Долго. Пристально. Словно заглядывала в самую глубь моей души, взвешивая каждую мысль, каждую тайную дрожь. Краем глаза я заметил, как Мори хмурится, его лицо вытянулось от явного разочарования. Словно он надеялся на другую реакцию. Словно после моего «озарения» он ожидал, что во мне что-то перещёлкнется, что я приму эту роль, эти чужие чувства, эту чужую судьбу. Но я не собирался меняться. Ведунья вновь берёт мои руки в свои. Её белые глаза кажутся мне совсем бездонными. Наконец, она опускает взгляд. Я молча жду приговора, чувствуя, как каждый мускул напряжён до дрожи. Проходит ещё несколько мучительных минут, прежде чем она отстраняется. Длинные, тонкие пальцы в причудливых кольцах поднимаются к её виску. Она выглядит измождённой, словно только что провела изнурительный ритуал, выжавшая себя до последней капли. Когда она наконец заговаривает, её голос тих и печален, как шелест осенних листьев: — Твоё желание исполнится. — Она делает короткую паузу, и её взгляд, полный такой глубокой, всепонимающей грусти, пронзает меня насквозь. От него сжимается сердце. — Ты вернёшься домой. Я чувствую, как накатывает облегчение. Почти физически ощущаю, как тяжёлый камень спадает с души. Я вернусь. Это было главное. Единственное, что имело значение. Осталось лишь понять, как... — Но, Дима, тебе не кажется, что это слишком жестоко? — Голос Мори звучит приглушённо, неуверенно. Я оборачиваюсь. Он сидит, сгорбившись, лицо хмурое и невероятно серьёзное. Очки съехали на кончик носа, но он, кажется, даже не замечает этого, уставившись на меня из-под нахмуренных бровей. Его взгляд тяжёл и полон немого укора. — О чём ты? — не понимаю. — Один раз ты его уже потерял. Не повторяй ту же ошибку, Дима Громов. Тихий, безжизненный голос, будто эхо из глубин космоса, отзывается в моей голове. Он вызывает лавину новых воспоминаний, которые встраиваются в моё сознание с болезненной чёткостью. Обрывки разговоров, вспышки света, ощущение пустоты... Кажется, мне снился Калюкс. Или это был не сон? Инстинктивно, ещё не до конца отдавая себе отчёт в действиях, я протягиваю руку к ножнам у пояса. Пальцы скользят по прохладной, потёртой коже, и... Да! К своему полному шоку, я нащупываю там знакомую рукоять. Твёрдую, идеально ложащуюся в ладонь. Астерот. — Ты нашёл его? — Мори, наблюдавший за мной, удивлённо приподнимает брови. Его взгляд переходит с моего лица на артефакт и обратно. Я медленно киваю, всё ещё не в силах найти слов. —Я... Да, — наконец выдавливаю, чувствуя, как комок волнения застревает в горле. Убираю Астерот обратно в ножны, и на этот раз мои пальцы тщательно проверяют застёжку, защёлкивая её с тихим, но уверенным щелчком. Чтобы уж наверняка. Чтобы больше не потерять. Значит, это мне не приснилось.

***

Со слов Мериады выходило, что для путешествия в межмирье нужен был особый артефакт — меч, способный рассекать саму ткань мироздания. И этот меч находился у Долора. Придётся просить его о помощи, но вероятнее всего, он пошлёт меня на все четыре стороны света. Вернее, он не пошлёт — просто проигнорирует, как игнорируют назойливую муху. Но выбора, по сути, не было. Никто — ни Мори, ни сама Мериада — не слышал о других способах проникнуть в межмирье. Скорее всего, их и не существовало в принципе. А значит, если душа Дафны после окаменения её тела действительно застряла в том небытии… Мне придётся стать её проводником обратно. Вытащить её. Во что бы то ни стало. Когда я вышел из душного подвала Мори, на дворе стояла глубокая ночь. Но дворец не спал. Из главного зала лилась упрямая, весёлая музыка, а со стороны сада доносился взрывной, беззаботный смех. Мори обмолвился, что праздник продлится всю ночь и весь следующий день до самого заката — вот и весь мой лимит. Несколько часов. Время, за которое я должен был умудриться выпросить меч у самого неприступного существа в этом мире, найти координаты райского острова, шагнуть в неизвестность, найти там потерянную душу ребёнка и благополучно вернуться обратно. Желательно — живым. В идеале — не одному. Меня буквально трясло. Знакомое, противное чувство, как перед самыми важными экзаменами в жизни — когда подкашиваются ноги, а во рту пересыхает. Только тогда на кону было моё будущее, моё поступление. Теперь же на моих плечах лежала жизнь. Жизнь маленькой девочки, которую я никогда не видел. Ребёнка, твою мать! Я сжал кулаки, чувствуя, как подступает паника, и заставил себя сделать глубокий вдох. Отступать было нельзя. Слова ведуньи, словно назойливые насекомые, жужжали в моей голове, вытесняя все другие мысли. «Межмирье... душа ребёнка... меч Долора...». Внутри всё сжималось в ледяной ком, парализованное странной смесью нетерпения и животного страха. Одна часть меня отчаянно рвалась вперёд, крича, что нужно действовать немедленно, пока не поздно. Другая, более громкая и трусливая, умоляла просто запереться в своей комнате, заткнуть уши и просидеть там до самого конца праздника. А потом выйти и с фальшивым сожалением развести руками: «Чёрт, я не успел. Простите. Может, в следующий раз... кто-нибудь другой...» Я замер посреди пустынного коридора, будто вкопанный. С громким, сдавленным стоном я провёл ладонями по лицу, смазывая по коже остатки вменяемости, и прошипел несколько неразборчивых, отчаянных матерных слов, обращённых в никуда. Затем прислонился лбом к прохладной стене. Шероховатая поверхность приятно холодила разгорячённую кожу. Я пару раз с силой, почти с наслаждением, ударился об неё лбом, надеясь, что физическая боль заглушит панику, сжимающую горло. Но легче не становилось. Напротив, неприятное, давящее чувство в груди лишь нарастало, затягиваясь в тугой, болезненный узел где-то под ложечкой. Но отступать было некуда. Смыться в свою комнату и сделать вид, что ничего не происходит, было бы подло. По отношению к Анхелю. По отношению к той девочке. Да и по отношению к самому себе. Собрав волю в кулак, я глубоко, с присвистом вдохнул и... просто пошёл. Быстро, почти бежал по коридору, не давая себе ни секунды на раздумья, на то, чтобы передумать. Я нёсся в сторону кабинета Долора, и в голове крутилась лишь одна абсурдная, шизофреническая молитва: я одновременно отчаянно молил всех известных и неизвестных богов, чтобы его там не было, и в то же время истово надеялся, что он будет на месте. Потому что если его не будет, это будет лишь отсрочкой неминуемого, а моя решимость могла испариться, как утренний туман. Распахнув тяжёлые двери я ворвался внутрь. Две пары глаз мгновенно устремились на меня. Я замер на пороге, сбитый с толку чужим присутствием. Адам стоял у стола, его поза, как всегда, выдавала отстранённость, но глубокая морщина на лбу между сведёнными бровями ясно говорила: если он и не был в ярости, то раздражение в нём кипело ключом. — Что случилось? — Голос Долора был ровным и невозмутимым, как поверхность горного озера. Он неспешным движением отошёл от Адама и снова занял своё место за массивным столом, скрестив пальцы между собой. — Надо поговорить, — выпалил я, мой взгляд скользнул на Адама. Внутри всё сжалось. Посвящать его или нет? Мериада говорила, что Адам переживал ту потерю не меньше Анхеля. Но что, если у меня ничего не выйдет? Имею ли я право давать ему призрачную надежду, что его ошибку можно исправить? — Наедине, — резко добавил я и тут же осекся, осознав, как грубо это прозвучало. — Если ты позволишь. Долор уставился на меня своим пронзительным взглядом, изучая моё, вероятно, искажённое тревогой, лицо, словно пытался прочесть на нём степень серьёзности ситуации. Затем он медленно перевёл взгляд на Адама. Тот был явно недоволен таким внезапным прерыванием и моей наглой просьбой, но молчал, сохраняя покорность, ожидая решения Закона. — Выйди, Адам, — прозвучал короткий, не терпящий возражений приказ. В глазах Астерона на мгновение мелькнуло чистое, немое замешательство, но тут же сменилось привычной, ледяной смиренностью. —Вернёмся к этой теме позже, — добавил Долор, уже глядя на пустой стол перед собой. Адам медленно перевёл на меня задумчивый, тяжёлый взгляд. — Не думаю, — тихо, но отчётливо произнёс он и, развернувшись, вышел из кабинета, оставив за собой лёгкий шлейф недовольства, на который Долор ответил лишь