Рассвет после битвы. Песнь меча и сердца

В окнах кабинета разливался ровный полуденный свет. Где-то далеко внизу, у главных ворот, экипаж с Инеком и Анхелем уже скрылся за поворотом, оставив после себя лишь облачко пыли, медленно оседающее на мостовую. Долор стоял у окна, провожая их взглядом, и в его груди шевелилось смутное, липкое беспокойство. Слишком тихо. Слишком спокойно. Перед бурей всегда так — затишье, которое давит на уши. — Если получится, мы останемся в Черно́ на ночь, чтобы убедиться, что там всё в порядке. — Адам говорил ровно, почти отстраненно, но эта наигранная будничность не могла скрыть того, как побелели его костяшки, сжимающие голубой кристалл за спиной. — Хорошо. — выдохнул Долор. Интуиция авакорна подсказывала, что ничего хорошего в Черно́ Адама не ждёт. Но мог ли он отказаться от собственных слов? Отказаться от плана, который сам утвердил? Нет. Он обернулся, прислонившись плечом к оконному косяку, и посмотрел на мужчину в упор. — Вы взяли ещё кого-то? — Арктур возьмёт своих подчинённых. Отправимся телепортом прямо сейчас. Повисла пауза. В ней не было неловкости — только напряжение, которое осело в комнате ещё ночью. Адам сделал несколько шагов и остановился рядом с Законом, раскрыв ладонь с украшением. Тот медленно выпрямился — в ярком свете дня его глаза казались светлее, но в глубине тлел беспокойный огонь. Мужчина замер на мгновение, глядя то на ладонь, то в лицо советника. Кристалл переливался в солнечных лучах — идеально голубой, прозрачный, как горный ручей. Внутри не было ни единой крапинки, ни облачка, ни искры. Пустота. Чистота. А затем молча опустил голову, позволяя советнику надеть кулон себе на шею. Тонкая нить легла на кожу почти невесомо. Когда Адам отстранился, Долор поднёс руку и провёл пальцем по гладкой поверхности минерала. — Сосуд для Хаоса. — пояснил Адам, наблюдая за тем, как свет играет на гранях. — Не так действенно, как прямой контакт со мной, но лучше, чем совсем ничего. Когда Хаос будет подступать и затмевать разум, кристалл начнёт впитывать его. Постепенно будет наполняться и темнеть, поэтому перед сном положи его под проточную воду — с утра снова сможешь надеть. Долор сжал кристалл в кулаке, словно проверяя его на прочность, и нахмурился. — Я бы сутки продержался. — в его тоне послышались стальные нотки. — Ты ведь не собираешься задерживаться? — Это лишь мера предосторожности. — Адам говорил мягко. — Чтобы мне… Тебе было спокойнее. Долор вздохнул. Глубоко, шумно — так вздыхают, когда признают чужую правоту, даже если она не нравится. Он перевёл взгляд на улицу, потом снова на сосуд в своей руке, и его пальцы медленно разжались, позволяя кулону мягко лечь на грудь. — Хорошо. — ответил тише, чем прежде. А затем поднял глаза — теперь в них читалась не тревога, а холодная решимость Правителя. Та, что заставляла армии идти в бой и врагов — бежать. — Адам, помнишь, что ты мне обещал? Если что-то пойдёт не так — не вмешивайся и сразу докладывай мне. Адам медленно кивнул. — Я помню.

***

Арктур лениво оглядывал своих людей, выстроившихся в ряд и постоянно поглядывающих в сторону главного входа во дворец. Солнце палило нещадно — полуденный зной превратил дворцовый сад в пародию на печь. Даже птицы попрятались в тени деревьев, только стрекоты цикад раздражали слух своим бесконечным треском. Солдаты, вытянувшиеся по струнке, уже успели взмокнуть под плотной формой, и с каждой минутой их взгляды, устремлённые на тяжёлые двери дворца, становились всё злее. Адам опаздывал. И явно не переживал по этому поводу. — Я его прибью, — сквозь зубы процедил один из солдат, молодой парень с веснушками на обгоревшем носу. — Честное слово, прибью. Ещё пять минут — и я сам пойду его искать. — Ты сначала до ранга советника дослужись, — лениво огрызнулся второй, постарше. — А потом уже угрожай. — Да какой там советник! Он просто… — Отставить разговоры! — рявкнул Арктур, даже не повернув головы. — Стоять молча и ждать. Подчинённые притихли, но атмосфера продолжала накаляться быстрее, чем их затылки под палящим солнцем. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то украдкой вытирал пот со лба, но все как один продолжали сверлить взглядами двери, за которыми скрывался главный виновник их мучений. Наконец, тяжёлые створки дрогнули, а из-за двери появился силуэт — неторопливый, расслабленный, будто у него было всё время мира. Спустя мгновение к ним спустился сам виновник сгустившейся мрачной ауры, которая, казалось, расползалась по саду, заставляя даже тени становиться гуще. Адам лениво оглядел собравшихся. Взгляд скользнул по вытянувшимся солдатам, по их красным от жары лицам, по сжатым кулакам, которые они пытались спрятать за спинами. Ни тени смущения или извинения. Только лёгкое, едва заметное любопытство — дескать, а чего это вы такие напряжённые? Он подошёл к Арктуру. — Можем отправляться? — голос генерала звучал ровно, но в глазах читалось: «Если ты скажешь «нет», я тебя лично в портал запихну». Адам вновь не ответил. Лишь согласно кивнул, чуть склонив голову, и краем глаза заметил, как собравшаяся команда в миг оживилась. Люди буквально воспряли духом. Кто-то облегчённо выдохнул, кто-то расправил плечи, кто-то едва слышно пробормотал благодарность всем богам разом. Телепорт уже был настроен заранее. За то время, что Адам отсутствовал, его успели дважды настроить, трижды перепроверить и ещё раз проверить на исправность. Адам подошёл к телепорту, окинул его беглым взглядом, будто прикидывая, стоит ли доверять этой конструкции, и обернулся к Арктуру. — Отправляемся! — Аквила скрипнул зубами, выкрикивая желанную фразу. Махнул рукой своим людям и первым шагнул в мерцающую арку. Солдаты потянулись следом, исчезая в голубоватом свечении один за другим. Когда последний из них скрылся, Адам задержался на мгновение, бросил взгляд на окна кабинета Долора — туда, где за стеклом угадывался неподвижный силуэт, — и шагнул в портал. Телепорт моргнул в последний раз и погас, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и пустой сад.

***

Всё осветил яркий белый свет — такой интенсивный, что пришлось зажмуриться даже сквозь опущенные веки. А когда свет погас, в лицо сразу ударил горячий, спёртый воздух, пахнущий гарью, пеплом и ещё чем-то сладковато-тошнотворным. Все удивлённо оглядывались по сторонам, не понимая, где они оказались. — Генерал… — отозвался один из подчинённых Арктура, молодой парень с веснушками, который совсем недавно мечтал прибить советника за медлительность. Сейчас в его голосе не было ни капли злости — только животный ужас. — А мы точно ввели координаты верно? — Он обводил взглядом окрестности, и с каждым мгновением его лицо становилось всё бледнее. — Боюсь, что да. — Голос Арктура был до непривычного серьёзным, а брови хмуро сведены к переносице. Вокруг была полнейшая разруха. Черно́, ещё вчера бывшая обычной деревней, сейчас напоминала один из кругов Ада. Несколько домов до сих пор догорали, выбрасывая в небо чёрные клубы дыма, которые смешивались с пеплом и оседали на лицах солдат. Несколько были полностью разрушены — от них остались лишь груды обгоревших брёвен, торчащих, как сломанные кости. Всюду — тела людей. Они лежали везде. На дороге, у домов, в дверных проёмах, у колодца. Некоторые были мертвы — обычные трупы, застывшие в тех позах, в которых их застала смерть. А некоторые… — Адам, скажи, что мне кажется, и это не проделки Хаоса. — генерал Юго-запада подошёл к одному из застывших в движении статуй. Это был мужчина — он так и замер с занесённым для удара топором, готовый защищать свой дом. Но вместо тела — серый камень. Каждая складка одежды, каждая морщина на лице, даже ужас в глазах — всё сохранилось, превратившись в безжизненную статую. Арктур осторожно коснулся каменного лица. Палец скользнул по холодной, шершавой поверхности. Адам же не счёл нужным отвечать на его вопрос. Тот и сам уже прекрасно знал ответ. — Нужно доложить Закону, — Аквила только приложил палец к виску, собираясь активировать связь, когда советник его окликнул: — Я сам. — Голос прозвучал ровно, без эмоций, и генерал на мгновение замер, встретившись с ним взглядом. — Лучше возьми своих людей и осмотри деревню на наличие выживших. — Я не думаю, что кто-то выжил, — вздохнул мужчина, но руку от виска убрал. Принялся тут же раздавать команды, разбивая людей на группы и отправляя их в разные концы деревни. Адам смотрел в сторону, где когда-то был храм. Сейчас он больше напоминал развалины — груда камней, обломки колонн, покосившаяся крыша, которая чудом ещё держалась на честном слове. Но даже в таком виде храм возвышался над всей остальной разрухой. Ноги сами повели туда, пока остальные были заняты осмотром. Никто и не заметит его отсутствия. Ну а если и заметят… разве что-то изменится? Шёл не спеша, ни разу не остановившись. За время пути он ни разу не опустил взгляд на тела. Ни на мёртвые, ни на каменные. Просто шагал, перешагивая через искорёженные конечности и разбросанные вещи, и смотрел только вперёд — на храм. Но чем ближе он подходил, тем больше трупов оказывалось под ногами. Сначала просто отдельные тела. Потом — груды. Будто люди пытались добежать до храма, искали в нём спасения, но не успели. Они лежали друг на друге, переплетённые руками и ногами, и на всех лицах застыло одно и то же выражение — Ужас. Чистый, всепоглощающий ужас перед тем, что они увидели. Адам перешагнул через женщину, прижимающую к груди каменного ребёнка, и остановился у входа в храм. Всего на секунду, чтобы вздохнуть полной грудью и толкнуть дверь с глухим скрипом. Внутри храма было темно. Даже полуденное солнце не могло пробиться сквозь завалы и копоть. Стены храма уцелели, крыша кое-где держалась, даже скамьи для прихожан остались на месте — пустые, холодные, покрытые слоем пыли и пепла. Адам перевёл взгляд в сторону. У дальней стены, в тени, где солнечный свет почти не доставал, жались друг к другу каменные изваяния. Они сидели на корточках, обнимали детей, прижимались к стенам, словно искали спасения. Спасения, которое они мечтали получить от своего бога. Но бог не пришёл. Вместо него пришла смерть. В самом центре, там, где когда-то возвышалась статуя местного божества, теперь зияла пустота. Каменные обломки валялись у постамента, словно кто-то целенаправленно крушил фигуру, пока от неё не осталось ничего. А на месте статуи стоял никто иной, как её уничтожитель. — Давно не виделись, Адамант. Голос раздался ровный, почти ленивый, но в нём чувствовалась такая глубокая, всепоглощающая усталость, что Адам на мгновение замер. Мужчина стоял спиной к нему, облокотившись на стол для подношений. Тот самый стол, куда когда-то приносили дары, где горели свечи и лежали хлеба. Сейчас на нём лежало искалеченное, окровавленное тело ребёнка, свернувшееся в позу эмбриона. Маленькая девочка. Лет семи, не больше. В её руке, сведённой предсмертной судорогой, была зажата маленькая кукла божества — такие делали детям в качестве оберега. Тряпичная, с вышитыми глазами и улыбкой, с длиной льняной косой. Она должна была защищать. Жаль только, что это оказалась лишь бесполезная игрушка. Адам смотрел на ребёнка и молчал. Внутри что-то неприятно сжалось, но лицо оставалось каменным. — Как твои дела? — продолжил мужчина, не оборачиваясь. Голос звучал почти дружелюбно, но в этой дружелюбности чувствовалась такая бездна безумия, что хотелось отступить на шаг. Советник хранил молчание, глядя на высокую фигуру. Он не узнавал того, кто сейчас стоял перед ним. Это был не тот статный бог, которого он когда-то знал. Не тот, с кем они когда-то… впрочем, неважно. От прежнего осталась только тень — и та уже почти растворилась во тьме. — Мы так давно не виделись, а ты мне даже не ответишь? — голова слегка повернулась, показав страшный оскал. Не то человека, не то твари, прикидывающейся человеком. — Невежливо, Адамант. Очень невежливо. — Я тебя не знаю. — голос Адама прозвучал холодно, как зимний ветер. — Не говори со мной так, будто мы давние друзья. — Что? — существо театрально прижало руку к груди. — Адам, неужели ты даже имени моего не помнишь? — В голосе звучало наигранное удивление, широкая ухмылка выдавала владельца с потрохами. Он явно наслаждался этим разговором — как кот, играющий с мышью перед тем, как съесть. — Ну а своё? Своё помнишь? — он сделал паузу, смакуя каждое слово. — Адамантас. Адам вздрогнул, кулаки непроизвольно сжались. Годы идут, а этот бог продолжал вызывать в нём раздражение. Поразительное умение — даже превратившись в невесть что, умудряться действовать на нервы. — Не зови меня так, — процедил сквозь зубы. — Значит, помнишь. — голова вновь отвернулась, но Адам успел заметить, как улыбка исчезла с лица. — А я вот своё нет. — он замолчал, глядя куда-то в пустоту. — Надеялся, что ты сможешь мне напомнить… — Ты не заслужил, чтобы о тебе помнили. — А ты как всегда прямолинеен и груб? — существо усмехнулось, но смех вышел невесёлым. Он наконец обернулся, выпрямившись во весь рост. Адам смотрел и не мог сказать, что видит перед собой. Это был не человек. И не монстр. Это было создание, которое пожирала тьма. Лицо ещё хранило человеческие черты, но кожа посерела, глаза потускнели, а в глубине зрачков плескалась та самая чернота, которую Адам научился распознавать за версту. Хаос. Он уже почти сожрал его. От личности, от того, кем он когда-то был, если что-то и осталось, то наверняка скоро тоже будет сожрано. Ещё немного — и не останется ничего. Только пустая оболочка, только тварь, только орудие. На мгновение Адам почувствовал к старому знакомому… жалость. — Помнится, когда мы виделись с тобой последний раз, ты был гордым и самоуверенным… — существо склонило голову набок, разглядывая его. — Интересно, каким