коротким, едва заметным сужением глаз. Как только дверь с глухим стуком захлопнулась, мужчина тяжело вздохнул. Он откинулся на спинку стула, сделанного из тёмного дерева и стали, и потёр пальцами висок. — Я надеюсь, это действительно что-то серьёзное, Райс, — его голос прозвучал раздражённо. — Да, — твёрдо ответил я, делая несколько шагов вперёд, к столу. — Думаю, для тебя не секрет события пятисотлетней давности. — Он поднял на меня вопрошающий взгляд, и я уточнил: — Разрушенный королевский дворец на Райских Островах. — В его глазах вспыхнуло понимание, холодное и безрадостное. Он медленно кивнул, давая мне разрешение продолжать. — И наверняка ты знаешь, что в том… инциденте Анхель потерял свою дочь. — Я старался подбирать слова с величайшей осторожностью, избегая любых намёков на Хаос и вину Адама. Казалось, одно неверное слово, один неверный шаг — и на меня обрушится не кара небесная, но нечто куда более ощутимое и приземлённое. Возможно, даже плети, если, конечно, в их арсенале наказаний существовали столь архаичные методы. — Инек. — Аура, исходящая от него, сгустилась до такой степени, что стало физически тяжело дышать. — Учитывая сегодняшний день, я могу предположить, о чём ты хочешь попросить. Но не думаешь же ты, что я соглашусь на подобную... авантюру? — Его голос был низким, обволакивающим, словно лёд, обжигающий кожу. Каждое слово било по нервам, и в сочетании с давящей аурой становилось по-настоящему страшно. Это был не гнев, а нечто более холодное и неумолимое — абсолютное отрицание. — Ты даже не позволил мне договорить! — вырвалось у меня, прежде чем он успел закрыть тему окончательно. Я видел, как его пальцы сомкнулись на ручке стула, и понимал, что секунды на исходе. — Я говорил с ведуньей. Она сказала, что я могу попытаться попасть в межмирье и вытащить оттуда хотя бы её. — Это невозможно, — отрезал он, и в его глазах не было ни капли сомнения. — Ты ничего этим не добьёшься. Только пострадаешь. — Но ведунья сказала... — Долор посмотрел на меня так, что все возражения застряли в горле. Его взгляд был подобен удару хлыста — резкому, безжалостному, не оставляющему места для дискуссий. Я беспомощно поджал губы, в отчаянии перебирая в голове возможные аргументы. Что можно сказать, чтобы его уговорить? Казалось, любое слово, слетевшее с моих губ, лишь сильнее распалит его раздражение. В ушах стоял оглушительный гул. Чувствуя себя полнейшим ничтожеством, я развернулся и зашагал к двери. В глубине души я почти радовался этому отказу. Я попытался — и не получилось. Что ж, значит, так тому и быть. Ни один разумный правитель не отправит одного из трёх своих генералов на верную гибель, верно? И я не могу пойти против воли самого Закона... Или могу? Моя рука уже легла на холодную латунную ручку, когда до меня донесся едва слышный, но такой выразительный звук. Долор тяжело, с надрывом вздохнул. И в этом вздохе было не только привычное раздражение. В нём слышалась усталость, тяжёлая, как свинец, и что-то ещё... что-то, чего я раньше за ним не замечал. Что-то, похожее на боль. Я замер, а затем медленно обернулся. Последняя попытка. Если не выйдет — что ж, значит, судьба. — Долор, Анхель ведь не единственный, кто страдает. — Я произнёс это тихо, уже не пытаясь давить или убеждать. В моём голосе не было ни вызова, ни мольбы — лишь усталая констатация горького факта. Я боялся давить на это, но, казалось, другого выбора у меня не было. — Если... если у меня получится, облегчение испытает не только он. — Я сделал паузу, глотая воздух, и закончил, глядя ему прямо в глаза. — Но и Адам. Воцарилась тишина, густая и звенящая. Долор не ответил сразу, только отвёл взгляд в окно. — А если не получится? — его голос прозвучал негромко, но в нём не было прежней ледяной уверенности. Слышалась лишь тяжёлая, мучительная задумчивость, растерянность властителя, зажатого в тиски между долгом и... чем-то иным. Нерешительность того, кто не знает, какое решение будет верным. И я не смог ему ответить. Что я мог сказать? Пустые обещания? Ложные надежды? Я сам не знал, что из этой безумной затеи выйдет. Горький ком подкатил к горлу. Я молча развернулся и вышел, притворив за собой тяжёлую дверь с глухим стуком. В пустом коридоре я прислонился лбом к стене, чувствуя, как дрожат мои руки. У меня не осталось ни доводов, ни сил. Я бросил в него самое тяжёлое оружие, что у меня было — не свою боль, а его собственную. Жестоко? Да. Убьют ли меня за подобную выходку? Возможно. За то время, что я провёл в этом теле, я научился прислушиваться к тихому голосу интуиции, доносившемуся из глубин чужой памяти. И я научился ему доверять. Если мои догадки об этих двоих верны, если в его холодном сердце ещё осталась трещина, через которую пробивается что-то, кроме долга... Тогда Долор согласится. Но если нет...

***

Я ворочался в кровати уже несколько часов не в силах уснуть. Внутри бушевала гражданская война. Одна часть меня — та, что пропитана чужими воспоминаниями, долгом и этой проклятой, благородной яростью Инека — рвалась в бой. Она горела желанием помочь, исправить, спасти. Это было физическое ощущение, будто в груди раздували кузнечные мехи. Но я сам, Дима... Я ведь сделал всё, что мог, разве нет? Я пришёл, я умолял, я бросил ему в лицо его же боль. Разве я не заслужил право снять с себя эту ношу? Переложить ответственность на того, кто сильнее, мудрее, кто и должен её нести? В конце концов, без его меча я всё равно бессилен. Эта мысль была таким слабым, таким жалким утешением, но я цеплялся за неё, как утопающий за соломинку. Но ты бы мог украсть артефакт. Мысль возникла внезапно, ядовитая и соблазнительная. Да. Мог. Возможно, Долор бы даже не заметил пропажи — у него ведь полно и других магических безделушек. Чёрт возьми, о чём я вообще думаю? Украсть у того, кто может раздавить тебя одним лишь взглядом? Это не просто глупо. Это самоубийство. Полный, беспросветный бред. Отчаяние, чёрное и вязкое, уже начало затягивать меня в свою трясину, когда дверь в мою комнату бесшумно отворилась. Я моментально подскочил на кровати, сердце выпрыгнуло из груди и заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. В проёме, сливаясь с густой тьмой коридора, стоял высокий и прямой силуэт. Я инстинктивно потянулся к выключателю у изголовья, пальцы наткнулись на холодный материал. — Не надо, — его голос прозвучал тише шёпота, но с той же неоспоримой властностью, что и всегда. В нём не было угрозы. Была просьба. Моя рука замерла, парализованная. Я сидел, вглядываясь в темноту, не в силах разглядеть его лица, но чувствуя, как его тяжёлый, леденящий взгляд пронзает мрак и пригвождает меня к месту. Он сделал несколько бесшумных шагов вперёд, словно не человек, а сама тень отделилась от стены. Лунный свет, пробивавшийся сквозь узкую щель меж штор, на мгновение выхватил из мрака детали: длинные, аристократические пальцы и паутину древних, бледных шрамов на тыльной стороне ладони. С глухим, мягким, но невероятно весомым стуком он положил что-то тяжёлое и продолговатое на мой стол. Когда глаза немного привыкли к темноте, я разглядел это. Меч. Он лежал там, на грубом дереве, и даже в полумраке было видно, что это не просто оружие. Это была веха. Разделитель «до» и «после». И Долор, уже отступая обратно в тень, своим появлением и этим даром — или проклятием — дал мне понять, что выбор, вопреки всем моим надеждам, снова лежал на мне. В потертых, испещренных рунами ножнах. Долор стоял, не двигаясь, его дыхание было настолько ровным и тихим, что казалось, он и не дышал вовсе. Я чувствовал, как воздух в комнате сгустился, наполнился статикой предгрозья. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — произнес он наконец. Его слова не были вопросом. Это была констатация. В них не было одобрения. Не было веры. Лишь тяжелая, как каменная глыба, надежда, за которую он цеплялся, предавая собственные принципы. Он не стал ждать моего ответа, моего клятвенного заверения или благодарности. Развернулся и растворился в темноте коридора так же бесшумно, как и появился. Дверь снова закрылась беззвучно. Медленно, почти боясь, я протянул руку и коснулся ножен. От них исходил легкий холод. Больше лежать и бездействовать я не мог.