ты стал теперь? — Гордым и самоуверенным. — Адам выпрямился, встречая его взгляд. — Ничего не изменилось, я лишь стал сильнее. — Я бы хотел это проверить, — в голосе проскользнула тоска. Истинная, глубокая, от которой захватывало дух. — Да только я не воевать с тобой пришёл. — Ого — усмехнулся Адам, — а я думал, что ты больше ни на что не способен. Неужели Хаос съел ещё не всё твоё сознание? — Ты так ненавидишь то, что даёт тебе силы существовать без веры людей… — Дьявол склонил голову, разглядывая собеседника с неподдельным интересом. — Удивительно, что Хаос продолжает тебя слушаться. — Ты пришёл поговорить обо мне? — Конечно. — В голосе проскользнула та самая тоскливая нотка. — Мы ведь так… давно не виделись. Адам усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой. — Анхель о тебе даже не вспоминает. Он следил за реакцией внимательно. И увидел то, что хотел — спина его знакомого мгновенно напряглась, будто по ней прошёлся электрический разряд. Но продлилось это лишь мгновение. Мышцы расслабились, плечи опустились, и существо перед ним снова превратилось в бесстрастную маску. — Вот как… — голос дрогнул совсем чуть-чуть. — Что ж, я ожидал чего-то подобного. — Надеюсь, это всё? Я ответил на интересующий тебя вопрос. А теперь — исчезни. В ответ — усмешка. Широкая, хищная, полная клыков. — Я проделал столь сложный путь, дабы пробраться на территорию Севера, не только для того, чтобы повидаться с ним. Адам почувствовал, как воздух вокруг начал сгущаться. Хаос подбирался ближе, ощупывал сознание, искал лазейки. Шептал. — Для чего же тогда? — спросил он, с трудом удерживая контроль. — Мой предыдущий ответ тебя не устроил? — Существо сделало шаг вперёд. Ещё один. Теперь их разделяло не больше двух метров. — Ты ведь совсем недавно выбрался из своей тюрьмы? Сколько лет прошло? Тринадцать? Кажется, да. — Он задумчиво потёр подбородок, и Адам заметил, что ногти на пальцах почернели и заострились. — Долор вспомнил о твоём существовании спустя два года с момента становления Законом. Но могу, конечно, ошибаться. — Адам хранил молчание. Любое сказанное слово этот демон перевернёт с ног на голову. Любая эмоция станет оружием. Но он и не ждал ответа. — Тебя ненавидели пять сотен лет. Сожгли храмы, стёрли легенды… — голос лился, обволакивал, проникал под кожу. — Ты перестал существовать для людей. Но почему-то продолжаешь им помогать. В чём смысл? Адам хотел промолчать. Правда хотел. Но что-то внутри пригвоздило к полу, лишило возможности двигаться, и это… это сильно мешало концентрации. — А что я должен делать? — вырвалось против воли. — Уничтожать их так, как это делаешь ты? — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Тогда вопрос к тебе: в чём твой смысл? — В удовольствии быть причиной. — Существо усмехнулось, и от этой усмешки у Адама по коже побежали мурашки. — Я не прогибаюсь под мир, я меняю его под себя. Это власть. Это то, что мы потеряли, когда разрешили людям считать нас богами по вызову. — Кадавр расправил плечи, и на мгновение Адам увидел перед собой не чудовище, а статую — величественную, гордую, неприступную. — Я чувствую превосходство. И это напоминает мне о том, кто я есть. Кто мы есть. Боги. Высшая раса. — Голос зазвенел, наливаясь металлом. — Но почему, Адам, почему мы забыли об этом? Эти люди… Они приходят на руины наших храмов и ноют: «Дай мне жениха, дай денег, сделай так, чтобы сосед сдох от зависти»… — Лицо исказилось, на мгновение обнажив клыки. — Они даже не просят — они требуют. Как рабы, возомнившие себя господами. Мы тратили на них силу, а в ответ слышали: «Ты бесполезный бог, раз не исполнил мой каприз так, как я хотел». Люди приняли позицию жертвы и только и могут, что требовать от нас что-то. Но что они дают взамен? — Ничего, — тихо ответил Адам. — Ничего! — взревело существо, и эхо заметалось под сводами храма. — Они ничего и не должны давать. — Адам повысил голос, перекрывая гул. — Помощь не требует платы. — Помощь? — существо расхохоталось. Смех был страшным — в нём смешались ирония, горечь и безумие. — Очнись! Мы для них — мусорка для желаний. Тысячи лет мы были просто обслуживающим персоналом их эго. Либо пляши под их дудку, либо сдохни в забвении — такова наша участь? — Оно шагнуло ближе. Ещё ближе. — Я не хотел быть богом-слугой. Поэтому я стал Творцом. — Быть Дьяволом — тоже служение. Только тьме. — Оглянись вокруг, Адам. — Он подошёл вплотную. Черты лица видоизменялись, словно художник каждый раз стирал набросок и рисовал заново — от него не осталось ничего человеческого. — Всё это сделал я. Наконец-то я создаю, а не прислуживаю. И ты ведь можешь то же. — Голос понизился до шёпота. — Тебя ненавидят те, кого ты защищаешь. Я ведь знаю, что ты их тоже ненавидишь. Я знаю, что ты думаешь так же. Ты тоже слышал этот шёпот у себя за спиной. Те, кому ты помог вчера, сегодня плюют тебе вслед. Разве тебя это устраивает? Адам молчал. Потому что понимал: то, что сейчас говорил Кадавр… Он задумывался об этом. И не раз. Не раз ловил себя на мысли, что люди не стоят и гроша. — Ты такой же, как и я. — Голос обволакивал, ласкал, обещал. — Именно поэтому мы заслужили владеть Хаосом, а они — ползать у наших ног. — Мы не владеем им. — Советник с трудом разлепил губы. — Ты и сам это понимаешь. — Я владею. — Твоё «владение» — что маска короля для раба. — Слова вырвались наружу, плюнули в чужое лицо. Адам хотел привести его в чувства. Достучаться. Вытащить из той бездны, куда тот сам себя загнал. — Очнись и посмотри на себя. Ты уже не ты, а то, что из тебя соткал Хаос. Он поглотил твоё сознание, а ты позволил. И чем же ты отличаешься от раба? — Я не раб. — Раб. — Адам выдавил это слово с нажимом, чувствуя, как Хаос побеждает. Как проникает глубже, заставляя прислушиваться к шёпоту. Как тело начинает неметь, отказываясь подчиняться. — Неужели ты забыл, для чего мы были созданы? Люди дают нам энергию, чтобы жить. — Когда есть Хаос — их энергия не нужна. — Существо покачало головой. — Она ничтожна по сравнению с тем, что даёт он. — Он не даёт ничего. — Адам покачнулся, но устоял. — Только забирает. Мысли, чувства, личность. Ты спросил у меня, помню ли я твоё имя. Ты не забыл — это Хаос стёр его из твоей памяти, как бесполезную вещь, мешающую контролю. Неужели ты не понимаешь? — Он замолчал, ожидая ответ. Но ответа не было. — Если нет, то… мне тебя жаль. Жаль, что ты оказался таким идиотом, что повелся на «бесплатное могущество». — Оно не бесплатное, Адамантас. — Голос больше не сочился ядом. Не слышалось усмешки. Он был пугающе холодным — как лёд, как сама смерть. — Я много отдал за него. — И правда. Ты отдал свою личность, чтобы обрести мнимое величие. — Мнимое? — существо вскинуло голову. — Я получил ту власть, что тебе и не снилась. — Пауза. И затем — удар ниже пояса: — Хотя откуда тебе знать, какого это… Королевская подстилка. — Адам замер. — Удивлён? Да, я и об этом знаю. — Существо ухмыльнулось, наслаждаясь эффектом. — А ты не задумывался? Если ты так нравишься Долору, то… Почему он до сих пор не заткнул им всем рты? Думаешь, он не знает, что они говорят за твоей спиной? — Адам молчал. — Знает. — Голос стал тише, вкрадчивее. — Иначе бы не был Законом. Но тогда почему игнорирует? Может, потому что на деле ты для него ничего не значишь? Об этом ты думал? Он не думал. Специально избегал этих мыслей, которые Кадавр сейчас смог так легко прочесть. — Я не прошу тебя принять решение прямо сейчас. — Существо было совсем близко. Адама скрутило судорогой от того негатива, что окружал этого монстра. Тьма сочилась из каждой поры, заполняла пространство, душила. — Но когда придёт время, Адам, подумай, чью сторону ты примешь.

***

— Значит, Черно́ полностью уничтожена? — голос Анхеля звучал глухо, будто он не столько спрашивал, сколько констатировал факт. — Боюсь, что да. — Адам равнодушно оглядел деревенскую улицу, по которой тут и там сновали жители. Обычная суета обычной деревни, которая даже не подозревала, что творится в нескольких километрах от них. После его появления мы приняли решение уйти подальше от главы деревни и других солдат, чтобы поговорить спокойно. Заодно решили перекусить, ибо есть хотелось нещадно — бессонная ночь и нервотрёпка вымотали так, что желудок готов был сожрать сам себя. Анхелю с его худобой так тем более питаться нужно чаще, поэтому первым делом я заказал три стейка и салаты в местной недо-закусочной. Напитки — три домашних компота — принесли сразу. Высокие глиняные кружки, тёмно-рубиновая жидкость, лёд позвякивает о стенки. Красота. Я сделал жадный глоток. Компот оказался кисловатым, но приятным — вишня, смородина, что-то ещё, чего я не смог распознать. Правда, что Анхель, что Адам к своим напиткам даже не притронулись. Сидели, как два каменных изваяния, и буравили друг друга взглядами. — Ты сообщил Долору? — хмуро уточнил Анхель, сидя в излюбленной позе — руки скрещены на груди, спина прямая, взгляд недоверчивого киборга-убийцы. — И зачем ты вообще явился? Адам сразу не ответил. Он смотрел на брата с каким-то странным выражением — не то изучающим, не то насмешливым. Взгляд скользнул по лицу, задержался на разбитой губе, на синяке под глазом, на бледной коже. — Что у тебя с лицом? — всё же поинтересовался он. Я подавился компотом. Жидкость пошла не в то горло, я закашлялся, чувствуя, как краснею до корней волос. Анхель благодушно побил меня по спине, так что с кашлем я чуть не выплюнул позвоночник. Сильная у него рука, ничего не скажешь. — Упал, — спокойно ответил напарник, даже не взглянув в мою сторону. — На кулак? — брови Адама слегка приподнялись, но по лицу было понятно — в историю с падением он не поверил ни на секунду. — Какая разница? — раздражённо парировал Рапунцель, отводя взгляд в сторону улицы. Адам усмехнулся, но развивать тему не стал. Только посмотрел на меня — коротко, но выразительно. Я сделал вид, что очень занят изучением узора на кружке. — Адам, скажи, что ты предлагаешь? — спросил я наконец, переводя разговор в более безопасное русло. — Для начала — дождаться вашего экзорциста и посмотреть на его работу. — Адам откинулся на спинку стула, но расслабленным не выглядел. — Если что-то изменится — хорошо. Но если нет… — Если нет, то значит, задействован Хаос? — закончил я за него. — Верно. — Ты видел в Черно́ ещё что-то, что указывало бы на Хаос? — уточнил Анхель. — Что-то, кроме статуй и горы трупов? — Адам усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Ничего. — Анхель молчал, глядя на брата и явно о чём-то размышляя. Между ними чувствовалось напряжение — то самое, которое бывает между людьми, у которых слишком много общего и слишком мало времени, чтобы это обсудить. — Когда прибудет экзорцист? — сразу задал новый вопрос Адам. — Должен быть с минуты на минуту. От деревни до академии не такое большое расстояние. — Это всё очень здорово и прекрасно, — прервал я их напряжённую беседу, наблюдая, как девушка на руках несёт сразу три подноса с едой, — но давайте прервёмся немного и насладимся здешней кухней, а? Парни промолчали, но по тому, как Адам перевёл взгляд на подносы, а Анхель чуть расслабил плечи, я понял — возражать не будут. Девушка ловко расставила блюда на столе. Стейки оказались огромными — сочные, с корочкой, от которых шёл такой аромат, что у меня слюни потекли мгновенно. Рядом — тарелка с салатом, свежие овощи, зелень, политые чем-то ароматным. Пальчики оближешь. — Приятного аппетита, господа, — девушка подмигнула и быстро скрылась из виду, а мы молча приступили к трапезе.