***

Я влетел в библиотеку, едва переводя дух. Несмотря на большое пространство воздух здесь был неподвижным и спёртым, пах пылью и старой бумагой. Полная, гробовая тишина. Ни единой живой души, лишь бесконечные ряды стеллажей, уходящие в темноту. Я зажёг лампу с помощью простенького заклинания — как здесь включается свет я не знал и в помине — и вместе с ней направился блуждать по бесконечным рядам. Райские Острова. Мне нужно было о них всё. Я сглотнул и закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Мысленно протянул тот самый невидимый «провод», которому научил меня Мори. «Мори! Срочно! Где книги об Острове Богов?» — мысленно крикнул я в натянувшуюся тишину в своей голове. Сначала — ничего. Потом послышался сонный, недовольный мысленный шёпот: «Что?..» Он явно спал. Тишина снова поглотила связь. Я уже собрался повторить вопрос, вложив в него всю свою панику, когда он вновь подал голос: «Кажется... второй этаж... в самом конце коридора...». Пауза, и затем гораздо более собранно: «Ты смог уговорить Долора?» «Да», — коротко бросил я и, не дожидаясь новых вопросов, рванул вглубь библиотеки. Мои шаги гулко отдавались в тишине. Я взлетел по широкой лестнице, не касаясь перил. «В книгах указаны координаты?» «Конечно,» — мысленный голос Мори стал чётче, он явно полностью проснулся. «Райские Острова не были скрыты от мира. Просто попасть туда было... сложно. Они парили слишком высоко для любых летательных аппаратов, так что дорога была открыта лишь для телепортов и тех, у кого были крылья.» «Телепорт? У тебя он есть?» — я уже нырнул в указанный коридор, мои пальцы скользили по корешкам фолиантов, выискивая нужные названия. С ужасом осознал, что полки буквально ломятся от книг, свитков и атласов, так или иначе связанных с Островами. Десятки, если не сотни. «Да. Зайди, когда соберёшься отправляться, я одолжу свой». Он снова замолчал, и я подумал, что разговор окончен. Я уже набрал в охапку с полдюжины самых внушительных томов с многообещающими названиями, когда его голос прозвучал снова, на этот раз с оттенком тревоги: «Инек, информации о Райских Островах — океан.» — Чёрт возьми, я уже заметил! — «И далеко не везде она верная. Координаты... они разнятся от книги к книге. Было бы надёжнее узнать их у... проверенного источника.» Я мысленно хмыкнул, почувствовав, как непроизвольно сжимаются челюсти. «Намекаешь на Анхеля? Я не хочу его в это впутывать и давать ложную надежду. Я всё сделаю сам». «Хорошо», — он сдался, но его следующий мысленный шёпот прозвучал ледяным предупреждением: «Но, Дима, помни: времени у тебя очень мало. В полночь сегодняшнего дня мост между мирами закроется. Если ты не успеешь вернуться до того, как он исчезнет... ты останешься там навсегда.» Я лишь сжал книги сильнее и коротко мысленно выдавил: «Понял.» Связь оборвалась. Я отнёс свою добычу к столу, груда книг с глухим стуком легла на дерево. Лампу установил рядом. Оставалось только одно — погрузиться в чтение.

***

Мори не соврал. Информации было, действительно, океан. Я перелопатил горы фолиантов, пока мои глаза не слипались от усталости и чернильных букв, но я не мог остановиться. Времени было мало — казалось, целый день, но за более чем пятнадцать прочитанных книг я увидел шесть различных координат. И неизвестно, какие из них будут верными. Когда за окном библиотеки уже светило солнце, я сжимал в ладонях амулет-компас — сложнейший механизм из бледного металла, испещрённый двенадцатью тончайшими стрелками и вращающимися ободами, усыпанными крошечными, почти нечитаемыми цифрами. Координаты, что я с трудом выцарапал на клочке пергамента после ночи, проведённой за кросс-проверкой источников, казались откровенным безумием из множества цифр. Но иного выхода не было. Первая попытка. Я с силой провернул холодные металлические ободы, вводя первую последовательность цифр. Мир сжался в ослепительный туннель, закружился, и меня вышвырнуло с такой силой, что я рухнул на колени. Ледяной ветер, острый как бритва, впился в лицо тысячами игл. Я был на вершине голой, заснеженной горы, на краю пропасти. Снежная крупа слепила глаза, разрежённый воздух обжигал лёгкие. Пальцы в тонких перчатках начали неметь почти мгновенно. С трудом, дрожа всем телом от холода и шока, попытался ввести новые координаты, но очередной ледяной порыв ветра, словно живой и злобный, вырвал хрупкий механизм из моих ослабевших пальцев. Телепорт с лёгким щелчком исчез в белой пелене снега. — Чёртов Остров. Чёртовы писатели. Чёртов Анхель! — С проклятиями, которые унеслись ветром, я начал лихорадочно рыскать руками по сугробу. Колючий холод мгновенно просочился сквозь ткань, и я почувствовал, как моё тело наливается свинцовой тяжестью, а мышцы деревенеют. Неважно, откуда была моя душа — с уютной Земли или с сурового Радана, — в этот момент стало ясно одно: ни та, ни другая версия меня не была приспособлена к такому адскому холоду. Он парализовал, высасывал волю и силы с каждой секундой. Отчаяние начало подступать ледяными тисками к горлу, когда мои почти потерявшие чувствительность пальцы наконец наткнулись на знакомую ребристую поверхность. Схватив амулет, я едва не уронил его снова — руки не слушались. Стиснув зубы, я с нечеловеческим усилием, по миллиметру, стал поворачивать ледяные ободы, вводя заранее заученные наизусть обратные координаты. Каждый щелчок давался как пытка, а мир вокруг медленно, но верно погружался в безразличную белую мглу. Телепортация обратно отняла последние силы; я рухнул на холодный пол в библиотеке, сбивая с одежды хлопья тающего снега. — Твою мать... — прохрипел я, поднимаясь на ноги после недолгого перерыва и морально готовясь снова нырнуть в неизвестность. Вторая попытка. Новые цифры. На этот раз — ударная волна влажного, густого, пахнущего гнилью и цветением воздуха. Я стоял по пояс в колючем папоротнике, в кромешной, давящей тьме густого леса. И прежде чем я успел сообразить что-либо, из чащи на меня выбежала тень. Что-то большое, мохнатое, с парой горящих жёлтым светом глаз. Я инстинктивно рванул артефакт из ножен, угрожающе наставив палку на существо, напоминающее помесь волка и медведя с огромными, торчащими из нижней челюсти бивнями. Заметив оружие в моих руках, зверь замедлился и, угрожающе опустив голову, оскалился, издавая низкое рычание, но словно боялся подойти ближе. Не теряя ни секунды, я второй рукой ввёл в телепорт новые координаты. Третья попытка. Абсолютная, физически осязаемая темнота. Я скользнул пальцами по шершавой, мокрой каменистой поверхности и понял — пещеры. Где-то вдалеке монотонно капала вода, но в целом — гробовая, давящая тишина. Амулет в руках не было видно вообще, хоть глаза выколи. Матерясь и мысленно проклиная всех писателей, что додумались вписать левые координаты в свои книги, я с седьмой попытки на ощупь ввёл следующие цифры. Прежде чем нажать на центральный штифт, я прикрыл глаза и глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я готовился к худшему и в то же время отчаянно верил, что эта, четвёртая попытка, наконец, окажется удачной. Палец дрогнул и нажал. Я зажмурился, ожидая нового удара стихии или зубов хищника. Абсолютная тишина. Ни шелеста, ни ветра, ни отдалённого пения птиц. Воздух был мёртвым и неподвижным, лишённым не только запахов, но и самой жизни. Мир будто замер в предсмертном вздохе. Я медленно открыл глаза. И застыл. Передо мной, уходя в серое, безликое небо, вздымались руины. Не просто разрушенные стены, а остов некогда величественного дворца. Его разбитые арки и обвалившиеся башни напоминали рёбра гигантского доисторического зверя, павшего века назад. Прямо перед ним раскинулся сад — или то, что от него осталось. Всё было покрыто сплошным, однородным слоем серого камня. Деревья стояли чёрные, обугленные, с безжизненно застывшими ветвями, без единого листа. Цветы превратились в ломкие, почерневшие прутики, торчащие из окаменевшей земли. Не было ни плюща, цепляющегося за руины, ни мха, ни сорняков. Ничего. Словно это место не просто забросили, а выжгли дотла, уничтожив саму возможность жизни. Энергия была высосана отсюда подчистую. Я сжал амулет в ладони так, что он впился в кожу. Большой палец лёг на кнопку активации, готовый в любую секунду отправить меня отсюда в следующую точку. Сделав шаг вперёд, я ощутил, как хрустит под ногой не снег, а мелкая каменная крошка. А потом я увидел их. Статуи. Десятки. Сотни. Они стояли повсюду — на дорожках, между мёртвых деревьев, на обломках колоннад. У многих за спинами были величественные крылья, застывшие в момент, когда их владельцы пытались взлететь и бежать. Другие замерли с гримасами ужаса на лицах, их каменные глаза были расширены, глядя на что-то невидимое мне. Кто-то, не успев понять, что происходит, навсегда окаменел, прогуливаясь под руку с кем-то, чья каменная ладонь навсегда срослась с их рукой. Но самое ужасное — многие изваяния были разрушены. Отколотые крылья, отбитые руки, треснувшие лица. И ни одна щель, ни один обломок не был тронут временем. Ни пыли, ни эрозии. Просто… мёртвый камень, лежащий на мёртвой земле. Зарастать было нечему, ибо сама смерть здесь умерла. Осознание нахлынуло внезапно и с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я был не среди статуй. Я был среди трупов. Мои глаза остановились на фигуре божества с отколотой половиной головы; от зияющей раны по всему телу расходилась паутина трещин. И тут в сознании всплыли прочитанные за ночь кошмарные теории. Богов не так-то просто убить. Что, если они не погибли? Что, если их сознание, их души запечатаны внутри этих каменных гробов? Они всё чувствуют? Они видят, как их тела медленно разрушаются, ощущают, как по ним ползут эти ледяные трещины? Вечность в осознанном кошмаре, в немом крике, в молитве о конце, который не наступает никогда. Писатели в тех книгах соревновались в жестокости: самые оптимистичные утверждали, что боги лишь изредка пробуждаются, чтобы в безмолвном ужасе осознать свою участь, прежде чем снова провалиться в сон. Самые же циничные настаивали — они в сознании каждую секунду. Они молят о смерти, которая не приходит. Вечность беспрерывного страдания. И тут я подумал об Адаме и Анхеле. Они наверняка читали то же самое. Каково это — знать, что твоя дочь, твоя племянница, возможно, обречена на такие муки? И каково это — Адаму — осознавать, что он, пусть и не по своей воле, стал палачом для своей семьи? Мысль о том, что маленькая Дафна все эти столетия могла быть заточена в каменной темнице собственного тела, висеть в пустоте между жизнью и смертью, взывая о помощи, которую никто не слышал, — заставила моё сердце бешено заколотиться. Я почти побежал, влетая внутрь дворца, и на мгновение замер, поражённый. Разруха была и здесь, но даже сквозь слой камня и трещин сквозило былое, ослепительное великолепие. Если дворец Долора был воплощением строгой, неумолимой мощи из мрамора и стекла, то это место было гимном солнцу и роскоши. Стены, колонны, даже потолочные балки — всё было щедро инкрустировано золотом, которое тускло мерцало в скудном свете, пробивавшемся сквозь разбитые витражи. Резные арки, фрески с позолотой, осыпавшиеся, но всё ещё прекрасные, — каждый уголок кричал о былом богатстве и силе. Блуждая по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам, я наткнулся на огромный, в потолок, семейный портрет в золочёной раме. На резном троне, похожем на произведение искусства, сидела величественная женщина с тёплой, но печальной улыбкой, а на её коленях примостилась маленькая девочка с белоснежными кудрями — кажется, та самая Дафна. Рядом, положив руку на спинку трона, стоял высокий светловолосый мужчина с невероятно добрыми и мягкими глазами. Чуть поодаль, с привычной ему лёгкой отстранённостью, застыл Адам. И у самого края, бережно держа ту самую малышку за ручку, стоял Анхель. Он был в королевских белоснежных одеждах, расшитых серебряной нитью, и этот наряд удивительным образом сочетался с его строгим, прекрасным лицом. Таким я его никогда не видел — без тени усталости, гнева или цинизма. Казалось, я облазил полдворца, каждый угол, каждую потемневшую от времени галерею, каждый зал, полный окаменевших теней былого веселья. И вот, наконец, в глубокой нише у высоких, когда-то великолепных арочных дверей огромного бального зала, я увидел её. Не саму девочку, а её каменное подобие, застывшее навеки. Выдох, который я держал в груди всё это время, вырвался наружу — жаркий, сбивчивый, полный невыразимого облегчения. — Слава богам, — вырвалось у меня сдавленным шёпотом, когда я приблизился к ней. Я медленно, с почти суеверным трепетом, протянул руку и кончиками пальцев коснулся щеки статуи. Камень был ледяным и невероятно гладким. Ни единой трещинки, способной исказить эти черты. Ни малейшего скола, нарушающего хрупкое совершенство. Вся её фигура была воплощением мгновенного ужаса: маленькое личико искажено гримасой страха, широко распахнутые глаза смотрели в сторону закрытых дверей. В одной руке, прижатой к груди, она сжимала небольшой, тонкой работы медальон. Что-то в глубине моей груди болезненно сжалось — знакомое, горькое чувство, словно отголосок чужой, но глубокой печали. — Ничего, солнышко, — тихо прошептал я, и мой голос прозвучал неприлично громко в абсолютной, гробовой тишине зала. — Скоро я верну тебя к папе. С этими словами я отступил на середину зала, под самый купол, где в потолке зияла огромная дыра, открывавшая вид на мёртвое, серое небо. Рука сама, повинуясь древней мысленной команде, легла на рукоять меча Долора. Сталь с тихим, шипящим шелестом вышла из ножен. Моё тело двигалось на автомате, точно зная, что нужно делать. Я занёс клинок и одним резким, выверенным движением рассёк пространство перед собой. Воздух затрещал, заплавал, и в разрыве реальности хлынул ослепительный бело-золотой свет. Он ударил в глаза с такой силой, что я инстинктивно зажмурился и отвернулся. А когда зрение постепенно вернулось, дворец... преобразился. Давящую тишину сменила волна струнной музыки — торжественной, мелодичной и пронзительно печальной. Всё вокруг заливал тёплый свет тысяч свечей, пляшущих в хрустальных люстрах. Воздух гудел от гула десятков приглушённых разговоров, взрывов изысканного смеха, шелеста дорогих шелков. Вокруг меня, в замысловатом белом танце, плавно кружились пары. Мужчины в камзолах, расшитых причудливыми золотыми узорами, дамы в пышных, переливающихся платьях, ослепляющие блеском бриллиантов в причёсках и на шеях. Я резко обернулся к нише. Она была пуста. Девочки не было. Сердце провалилось куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Куда она делась? Паника, острая и колючая, как осколки стекла, подкатила к горлу, сжимая его. Я заставил себя сделать глубокий, прерывистый вдох, пытаясь заглушить нарастающую волну ужаса. Нет. Это было не просто исчезновение. Так и должно было быть. Мой взгляд метнулся по залу, скользнул по кружащимся парам и остановился на широком балконе, опоясывавшем второй ярус. Там, в стороне от общего веселья, за длинным столом, уставленным яствами, сидела семья Анхеля. Я узнал их — те самые лица, что смотрели на меня с портрета в коридоре. Не думая, не размышляя, я ринулся к ближайшей лестнице, пытаясь пробраться сквозь толпу. Я инстинктивно старался обойти танцующие пары, но моё плечо столкнулось с чьим-то камзолом, и я ощутил плотный, реальный удар. Эти люди не были призраками. Их тела были плотными, тёплыми, живыми. А я был тенью. Незваным гостем, застрявшим между слоями времени. Моё дыхание не смешивалось с их дыханием, мой голос не достигал их ушей. Я был призраком в их сияющем настоящем, потому что их «сейчас» для меня было давно истлевшим прошлым. Их мир — шумный, яркий и полный жизни — на самом деле был мёртв. Он умер пятьсот лет назад. А я, занесённый сюда странной магией, был единственным, кто по-настоящему дышал здесь. Единственным живым среди вечного пира призраков. — Анхель! — позвал я, и мой голос прозвучал глухо, словно утопающий в воде. Я пробился на балкон и, едва переводя дух, подошёл почти вплотную к ним. Он не отреагировал. Ни единым мускулом на лице, ни намёком на то, что он меня услышал. Он был полностью поглощён оживлённой беседой со своей матерью. Его поза была расслабленной, жесты — плавными и уверенными. И тогда я смог разглядеть его. Да, это был он — те же черты, тот же разрез глаз. Но в них не было и тени той саркастической горечи, к которой я привык. Его осанка была прямой, но без привычной напряжённости. Светлые волосы, обычно собранные в простой, практичный хвост, теперь были уложены с изяществом: основная масса стянута у затылка изящной золотой заколкой в виде стилизованного солнца, но отдельные пряди, прямые и мягкие, были искусно отпущены и спадали на плечи и спину, переливаясь в свете свечей. Одежда — изысканные белые и золотые шелка, подчёркивавшие его статус, — сидела на нём безупречно. Но главное было в выражении его лица. На нём лежала печать безмятежности, лёгкости, которую я никогда у него не видел. Уголки губ были приподняты в лёгкой, почти незаметной улыбке. Это был Анхель, каким он был когда-то — до трагедии, до боли, до пятисот лет отчаяния. Более... счастливый. И от этого контраста с тем, кем он стал, у меня заныло сердце. Затем я увидел Адама. Он сидел рядом с Рапунцель, отстраненный, бледный, как полотно. Пальцы с такой силой впились в резной край стола, что костяшки побелели. Он делал вид, что слушает общий разговор, но было видно — всё его внимание поглощено внутренней борьбой. Что-то невидимое и тяжёлое оттягивало его