***

Вскоре, как и ожидалось, прибыли экзорцисты. Трое в тёмных рясах, с бледными лицами и глазами, которые, казалось, видели слишком много такого, что обычным людям и не снилось. Они перекинулись с нами парой слов — сухо, по делу, без лишних эмоций — и сразу направились в лес. — Часа четыре провозятся, — бросил Анхель, проходя мимо. Он даже не остановился, просто бросил фразу и скрылся в доме главы. Я остался на улице. Четыре часа. Четыре часа нужно было чем-то занять. Впрочем, я даже знал, чем. — Лир, — позвал я, заметив его неподалёку. Тот мгновенно материализовался рядом — бесшумно, будто из воздуха. — Я буду в деревне, нужно кое-кого навестить. Если Анхель спросит… — я запнулся. Анхель вряд ли спросит. — В общем, я скоро. — не дожидаясь ответа я двинулся по дороге к окраине, где стоял их дом. В деревне было очень тихо. Несмотря на шум, доносившийся с более жилых улиц, и лай собак, всё равно создавалось ощущение какой-то неестественной, гнетущей тишины. Будто звуки существовали отдельно, а люди — отдельно. Что-то было не так, и чем дольше я находился в деревне, тем сильнее становилось это чувство. Словно шум был каким-то… липовым. Как в дешёвой игре, когда над окружающим миром даже не заморачивались, накинув звуковую дорожку, никак не подходившую моменту. Я заглядывал в лица прохожих — и мне становилось не по себе. Женщина с коромыслом застыла посреди дороги, глядя куда-то сквозь меня. Глаза — пустые, померкшие, будто кто-то вынул из них душу и забыл вернуть. Она даже не моргала. Просто стояла и смотрела в никуда. — Простите, — позвал я, останавливаясь рядом. — Вы не подскажете, девочка Салли всё ещё проживает в доме на окраине? Она не переехала? Никакой реакции. Ни взгляда, ни слова, ни даже намёка на то, что она меня услышала. Я обошёл её и пошёл дальше, но затылком почувствовал чужой взгляд. Обернулся, чтобы убедиться, что интуиция меня не подводит. Она смотрела. Повернув голову вслед за мной, она застыла в этом положении. Не шевелилась. Просто смотрела пустыми глазами, и от этого взгляда по коже побежали мурашки. Я ускорил шаг, стараясь скрыться за поворотом как можно скорее. Там, у дома, на завалинке сидел старик. Руки сложены на коленях, взгляд устремлён в одну точку, губы чуть приоткрыты, но не шевелятся. Я помахал рукой перед его лицом — ноль эмоций. — Эй, — позвал я громче. — Вы меня слышите? — Тишина. — Что за чертовщина… — прошептал я, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. Оглядел улицу. Остальные люди спокойно шли по своим делам — кто-то нёс воду, кто-то тащил дрова, кто-то просто стоял у калитки. Но, что странно, вокруг не было ни одного ребёнка. Нигде. Ни криков, ни смеха, ни топота маленьких ног. Возможно, конечно, им всем запретили выходить из домов, пока не станет более… безопасно. А эти молчаливые жители… Ну, может, мне просто повезло наткнуться на сумасшедших? Я вновь обернулся на старика с желанием попытать удачу снова — и замер. Как и та женщина, он смотрел на меня. Запрокинув голову, не мигая, пустыми глазами. Взгляд словно проникал в душу, и от этого взгляда становилось очень… не по себе. Я словно язык проглотил. Развернулся и почти бегом направился подальше, чувствуя на себе его провожающий взгляд. Он словно приклеился к спине, и я не мог избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Все они. Сотни пустых глаз, следящих за каждым моим шагом. Всё было очень странно. Но ведь с главой всё было нормально, так? И те жители, что встретили нас вчера, они тоже были вполне адекватными. Может, чем дальше я от центра, тем страннее жители? Мол, бедный район и всё такое. В таких местах всегда намного опаснее, даже на Земле так было. Наверняка я просто себя накрутил. Да. Наконец я добрался до крайнего дома. Маленький, покосившийся, с разбитым крыльцом и покосившейся трубой. Тот самый дом, в котором я впервые встретил настоящего духа. Где Мори старался помочь умирающей женщине, пока я успокаивал её дочь на крыльце… На двери висел горестный венок — сильно потрёпанный, засохший, с облетевшими листьями. Память о той, кого уже нет. Я постучал. Тишина. Толкнул дверь — она оказалась незаперта. — Салли? — позвал я, переступая порог. Голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Это генерал Райс. Помнишь меня? — Тишина. — Ты здесь? В доме пахло сыростью и запустением. Пустая комната, холодная печь, на столе — забытая кружка с засохшим на дне чем-то. И никого. Кровать, стоявшая напротив выхода, была аккуратно заправлена. Я подошёл к ней ближе, и воспоминания сами хлынули в голову: как маленький мальчик бережно поднимает бинтованную руку своей умирающей матери и кладёт её на одеяло, как Мори хмурит брови, понимая, что он… мы бессильны. А теперь этот дом был пуст. Я обошёл все углы, заглянул в чулан, во вторую комнату, что была детской. Пусто. Вышел на улицу и огляделся. Та же мёртвая тишина, лишь тихий шелест травы на ветру. Неужели они действительно переехали? Кто-то приютил их и забрал к себе? Но куда? В этой деревне у них никого не осталось — мать умерла, отец… Я потёр переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Голова гудела после бессонной ночи, мысли путались. И вдруг в голове раздался голос Анхеля: «Где ты?» Я вздрогнул от неожиданности — мысленная связь всегда выбивала из колеи. «У дома Салли. Что случилось?» «Экзорцисты уже закончили. Есть новости. Пулей лети к нам.» Я бросил короткое «понял» и на всех парах рванул обратно.