сознание вглубь себя, не позволяя забыться ни на секунду. Рядом с ними, во главе стола, сидела женщина в роскошном белом платье с золотым отливом. Её ослепительно-белые волосы были убраны в сложный, безупречный пучок, из которого выбивались лишь несколько тонких прядей, смягчавших строгость причёски. Лицо с высокими скулами и тонкими чертами дышало элегантностью и холодной, почти отстранённой красотой. Она, без сомнения, могла свести с ума любого мужчину, но её твёрдый, пронзительный взгляд предупреждал, что немногие смогли бы выдержать её нрав. — Адам, всё в порядке? — тихо, с неподдельной тревогой спросил Анхель, который, даже увлечённо беседуя с матерью, постоянно искоса поглядывал на брата. Адам лишь резко, почти с раздражением, махнул рукой, не удостоив его взглядом. Он был где-то на краю, в бездне, куда никто не мог за ним последовать. Напротив, судя по всему, сидел Аэлион — старший из братьев. Его волосы были на оттенок светлее, чем у младших, почти песочные. В отличие от Анхеля, он не решался задать вопрос напрямую, но его светлые брови были сведены в тревожной складке, а взгляд, полный беспокойства, то и дело возвращался к Адаму. В этот момент к группе бесшумно подошёл слуга в нарядной ливрее. Он почтительно склонился и что-то прошептал на ухо Аэлиону. Лицо старшего брата исказилось гримасой досады и явного беспокойства. — Мне нужно отлучиться, — его голос прозвучал хрипло. — Аэлион, — позвал его Адам. Взгляд старшего вспыхнул мгновенной, почти детской надеждой — словно он ждал, что Адам наконец-то выйдет из своего оцепенения. Он коротко кивнул, и между ними промелькнуло мгновенное, безмолвное понимание. Учитывая способность к мысленной связи, это, возможно, был целый диалог. — Анхелис, пойдёшь со мной? — обратился бог солнца к Рапунцель. Анхель мгновенно встрепенулся, словно только и ждал этого. —Конечно! — Он перевёл взгляд на мать. Та хранила молчание, но её тонкие брови были грозно сведены к переносице, а сжатые губы ясно говорили, что происходящее вызывало у неё глубочайшее неодобрение. — Не забудь предупредить Дафну, — единственное, что она произнесла, даже не взглянув на сына. Её голос был холодным и ровным. — Она будет искать тебя. Анхель кивнул и, развернувшись, направился вниз, в главный зал. Это был шанс — я ринулся вслед за ним, надеясь, что он приведёт меня прямо к девочке. И моя надежда оправдалась. Анхель направился прямиком к группе детей, резвящихся у столов с различными блюдами. Его дочь, маленькая и стремительная, как птичка, играла в догонялки. Заметив отца, она тут же сорвалась с места и подбежала к нему. По росту она едва доходила ему до пояса и внешне выглядела лет на шесть-восемь. Её голова была увенчана пышной шапкой белоснежных кудряшек, так непохожих на прямые волосы Анхеля. Не зная правды, можно было бы подумать, что её отец — Адам, настолько она была похожа на него этими локонами. Видимо, Анхель оказался тем самым генетическим сбоем в семье, получившим идеально прямые пряди, в то время как его мать и братья щеголяли буйной шевелюрой. Девочка что-то быстро и звонко защебетала, но я не понял ни слова. Язык был мелодичным, нежным, полным певучих интонаций — он звучал как сама романтика. — Дафна, что я тебе говорил о языке при дворе? — Анхель сделал строгое лицо, но его рука мягко легла на кудрявую макушку дочери. — Прости-и-и, — протянула она, мгновенно переходя на тот самый, понятный мне общий язык, и на её лице расцвела самая жалобная и невинная улыбка. — Мне нужно отойти по делам ненадолго. Посмотришь за дядей? Он... неважно себя чувствует. — Дафна подняла на отца большие, серьёзные глаза и быстро закивала, пытаясь придать своему круглому личику максимально ответственное выражение. — Так точно! — выкрикнула она так громко, что несколько гостей обернулись и с улыбками переглянулись. — А ты скоро вернёшься? Не как в прошлый раз? — Я постараюсь побыстрее, — пообещал он, и его взгляд был полон такой безграничной нежности и тепла, что у меня внутри всё болезненно сжалось. Но это же не ревность к ребёнку, верно? Ха-ха... ... Чёртов Инек Райс. — Ты носишь с собой амулет, который я тебе дал? — Девочка на мгновение задумалась, а затем, словно вспомнив, с торжествующим видом вытащила из-под кружевного ворота своего пышного платья небольшой кулон на цепочке. Тот самый, что она сжимала в окаменевшей руке. — Молодец, — Анхель сильно потрепал её по волосам. —Причёска! — тут же возмутилась Дафна, надув губки. Став невольным свидетелем этой сцены, я на мгновение забыл, что всё это — лишь эхо, мираж, застывший во времени. Что Анхель больше никогда не смотрит так на кого-либо, а Дафна... её больше нет. Горькая, тяжёлая волна печали накатила на меня, сдавив горло. Нет, я не мог позволить этому остаться в прошлом. Я должен был её вернуть. Во что бы то ни стало. Едва Анхель скрылся из виду, я ринулся к Дафне. Мой первый порыв был простым и ясным — схватить её за руку и вытащить отсюда. Но моя ладонь, не встретив сопротивления, прошла сквозь её маленькую ручку, словно через дым. Я лишь ощутил ледяной холод не-плоти. Но почему? Я ведь проделал весь этот путь именно за ней! Что, чёрт возьми, я должен сделать, чтобы коснуться её? Чтобы забрать? Что же говорила Мериада? «Схватить душу в тот миг, когда она перестала существовать в нашем мире...» Значит, не до, не после, а именно в момент перехода. В самую... секунду смерти. Я снова осмотрелся, и кусочки пазла наконец сложились. Этот шумный, живой зал, королевская семья в сборе, ушедшие братья... Всё в точности совпадало с описаниями в тех древних фолиантах. Я попал точно в тот самый роковой день. И если Дафна в момент катастрофы находилась у колонны близ дверей, то моя задача — быть там же и ждать. Просто ждать. Но тут во мне зашевелилось другое, опасное чувство — жгучее, всепоглощающее любопытство. Оно оказалось сильнее инстинкта самосохранения. Я заметил, как Адам, пробыв в одиночестве лишь несколько минут, резко поднялся и вышел из зала тем же путём, что и Аэлион. Я не раздумывая рванул следом. Мысль работала чётко: Аэлион погиб пятнадцать лет назад, а эта катастрофа случилась пять веков назад. В день разрушения дворца его здесь не было — он ушёл вместе с Анхелем. Значит, пока он здесь, с Адамом, — чёрная буря не обрушится. А значит, у меня есть немного времени. Я успею. Как только почую малейший признак надвигающегося Хаоса — малейшую дрожь в воздухе, ледяное дуновение — я мгновенно вернусь к Дафне. Успею. Адам и Аэлион вышли на широкий открытый балкон, где ночной воздух был прохладен и свеж после душного зала. Звуки музыки и гул голосов отступили, став приглушённым фоном. Аэлион сразу же повернулся к брату, его лицо выражало неподдельную тревогу. — Что с тобой происходит, Адам? — старший брат бесцеремонно взял его за подбородок, внимательно изучая черты. — Ты выглядишь ужасно. Даже губы синие. Ты болен? Адам отвёл взгляд, его плечи напряглись. Он казался готовым распасться на части от внутреннего напряжения. —Я... — голос его сорвался, и он замолчал, бессильно разведя руками. — Со мной что-то не так. Но я не могу объяснить что. Это как... нарастающий гул в крови. Предчувствие. Кажется, ещё немного, и случится нечто необратимое. — Необратимое? — Аэлион нахмурился. — О чём ты? Но в этот момент на балкон стремительно вошёл мужчина в парадном мундире с нашивками офицера. Он коротко щёлкнул каблуками и, склонившись, что-то быстро и тихо доложил Аэлиону. Тот выслушал, и его лицо помрачнело. Адам же, едва офицер появился, отпрянул в тень, словно его жгло этим присутствием. Его взгляд стал отстранённым, почти остекленевшим. — Сейчас, — отрезал Аэлион, и офицер, кивнув, удалился. Старший брат снова перевёл всё своё внимание на Адама. — Так что за «необратимое»? Говори, пока есть время. Адам сгорбился, его взгляд блуждал где-то в узорах каменной кладки. —Давай... давай поговорим после твоего возвращения, — он выдохнул с такой тяжестью, словно каждое слово давалось ему усилием воли. Было ясно: присутствие незнакомого офицера, пусть и ушедшего, вывело его из равновесия. Аэлион сжал губы, явно обеспокоенный. — Ты уверен, что не хочешь сказать мне сейчас? — Он сделал шаг вперёд, и в его твёрдом голосе послышались редкие, почти умоляющие нотки. — Пожалуйста, Адамант. Мне не хочется оставлять тебя в таком состоянии. Казалось, в Адаме шла настоящая борьба. Он смотрел на брата, в его глазах мелькала тень доверия, тут же сменяющаяся леденящим страхом и мучительной неуверенностью. Но в конечном итоге его плечи бессильно опустились. Глубокий, сдавленный вздох вырвался из груди, унося с собой последнюю надежду на диалог. Вместе с этим выдохом прозвучала та самая классическая, ничего не значащая и всё скрывающая фраза: — Всё хорошо. Аэлион замер на секунду, изучая