***

Когда я оказываюсь рядом с домом главы, замечаю Анхеля и Адама, которые уже провожали экипаж с экзорцистами. Подхожу к ним, и первое, что бросается мне в глаза — одинаково хмурые физиономии. — Что у вас? — спрашиваю, переводя дыхание после бега. Они сразу переводят взгляд на меня, после чего переглядываются. Этот их обмен взглядами мне очень не нравится. — Инек, ты чувствуешь изменения? — в лоб спрашивает Анхель. Я осматриваюсь, прислушиваюсь к себе — к ощущениям, к внутреннему чутью, которое редко подводит. И понимаю: ничего не изменилось. Та же давящая атмосфера, то же чувство, что за нами наблюдают, та же липкая тревога. — Нет, — отвечаю честно. — И мы нет. — Анхель хмурится ещё сильнее. — Да только вот экзорцисты сказали, что демон если и был, то уже ушёл сам. В лесу они ничего не нашли. Я моргаю, пытаясь переварить информацию. — Что это значит? — не понимаю я. Как они могли не найти демона, если буквально ночью он заставил меня наброситься на Анхеля? Если я своими руками пытался его убить? — Значит, дело в Хаосе? — Похоже, что да, — кивает Анхель. — Докладываем Долору и возвращаемся? — взгляд автоматически переводится на Адама, которого, судя по выражению лица, такой расклад явно не устраивал. — Сначала разузнаем как можно больше информации, а потом вернёмся. — Адам говорит спокойно, но в голосе чувствуется напряжение. — Если дело в Хаосе, то медлить нельзя — мы потратим слишком много времени на возвращение, а счёт может идти… Он резко замолкает, и взгляд его устремляется куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь. Ничего страшного, к счастью, не обнаруживаю: обычная улица, люди идут по своим делам. Однако взгляд цепляется за угол дома, где стоит странная женщина, что пустыми глазами следит за нами. Не моргает. Не шевелится. Просто смотрит. По спине пробегают мурашки, но прежде, чем я успеваю что-то сказать, позади раздаётся голос Анхеля: — Адам, ты куда? — вижу, как друг проходит мимо меня и направляется в сторону тележки. Обычная такая, крестьянская телега, но доверху заваленная… куклами. Они торчат из ящиков, свисают с бортов, лежат грудами — тряпичные, деревянные, с фарфоровыми лицами и пустыми глазами. Зрелище, честно говоря, жутковатое. Если бы я в детстве увидел такую телегу, я бы, наверное, спать перестал. — Подходи, народ! Подходи, не проходи мимо! — голос у продавца зычный, привыкший перекрикивать шум ярмарки. — Кому оберег? Кому защиту? Сами делали, сами красили, сама Марена благословляла! Мы с Анхелем переглядываемся и вместе движемся к мужику, возле которого уже остановился Адам. В руках продавец держит две куклы. Вертит их так и эдак, демонстрируя прохожим, которые… не смотрят. Вообще никак не реагируют. Будто его здесь нет. Первая — простая, деревянная, грубо вырезанная из цельного куска. Лицо едва намечено, руки-палки, вместо одежды — просто выжженные узоры. А вот вторая… Тканевая кукла хороша. Красиво наряженная — в яркий сарафан, с вышитым передником, с льняными волосами, заплетёнными в косу. Лицо вышито аккуратно, с удивительной для деревенской работы детализацией: глаза-бусинки смотрят почти осмысленно, губы улыбаются, на щеках — румянец. — Вот, глядите, люди добрые! — мужик трясёт куклой, и та мелко подпрыгивает в его ладони. — Сама Марена! Богиня наша! Кто купит — того век обижать не будут, ни люди, ни лес, ни напасть какая! Дома поставишь — и порядок, и лад, и достаток! — Марена, говоришь? — переспрашивает Адам. — Она самая, — кивает мужик, мгновенно переключившись с безразличной толпы на нас. Глазки у него бегают, но улыбка широкая, торгашеская. — Богиня здешняя. — Он понижает голос до шёпота, наклоняясь ближе: — Сильная, господин. Очень сильная. Если задобрить — горы свернёт. А если прогневать… — Он не договаривает, но и так ясно — ничего хорошего не жди. — А что ж вы? Не слышали о ней никогда? — удивлённо интересуется мужик, переводя взгляд с Адама на Анхеля и обратно. Я молча перевожу взгляд на двух богов рядом с собой. Те выглядят явно растерянно. — Ну и ну! — качает головой продавец. — Мы не из этих мест, — вмешиваюсь я, пытаясь спасти ситуацию. — А откуда ж вы, если не секрет? — мужик оживляется. — У меня выбор большой, и вашего бога подберём! — М-м-м… А бог Войны Анхель у вас есть? — вылетает у меня раньше, чем я успеваю подумать. Резкий удар под дых заставляет последние слова проглотить. Сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух. — Он шутит. — голос Анхеля звучит ровно, но я чувствую в нём напряжение. — Атеисты мы. — Вот как, — мужчина хмыкает, мгновенно потеряв к нам интерес. — Тогда вам кукла ни к чему. Она только верующим помогает. — Я видел подобную куклу в руинах Черно́, — вновь заговаривает Адам, разглядывая деревянную фигурку в руках мужчины. — Когда вы там были? Продавец оглядывает его с головы до ног, потом переводит взгляд на Анхеля, и его лицо медленно расплывается в такой улыбочке, что мне сразу вспоминается Козлиная бородка из прошлой поездки. — Вот как, — тянет он. — Значит, в руинах, говоришь? А вы, я смотрю, ребята с фантазией. Анхель хмурится: — Что вы имеете в виду? — Да ничего, — мужик хмыкает и скрещивает руки на груди. — Просто смотрю на вас, двое блондинчиков, чистенькие такие, и думаю: а не дороговаты ли вы для наших мест? Я моргаю. — Чего? — Чего слышал. — Он уже откровенно ухмыляется, окидывая их масляным взглядом. — Вы бы, мальчики, шли отсюда, пока целы. На Севере таких, как вы, не жалуют. А если кому приглянетесь — вообще могут не отпустить. Анхель открывает рот. Потом закрывает. Потом открывает снова. Лицо его медленно наливается краской. — Ты сейчас… Ты меня с… — Я ничего не говорю, — перебивает торговец, поднимая руки. — Я вообще молчу. И вам советую — проваливайте. А про куклы свои — ищите в другом месте. Не обязан я перед всякими… — он делает паузу и добавляет с намёком, от которого у меня глаз начинает дёргаться, — отчитываться. Я наблюдаю, как лицо Анхеля то бледнеет, то багровеет от злости. Адам же в лице не меняется, словно подобное… сравнение для него не в новинку. — Мы не из этих, — цедит Анхель сквозь зубы. — Мы — генералы, представители Закона. Если мы спрашиваем, ты… — Да-да, — мужик