его, словно пытаясь прочесть скрытые мысли. Затем, с беззвучным вздохом, коротко кивнул. — Как скажешь. — Он развернулся и ушёл, его шаги быстро затихли в коридоре. На балконе воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёкой музыкой. Адам остался стоять у перил, его фигура в роскошных одеждах казалась неестественно застывшей. Я уже подумал, что он окончательно замкнулся в себе, но мой взгляд скользнул чуть в сторону, вглубь балкона, где царила тень от колонны. Там, прислонившись к стене, стоял тот самый офицер. Он не ушёл. Его поза была расслабленной, но взгляд, тёмный и пристальный, был неотрывно устремлён на спину Адама. Он не просто ждал. Он наблюдал. Словно стервятник, терпеливо выжидающий свой час. — На что хотел пожаловаться, ваше великолепие? — фыркнул незнакомец, и меня передернуло от концентрированного яда, пропитавшего его слова. Я никогда не слышал столько неприкрытой неприязни в человеческом голосе. Он был слаще падали и острее отравленного кинжала. Я перевёл взгляд на Адама, ожидая взрыва. Но он, казалось, даже не собирался обращать на этого человека внимания. Стоял, слегка раскачиваясь, будто под невидимым грузом, и лишь глубоко вздохнул, когда мужчина попытался подавить его жалким, хоть и сильным, подобием энергетического давления — после сокрушающей энергии Долора это и впрямь казалось детской забавой. — Если хочешь что-то сказать — говори, а не строй из себя королеву, — отрезал Адам. Его голос был пустым, выцветшим, лишённым не только гнева, но и любой другой эмоции, кроме всепроникающей, костной усталости. Я невольно фыркнул. На его месте я бы нашёл куда более меткое сравнение. «Королевишна» — вот кто был этот наглец, осмелившийся так разговаривать с тем, кто по всем статьям стоял выше него. Лицо незнакомца залилось нездоровым багровым румянцем, выдавая ярость. — Королеву строишь ты каждый раз, когда Аэлион оказывается в зоне твоей видимости! — выпалил он, и его голос, срываясь на визгливую, истеричную ноту, резанул слух. — Думаешь, он не знает, каким подонком ты ведёшь себя, стоит ему лишь на минуту отвернуться? — Он оскалился в мерзкой, самодовольной ухмылке, словно только что обличил величайшую тайну и уже потирал руки в предвкушении триумфа. Но Адам лишь снова вздохнул. Тяжело и безнадёжно. — Не припоминаю, чтобы я скрывал от него своё «непристойное» поведение и отношение к буржуям, вроде тебя, — в его голосе сквозила та самая усталость, которую он тщетно пытался скрыть за маской хладнокровия. — Но если ты так переживаешь, что при Аэлионе я отношусь к тебе как-то иначе, то не волнуйся. Неважно, кто находится рядом, к вам, выродкам, примазавшимся к знатности, я буду относиться одинаково плохо. Казалось, эти слова должны были поставить победную точку в споре. В них звучала отточенная сталь презрения и власти. Но что-то было не так. Слова Адама звучали твёрдо, но сама его энергия, его воля, иссякала с каждой произнесённой фразой. Он не наступал, он —оборонялся. И его оппонент это чувствовал. — О, я верю, — ядовито протянул тот, делая уверенный шаг вперёд. Его глаза блестели нездоровым, лихорадочным блеском. — Ты всегда был до тошноты последователен в своей ненависти ко всем, кто не может похвастаться такой же голубой кровью. Думаешь, рождение в правящей семье даёт тебе право плевать на всех? Аэлион закрывает на это глаза, потому что ты его ненаглядный младший братец. Но мы-то видим. Все видят. Ты — трещина в фундаменте его власти. Позорное пятно не только на его репутации, но и на светлом имени всей семьи Астерон. Кем ты себя возомнил, проклятый выродок? — Он почти не повышал голос, шипя, словно змея, выплёвывая каждое слово с концентрированной яростью. Я видел, как напряглись плечи Адама, как его кулаки сомкнулись до хруста в костяшках. Но вместо того чтобы стереть наглеца в порошок, он… отступил. Всего на полшага, но этого оказалось достаточно. В два стремительных шага незнакомец сократил дистанцию между ними. — Заткнись, — бессильно прошипел Адам, и в его глазах, обычно холодных и ясных, промелькнула быстрая, чёрная тень. Незнакомая, но до ужаса узнаваемая. Хаос. Он был здесь, прямо сейчас, и он пожирал Адама изнутри, выедая его волю, его сопротивление. — Заткнись, идиот, — еле слышно прошептал я, сжимая кулаки, понимая всю тщетность. Я не мог вмешаться, сколько бы ни пытался схватить урода за руку или ударить. Мои пальцы проходили насквозь, а удары рассекали лишь пустой воздух. — Или что? — он усмехнулся, открыто и торжествующе. — Ты что-то сделаешь? Посмотри на себя. Ты едва стоишь на ногах. Ты не король и не воин. Ты — никто, случайно носивший великую фамилию. И ты сам это прекрасно понимаешь, иначе не сбежал бы с Острова в мир жалких смертных. Адам замер. Вся его напускная бравада испарилась, оставив лишь бледное, измождённое лицо и глаза, полные отчаяния. Он попытался что-то сказать, но из его пересохшего горла вырвался лишь сдавленный, хриплый стон. Рука дрогнула и потянулась к виску, будто пытаясь физически задавить голос, звучащий только в его голове. Адам проигрывал. Не этому ничтожеству в расшитом золотом камзоле. Он проигрывал битву внутри себя. Воздух вокруг него начал густеть, мерцать, как марево в знойный день. И тогда, словно сбросив оковы, он выдохнул. И выпустил Хаос на свободу. Не просто тени, пляшущие в свете свечей, а нечто чужеродное, пульсирующее тёмной жизнью. Сгустки тьмы. Они рождались прямо из воздуха вокруг бога — чёрные, маслянистые пятна, которые пульсировали и расползались с бешеной, противоестественной скоростью. Словно вселенная была листом промокательной бумаги, а Адам — пролитыми на неё чернилами. Сначала тьма клубилась лишь вокруг него, но через мгновение чёрная, живая пелена поползла по стенам, по потолку, поглощая свет и заглушая звук. Уши заложило оглушающим, низкочастотным гулом, который пронизывал каждую клетку тела, вытесняя все мысли. Я уже не слышал предсмертного вопля того наглеца, но видел, как его лицо, искажённое ужасом, было поглощено наступающей пустотой. Адам стал точкой прорыва, словно прорвало дамбу. Это был не огонь и не вода — это был сам Хаос, первозданный и всепоглощающий, выворачивающий реальность наизнанку. Воздух на моих глазах превращался в камень. Звук застывал в виде безмолвных волн. Сам свет, падающий с потолка, коченел, становясь серыми, мёртвыми столбами. Я уже не думал, не анализировал. Чистый инстинкт самосохранения и какая-то чужая, вбитая в подкорку уверенность заставили мои ноги сорваться с места. Я бежал. Не прочь от Хаоса, а к ней. В главный зал, к той самой нише, где нашёл её каменное подобие. Мысль ударила в виски с кристальной ясностью: Сейчас. Только сейчас. Это было не решение, а откровение, единственная вспышка смысла в омуте всепоглощающей паники. Я ворвался в зал. Иллюзия прошлого трещала по швам, реальность изгибалась и рвалась, но её фигура была тут — живая, настоящая, дрожащая. Она стояла, прижавшись спиной к холодному мрамору, сжимая в руке тот самый амулет. Её глаза, широкие от непонятного ещё для неё ужаса, были устремлены на массивные двери зала. Хаос ещё не проник сюда, но его леденящее дыхание уже витало в воздухе, заставляя гостей замолкать и озираться в нарастающей тревоге. — Держись, солнышко! — вырвалось у меня сдавленным шёпотом, и мои руки — на этот раз плотные, тёплые, абсолютно реальные — обхватили её хрупкое, дрожащее тельце. Я рванул её с места, подхватил на руки и, прижав к груди, понёсся к выходу. В ушах стоял оглушительный рёв — не звука, а самой реальности, которая трещала и рушилась за моей спиной. Я не думал о парадоксах, о том, что творю с прошлым. Плевать. Сейчас бы не превратиться в очередной ужасающий памятник самому себе. — Отпусти! Кто ты? Папа! Я хочу к папе! — она кричала, брыкалась, а маленькие кулачки колотили меня по груди и плечам. Я лишь крепче прижимал её к себе, стиснув зубы. Бежать было невыносимо — каждый мускул горел, каждый вздох обжигал лёгкие. И тут она затихла. Резко. Я рискнул бросить взгляд через плечо и понял — она увидела это. Увидела, как её дом, богов, что находилось внутри — всё это на её глазах обращалось в неподвижный, безмолвный камень. Детский ум, отточенный в инстинктах, понял всё без слов: я был спасением. Она прижалась ко мне, обхватив мою шею дрожащими, но цепкими ручками, и замерла, не произнося больше ни звука. Её тихое, прерывистое дыхание было теперь единственным, что я слышал поверх зловещего гула. Мы вылетели на улицу, и холодный ночной воздух обжёг лицо как благословение. Я не останавливался, бежал, спотыкаясь, пока в ногах не появилась свинцовая тяжесть, а за спиной, наконец, стихло тошнотворное шипение и треск ломающейся материи. Только тогда, отбежав на приличное расстояние, я почти рухнул на колени, но всё