лениво ковыряет мизинцем в ухе, взглядом провожая проходящую мимо женщину. — Видел я таких генералов. А теперь уйдите и не мешайте мне торговать. У меня один правитель — и его среди вас нет. А я имею полное право вам ничего не говорить. Вот предстанет передо мной сам Закон, тогда скажу. Всё скажу! А вы… — он машет рукой, как будто отмахивается от назойливых мух. — Идите-ка отсюда. Анхель, кажется, хочет сказать что-то ещё, но Адам молча хватает его за руку и тащит в сторону. Я, всё это время пребывающий в лёгком ахуе, направляюсь следом. — Он не может с нами так… — шипит Анхель, когда мы отходим на безопасное расстояние. — Всё он может, Анхель. — обрезает Адам, останавливаясь и поворачиваясь к брату. — Он прав. Мы не Закон, а лишь его представители. Заставить говорить его силой мы не можем, и он это понимает. — Но называть нас… — продолжает возмущаться Анхель. — Ну, кстати, прямо он вас этим словом не назвал… — вставляю я, пытаясь разрядить обстановку. Анхель бросает на меня гневный взгляд, а я лишь хлопаю глазами, виновато улыбаясь. — Тебе легко говорить. Про тебя он ничего не сказал. — Анхель недовольно скрещивает руки на груди и агрессивно фыркает. Я усмехаюсь — до чего ж легко его задеть. — Инек, ты нашёл детей? — Адам переводит разговор в другое русло. Я мгновенно серьёзнею. — Нет. — качаю головой. — Дом пустой. Пытался поговорить с жителями, но они только смотрели. — добавляю с горькой усмешкой: — Гостеприимные здесь люди, добродушные… Адам кивает, уловив сарказм. — Ты когда-нибудь слышал о Марене? — погрузившись в раздумья, интересуется Анхель. — Я не помню такую богиню. — Я тоже. — Друг хмурится. — Видимо, богиня не чистокровная, но любовь жителей завоевала. Вопрос тогда: что стало с прошлым божеством? — Вот же ж придурок! — резко вновь вспыхивает Анхель, бросая взгляд в сторону мужика с куклами. — Могли столько информации узнать, а этот гад… — Успокойся уже, — просит Адам со вздохом. Я поддерживаю его таким же тяжёлым выдохом. — Есть ещё глава. — вспоминаю я про старика. — Думаю, он-то точно пойдёт нам навстречу. Парни кивают, и мы дружно направляемся к его дому. Однако не успеваем подняться на крыльцо, как нам преграждают дорогу. — Извините, господа генералы, — слуга, молодой парень с испуганными глазами, стоит, заслоняя дверь, — глава плохо себя чувствует и прилёг отдохнуть. — Но это срочно, — пытается настоять Анхель, подаваясь вперёд. От резкого движения у него, видимо, кружится голова — его ощутимо ведёт в сторону. Успеваю подхватить его и придерживаю, давая опереться на себя. — Генерал, вам бы тоже отдохнуть… — голос слуги становится тише, виноватее. — Глава сказал, что вы и ваши люди можете занять любые свободные дома в деревне для ночлега. Я смотрю на него. Парень явно напуган — то ли нами, то ли тем, что происходит в деревне, то ли ещё чем-то. Давить на него не хочется, поэтому я быстро киваю. — Хорошо. Мы навестим главу завтра утром. Надеюсь, ему полегчает. — Я стараюсь улыбнуться как можно доброжелательнее. В ответ получаю мягкую, неловкую улыбку. Анхель переводит взгляд с меня на слугу, приподнимает одну бровь, а потом резко бьёт меня локтем под дых. Я сгибаюсь пополам, чувствуя, как он выскальзывает из моих рук. А затем резко разворачивается, хватает меня за локоть и тащит куда-то в сторону. — Отлично! Тогда пойдём обустраиваться, — недовольно бормочет он, уволакивая меня подальше от дома главы. Адам криво усмехается и идёт следом. — За что ты меня ударил?! — когда ко мне возвращается способность дышать, первым же делом возмущаюсь я. — Этот дом, кажется, свободен. — проигнорировав мой вопрос, заявляет Анхель, останавливаясь у крыльца одного из домов. Отпускает мою руку и оглядывает постройку. — Выглядит большим, думаю, мы втроём поместимся. Ну конечно. Зачем мне отвечать, если можно просто отпиздить? Сил хватает лишь на то, чтобы хмыкнуть и вложить в этот звук всю свою злость и раздражение. В доме пыльно, но, по сравнению с жилищем Салли, сыростью не пахнет. Только какой-то непонятный, лёгкий запах… гнили? Или мне кажется? Быстро осматриваем одноэтажный дом, проверяем погреб и чердак. Ничего, что могло бы издавать такой запах, найти не удаётся, поэтому расслабляемся и усаживаемся за столом. — Ладно, Адам, что в итоге сказал Долор? — спрашивает Анхель, потирая виски двумя руками и прикрыв глаза. — Он пришлёт ещё кого-то? В этот момент раздаётся стук в дверь. — Скорее всего Лейф пришёл. — отзываюсь я, поднимаясь. — Я попросил его зайти, как освободятся. — Направляюсь к двери, краем уха продолжая слушать разговор. — Долор… Он… Не знает, что я здесь, — тихо отвечает Адам. Я замираю на месте. Вместе с Анхелем мы хором уставляемся на него в полном непонимании. — …Что? — не верит своим ушам Анхель. — Мы с Арктуром вернулись в тот же вечер. Я сообщил Долору об уничтожении Черно́. Но когда Анхель по сети сообщил о демоне гнева, я… — Адам запинается, — не поверил. И утром отправился к вам. — Я подхожу к двери, слушая Адама вполуха, и открываю её. — Так что, он не знает, что я не в Иллирии. — Эм, походу, знает, — заикаясь, произношу я, глядя на стоящего перед дверью разгневанного мужчину. На его лице застыла маска того, кто убьёт любого, кто на него косо посмотрит или встанет на пути. Рисковать не хочется, поэтому я быстро отскакиваю в сторону, освобождая проход. Анхель, завидев вошедшего незваного гостя, тут же подскакивает и практически встаёт по стойке смирно. А меня передёргивает от того скопления негативной энергии, которой разом заполнилось всё помещение. — Долор, мы… — начинает Анхель. Мужчина лишь поднимает руку. Этого простого движения хватает, чтобы заткнуться не только Анхелю, но и всей живности вокруг дома в радиусе мили. Наступает звенящая тишина. Взгляд Долора падает на Адама. — Не то, чтобы я не ожидал чего-то подобного, — голос звучит ровно, но в нём чувствуется такой гнев, что хочется вжаться в стену. — Но я надеялся, что ты меня хотя бы уважаешь. — Адам ничего не отвечает. Только смотрит исподлобья. Долор поджимает губы и молча хватает свободный стул. Разворачивает его спинкой к столу, усаживается верхом и кладёт руки на спинку. Глубоко вздыхает. — Что удалось узнать?