ещё прижимал к груди спасённый, тёплый комочек жизни. Мир плыл перед глазами, в висках стучало. Меч. Нужен был меч. Одной дрожащей, почти нечувствительной рукой я удерживал девочку, другой вытащил артефакт. Не было ни сил, ни изящества для красивого, отточенного взмаха. Я просто, с животным усилием, рванул клинок сквозь ткань мира перед собой — не рубил, а именно рвал, раздирал, вкладывая в это движение всю остаточную волю, весь накопленный страх, всю свою отчаянную, исступлённую надежду. Разрыв снова вспыхнул ослепительным светом. Я в последний раз ощутил леденящий холод подступающего Хаоса за спиной и закрыл глаза, пригнув голову, чтобы защитить девочку. Тишина. Гробовая, оглушительная тишина. Я стоял на коленях, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по моей спине струится ледяной пот. Я молился. Всем богам, чьи имена когда-либо слышал в этом мире, всем духам, всем силам света. Просто чтобы получилось. Прошу, чтобы получилось. Чтобы мы не окаменели сейчас, в последнюю секунду. Время спуталось, растянулось и сжалось в один сплошной, тягучий миг. Маленькое, хрупкое тельце, прижатое к моей груди, слабо пошевелилось. — Жарко... — тихий, слабый и такой живой голосок прошелестел прямо у меня под сердцем. Я с трудом разжал онемевшие пальцы, впившиеся в складки её платья, и медленно, преодолевая страх, открыл глаза. Бархатная тьма ночи. Ни сияние тысячи свечей, ни позолота и мрамор. Над головой — звёзды, холодные и безразличные, а вокруг — лишь остовы былого величия, чёрные на фоне неба. Мрачные, безмолвные руины. Ни шипящего хаоса, ни всепоглощающей тьмы — лишь гробовая тишина. И я. Я, стоящий на коленях среди этого царства праха и забвения, с маленьким, живым, дышащим чудом на руках. Она вертела головой, хмурясь, осматривая разрушенный мир вокруг. Её губки дрогнули, и я внутренне сжался, ожидая плача, испуганных вопросов. Она попыталась высвободиться, слабо оттолкнувшись ручками. Но я не мог заставить себя ослабить хватку. Казалось, стоит мне разомкнуть пальцы хоть на миг — и это хрупкое тепло рассыплется ледяной пылью, исчезнет, оставив после себя лишь воспоминание и холодный очерк в камне. Я не мог допустить этого. Не после того ада, что остался позади. Не после того, что я видел. Я перехватил её поудобнее, прижав к груди, и свободной рукой начал настраивать компас. Пальцы плохо слушались, дрожали от остаточного адреналина и усталости. Я вносил координаты, бормоча цифры себе под нос — бессвязно, как навязчивая мантра, механический ритуал, помогающий не слышать оглушительной тишины, что воцарилась после того, леденящего душу шипения Хаоса. Оно всё ещё стояло в ушах, давило на барабанные перепонки, и каждый щелчок механизма был громким щелчком по собственной панике, отгоняя её прочь. — ...пять... семь... северный вектор... — раздалось тихое хмыканье. Я на мгновение замолчал, ощутив, как Дафна вертит головой и громко сопит. — Эй... а ты кто? Где папа? — Голосок был тонким, полным замешательства, но уже без прежней паники. Я не ответил, лишь продолжил бормотать координаты, щелкая колесиками компаса. К моему удивлению, она довольно быстро затихла. Из бокового зрения я видел, как она уставилась на прибор в моей руке, завороженная мерцанием его стрелок и сложной вязью символов. Эта «чудная штуковина», похоже, на время затмила все её страхи. — На три четверти ниже библиотеки... Или на две... К чёрту. — Я почувствовал знакомое ощущение — земля уходит из-под ног, но на этот раз головокружение было почти что родным, ожидаемым переходом из одного места в другое. Мы оказались в подвале Мори. Воздух, пропахший травами и пылью, ударил в нос после выхолощенной атмосферы руин. Я угадал. — Инек? — Голос Мори прозвучал приглушённо, полный неподдельного изумления. Он смотрел на меня так, будто видел призрака, вставшего из могилы. — Ты что... Ты это... Я медленно, почти неверя, разжал онемевшие руки. Девочка, почувствовав свободу, тут же выскользнула из моих объятий и отпрыгнула на шаг. Она не плакала, не искала защиты — её огромные, любопытные глаза с бесстрашием, свойственным только детям, изучали заставленное склянками и свитками помещение. Потребовалось нечеловеческое усилие, чтобы подняться на ноги. Тело ломило, будто по нему проехался каток, тяжесть в груди и раскалённая свинцовая пустота в голове грозились поглотить последние остатки сознания. — Мори, — мой голос прозвучал хрипло и отчуждённо, — не хочу тебя пугать, но предупредить должен. — Он уставился на меня, на его лице застыла маска полного непонимания. — Я сейчас отключусь, — выдохнул я, уже чувствуя, как края зрения начинают смыкаться. — И это... будет твоей проблемой. Мир не потемнел. Он просто перестал существовать, поглощённый чёрной, бездонной, беззвёздной пустотой.

***

Сознание вернулось ко мне не сразу. Сначала — ощущение. Чужие пальцы, прохладные и нежные, на моих висках. Лёгкое давление, ритмичные круговые движения, разгоняющие тяжёлую, гудящую боль. Пахло чем-то горьким, полынью и неуловимо знакомым, успокаивающим. Я медленно открыл глаза, и мир проплыл передо мной мутным пятном, прежде чем обрести формы. Я лежал, уткнувшись затылком во что-то мягкое и уставившись в знакомые балки потолка в подвале Мори. Прямо надо мной раскачивалась на верёвке связка засушенных трав, испуская терпкий, горьковатый аромат. Странно... Не припоминаю, чтобы у Мори такое висело... Затем мой взгляд сфокусировался на лице, склонившемся ко мне. Мериада. Она сидела на диване, а моя голова покоилась у неё на коленях. В её глазах читалась усталость, но также и сосредоточенная ясность. — Меридианы не пострадали, — выдохнула она, и я почувствовал, как по моему телу, вслед за прикосновением её пальцев, растекаются волны живительного тепла. Это была её энергия — чистая, светлая сила, которая наполняла опустошённые сосуды, затягивала трещины в душе, оставленные близостью Хаоса. Она вливала в меня жизнь, капля за каплей. Память обрушилась на меня сокрушительной волной. Ледяные осколки воспоминаний: дворец, пожирающая всё тьма, хрупкая рука в моей ладони. — Дафна?! — мой голос прозвучал громко и дико, когда я резко попытался подняться. В висках застучало, комната поплыла перед глазами. Прежде чем я успел сообразить что-либо, ладонь Мериады грубо, без всяких церемоний, прижала меня обратно к её коленям. — Не двигайся, идиот! — её голос прозвучал резко, но сквозь сталь пробивалась жилка настоящей тревоги. — Я не для того последние полчаса свою энергию в тебя вкачивала, чтобы ты тут же снова в нокаут ушёл. Но я уже услышал — лёгкий, быстрый топот маленьких ног по холодному полу. И звонкий, беззаботный голосок, от которого что-то сжалось внутри: — Я здеся! Я с усилием повернул голову, превозмогая тошноту и слабость. И увидел её. Маленькая Дафна стояла, озарённая сияющей улыбкой, в которой не было и тени пережитого ужаса. Она была здесь. Живая. В её руках болталась огромная плюшевая змейка белого цвета, которая казалась длиннее её самой раза в два. Следом в моём поле зрения возник Мори. Его лицо расплылось в самой широкой и довольной ухмылке, какую я только у него видел. — Никаких следов Хаоса, энергетическое поле стабильное, психика... ну, насколько это возможно после такого, цела. — объявил он, пряча руки в карманы халата. — Можно показывать отцу и дяде. Я закрыл глаза, позволив волне облегчения накрыть себя с головой. Получилось. Чёрт возьми, действительно получилось. В этот момент я сквозь собственные мысли уловил тихое, почти бессвязное бормотание Мериады. Она всё так же водила пальцами у моих висков, глядя в пространство. — ...и правда... — шептала она. — Я и не думала, что получится... — Эти слова заставили меня открыть глаза и недоумённо уставиться на неё. — В смысле, «не думала»?! — мой голос звучал надрывно. Мериада вздрогнула, на мгновение смутилась, но потом её взгляд стал серьёзным. Она перестала вливать энергию, но её пальцы остались на моих висках. — Анхель, — тихо начала она. — Он пытался. Много раз. Сразу после произошедшего, потом годы спустя, когда немного оправился. Каждый раз, когда он пытался разорвать пространство, чтобы добраться до того кармана, где застряла Дафна... его отбрасывало. Он терял сознание, а когда приходил в себя... — она помедлила, подбирая слова. — Его божественное ядро... было похоже на решето. Ужасные, кровавые дыры. Восстанавливался он после этого месяцами. Долор, придя ко власти, в конце концов приказал ему прекратить и отобрал Асферус — тот самый меч, рассекающий мироздание. Он просто не мог позволить ему уничтожить себя впустую. Но видимо... — Мериада посмотрела на меня со странным выражением, смесью уважения и недоумения. — Не знаю, что ты сказал ему... но это заставило его рискнуть снова. Ты меня приятно удивляешь, Дмитрий.

***

Как только ноги снова стали слушаться, а в груди перестало звенеть пустотой, я взял Дафну за руку и первым делом направился на поиски Анхеля. Не знаю, что Мори ей наговорил, но она вела себя очень тихо — не спрашивала ни о чём и даже не плакала. С каждым шагом по знакомым коридорам в горле вставал ледяной ком тревоги. Что я ему скажу? Как объясню, что его дочь, которую он считал навеки потерянной, сейчас семенит рядом со мной? А если он не поверит? Решит, что это какая-то больная, чудовищная шутка? Что я над ним издеваюсь? Учитывая его скверные отношения с Инеком, он так и подумает. И наши шаткие отношения рухнут — окончательно и бесповоротно. Внутри меня зрела целая диссертация по оправданию этого чуда. Я мысленно повторял аргументы, выстраивал их в логичную цепь: «Видишь ли, Анхель, существует теория ретроактивного парадокса в условиях магического коллапса...» — Нет, слишком заумно. «Я просто почувствовал, что должен был это сделать...» — Слишком пафосно. Черт, всё звучало фальшиво и глупо. Как, чёрт возьми объяснить, что у меня получилось с первого раза то, что у него не выходило веками? Дафна тем временем что-то весело лепетала на своём неизвестном языке, таращась на замысловатые узоры на стенах и скульптуры. Я ловил её радостные интонации, не понимая слов, и этого было достаточно. И вот, мы не дошли до его комнаты буквально пару поворотов, как в конце коридора показались они оба — Анхель и его брат. Они переговаривались сквозь зубы, и напряжение между ними висело почти осязаемой пеленой, но звук детского лепета заставил их обернуться в унисон. И всё. Мир остановился. Взгляд Анхеля упал на девочку, и в его глазах, словно в бурю, смешались десятки эмоций. Шок. Боль. Глубокое, животное неверие. Он замер, и я понял, что этот взгляд — шрам от раскаленного железа на моей памяти. Я буду видеть его снова и снова, даже с закрытыми глазами. Маленькая ручка выскользнула из моей ладони. — Папа! — Дафна, сияя, помчалась к нему. Анхель не сделал ни шага навстречу. Он просто рухнул на колени, словно у него подрезали поджилки, и расстелил руки. Она влетела в его объятия, и он сомкнул их вокруг неё, прижав к груди так крепко, будто боялся, что она рассыплется в прах. — Ты так быстро вернулся! — прозвенел её счастливый голосок. И тут я осознал, что уже минуту, как не дышу. Воздух с шипом вырвался из моих лёгких, заставив мир снова прийти в движение. Сделав этот первый, трудный вдох, я нашёл в себе силы сделать шаг вперёд, затем другой. Звяканье моих пряжек привлекло внимание Адама, что также замер в шоке, а затем и самого Анхеля. Он поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни гнева, ни подозрения. Только всё тот же шок и... благодарность. Глухая, бездонная благодарность, от которой перехватывало дух. Я открыл рот, и из меня хлынула та самая заготовленная, бессвязная речь. — Анхель, я... видите ли, там, во дворце, я понял, что... это не было запланировано, я просто... и я надеюсь, вы не подумаете, что это какое-то неуместное... я не издеваюсь, богом клянусь... Он мягко прервал меня, его голос был тихим, но абсолютно четким: — Спасибо. И я тут же заткнулся. Словно он не слово произнёс, а перерезал ножом горловину. Кажется, объяснения его совсем не волновали. В наступившей тишине я почувствовал, как камень тревоги наконец-то свалился с души, оставив после себя лишь лёгкую, почти эйфорическую пустоту. Я расслабился и не смог удержаться от ухмылки. — Извини, я не расслышал, — сказал я с притворной невинностью. — Повтори-ка ещё раз. Анхель закатил глаза, но в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Он поднялся на ноги, не выпуская дочь из объятий. — Прослушал — твои проблемы. Единоразовая акция. Больше не повторится. — Но в его глазах, когда он снова посмотрел на свою дочь, говорилось нечто совершенно иное. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.

***

Вечер того дня, полный трепетной радости и облегчения в комнате Анхеля, оказался обманчивым затишьем. Пока одна часть дворца оттаивала от векового льда, в другой сгущались бури. — Закон не принимает... — Голос стражника прозвучал с привычным холодным смирением. Он уже знал — Адаму плевать на его слова. И действительно, мужчина прошел мимо, не удостоив его и взглядом. Тяжёлые двери в покои Долора бесцеремонно распахнулись, впустив в затхлую, пропитанную ароматами дорогих духов и вина атмосферу порыв холодного вечернего воздуха. В проёме замер Адам. Его рубашка была небрежно расстёгнута на несколько пуговиц, волосы спадали распущенными прядями на плечи и спину, а в глазах бушевала та самая буря, которую Долор узнавал мгновенно. В центре огромной кровати, утопая в шелках и бархате, полулежал Долор. К его боку прижалась одна из девушек гарема — светловолосая, с растрёпанными локонами. Возможно, её звали Нарин? Или Эланор? Он уже и не помнил — они менялись слишком часто. Увидев Адама, девушка взвизгнула и резко натянула на себя одеяло, пытаясь скрыть наготу. Словно Адам вообще смотрел на неё. Не меняя бесстрастного выражения, Долор медленно перевёл взгляд на незваного гостя. В его глазах не читалось ни удивления, ни гнева — лишь нечто неуловимое и тёмное, притаившееся в самых глубинах. — Вон, — бросил Долор, не отрывая от него тяжёлого взгляда. Уголок губ Адама дрогнул в короткой, почти невидимой усмешке. Он прошёл мимо и направился к шкафу с долоровой коллекцией алкоголя. Его движения были отточенными и безразличными, будто он находился в собственных покоях. По собственнически выбрал бутылку, не глядя, и хрусталь звонко запел, наполняя бокал тёмно-рубиновой жидкостью. Он чувствовал на себе взгляд Долора — пристальный, обжигающий. Девушка, опомнившись, нашла в себе дерзость. Её глаза сверкнули обидой. — Ты, кажется, не расслышал? — прошипела она, оскалившись. — Тебе сказали. Будь так добр — выполни. Адам не удостоил её даже взглядом. Он медленно поднёс бокал к губам, и его глаза встретились с глазами Долора. — Этот приказ был отдан тебе, — голос прозвучал тихо, но с такой ледяной сталью, что у девушки перехватило дыхание. Он по-прежнему не сводил глаз с Адама, будто в этой комнате существовали только они двое. — Вон. — Что?.. — вырвалось у неё, но уже без прежней дерзости. Хватило короткого тяжёлого взгляда Закона, чтобы съёжиться и, бормоча извинения, наспех натянуть платье, поспешно ретируясь. Когда дверь захлопнулась, в покоях воцарилась тишина — густая, звенящая, как натянутая струна. Долор неспешно поднялся, накидывая шёлковый халат. Он подошёл к Адаму, и на мгновение они замерли, разделённые лишь круглым столиком. Затем Долор опустился в соседнее кресло. Адам безмолвно наполнил его бокал и протянул ему. Пальцы их соприкоснулись на мгновение — короткий, едва заметный контакт, что значил куда больше любых слов. — Сегодня Инек привёл Дафну. — Спокойный голос Адама дрогнул. За тринадцать лет их знакомства Долор не слышал в нём ничего подобного. Мысленно он выдохнул. У генерала получилось. — Вот как. Я рад. — Сухой ответ, на который Адам, впрочем, и рассчитывал. Вместо слов он молча положил на стол Асферус. Тёмный, отполированный камень ножен лёг на поверхность с тихим, но весомым стуком. Долор хмуро посмотрел на свой меч, и в его глазах мелькнуло нечто сложное — облегчение, смешанное с новой, знакомой тяжестью. Он не произнёс ни слова. В этом не было нужды. Он ожидал, что Адам догадается. Долор дал слабину, хотя поклялся никогда не выпускать из рук артефакт. Но он точно не думал, что Адам придёт благодарить его за эту слабость. Этого Долор не хотел больше всего. И потому был почти благодарен, что его бог молчал. Они сидели в тишине, медленно потягивая вино. Никаких вопросов, никаких оправданий. Лишь спокойное, почтительное принятие. Адам был здесь. Долор позволил ему войти. И в этой гнетущей, сложной гармонии, в молчаливом разделении ноши, они обрели своеобразное, хрупкое умиротворение.