***

После краткого пересказа повисла тяжёлая тишина. Такая, что, кажется, даже воздух в комнате загустел. Мы с Анхелем переглядывались, Адам задумчиво крутил в пальцах травинку, а Долор сидел, переваривая полученную информацию и буравя нас тяжёлым взглядом. К счастью, молчание продлилось недолго. — У меня к вам троим один вопрос: вы видели животных? — вдруг спросил Долор. Мы втроём переглянулись. В глазах у всех, кажется, отразился один и тот же процесс — активная мозговая деятельность, перемешанная с полным недоумением. — Что, прости? — решил переспросить я. При чём здесь животные? — Животных. Зверей. Скот, собаки, крысы — любая живность. — Долор спокойно сложил руки на груди. — Перед тем как направиться к вам, я обошёл деревню. Обычно в таких местах по улицам бродят куры, собаки лают на чужаков, кошки греются на заборах. Но за всё время я не встретил ни одной живности. Ни единой. Я замер, переваривая информацию. Действительно… А ведь правда. Я тоже не видел. Ни собак, ни кошек, ни даже кур, которые обычно везде суют свои клювы. И это в деревне, где держат скотину! — И ни одного ребёнка, — вдруг вспомнил я. Сердце ёкнуло. — Анхель, помнишь, что сказал староста? У кузнеца была жена и четверо детей. И Салли с её братом я не смог найти. Ходил к ним домой — пусто. — Однако крики детей я тоже слышал, — нахмурившись, добавил Адам. — Когда мы стояли на крыльце главы. Казалось, дети играли поблизости, но я не видел ни одного. Долор, — Адам повернулся к нему, и его голос стал жёстче, — в руинах Черно́ я видел тело ребёнка с деревянной куклой богини Марены. А здесь я снова видел эту куклу. У продавца. — Марена? — Долор нахмурился, явно роясь в памяти. — Я не припоминаю такого божества. Ни в одном из известных мне пантеонов. — В том-то и дело, что мы тоже, — ответил Анхель. — Мы предполагаем, что она не чистокровное божество и появилась совсем недавно. Возможно, самопровозглашённая. — А что стало с прошлым богом этих земель? Кто был до неё? — Мы не знаем. — Анхель раздражённо дёрнул плечом. — Жители молчат, ведут себя… странно. Глава слёг с болезнью именно сейчас, а единственный человек, который мог бы нас просветить, отказался с нами говорить и назвал нас… — Он резко ойкнул и, дёрнувшись, со всей дури приложился коленом о стол. От удара жалобно звякнула пустая кружка, стоявшая на краю, и чуть не опрокинулась. Я перевёл взгляд на абсолютно спокойного Адама, сидевшего напротив Анхеля. Тот даже бровью не повёл. Только едва заметно дёрнулся уголок губ. — В общем, не важно, — процедил Анхель, потирая ушибленное колено и прожигая Адама взглядом, полным сдерживаемой ярости. — Он заявил, что ответит только на вопросы Закона, — будничным тоном пояснил Адам, игнорируя гневный взгляд брата. — Вот как… — Долор спокойно поднялся с места. — Тогда идём. Проведаем этого ценителя власти, пока он не покинул деревню.

***

К счастью, торговец всё ещё стоял на месте. Видимо, не смог уехать, или просто не успел — повозка была наполовину разгружена, а сам мужик возился с товаром, явно собираясь в дорогу, но с какой-то обречённой медлительностью, будто не особенно верил, что уедет. Закатное солнце било в глаза нещадно, заставляя щуриться. Спать хотелось неимоверно — веки наливались свинцом после бессонной ночи, — но я чувствовал, что о сне в ближайшее время можно только мечтать. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Торговец раздражённо заталкивал кукол в переполненную повозку. Судя по его недовольному лицу, продал он сегодня либо мало, либо совсем ничего, а странные жители вовсе его игнорировали, проходя мимо. Некоторые куклы вываливались обратно, и он с руганью пихал их снова. Мы подошли и остановились в метре от него. Торговец обернулся, открыл рот, чтобы, видимо, завести привычную зазывалку, но, увидев Долора, замер. Лицо его стремительно менялось — от раздражённого до испуганного, а потом до почтительного. Руки, только что грубо пихавшие кукол в повозку, вдруг задрожали и принялись аккуратно раскладывать товар, будто это не тряпки и деревяшки, а сокровища. — Г-господин… — выдохнул он и неловко поклонился, едва не выронив куклу. — Ваша милость… Не ждал, не гадал… Чем обязан? Ух ты, как запел! Я глянул на Анхеля и прыснул со смеха — его лицо выражало ни с чем не сравнимое злорадство вперемешку с удовольствием. Так смотрят на старого врага, который наконец-то получил по заслугам. — Вопросы есть, — коротко бросил Долор. — Ответишь. — Всё что угодно, ваша милость! — закивал торговец. — Я человек маленький, мне скрывать нечего… — На твоих куклах изображены лица богов, — Долор кивнул на повозку. — Чьи они? — Разные, ваша милость! — Торговец засуетился, вытаскивая несколько экземпляров. — Вот это — Арканши, это — Велерас, это — Пелная… — Он сыпал именами, которые я слышал впервые в жизни. — А вот это… — он осторожно достал знакомую тканевую куклу в сарафане, — это Марена. Её в здешних местах хорошо берут. Очень хорошо. — Что это за богиня? Рассказывай всё, что знаешь о ней. — приказал Долор, и в его голосе звякнул металл, от которого меня передёрнуло, а торговец заметно сжался. Он сглотнул, перевёл взгляд с Долора на нас, на Адама, и, видимо, понял, что облажался. Утаивать какую-то информацию ему теперь не то что не выгодно, а опасно для его лысой головы. — Марена… она новая, ваша милость. Пришла к нам совсем недавно. — Он замялся. — На двенадцатом году вашего правления, если быть точным. Сначала просто слухи ходили: там желание исполнила, там помогла, там защитила. А потом и храмы пошли, и куклы эти… — Желания? — переспросил Адам. — Какие? — Разные, господин. — Торговец заёрзал, переминаясь с ноги на ногу. — О, он теперь господин? А был-то… — решил съязвить я, но мгновенно подавился своими же словами от резкого удара под дых от Адама. Твою мать. Ну точно братья, даже бьют одинаково… в одно и то же место. Я согнулся, пытаясь втянуть воздух, и поклялся себе, что больше никогда не буду открывать рот в присутствии этих двоих. — …Кто урожая просил — урожай был, — продолжил торговец, смахивая шершавой ладонью выступивший на лбу пот и старательно делая вид, что не заметил моих страданий. — Кто любви — любовь находил. Кто… — он понизил голос до шёпота, — кому соседа убрать надо было — и это делала. За подношения, конечно. Просто так богиня не работает. — И много таких желающих? — холодно поинтересовался Долор. — Немало, ваша милость, — признался торговец. — Марену полюбили в Северо-восточных землях. Черно́, вот, — он махнул рукой в сторону, — полностью под ней было. И Тинель, где мы сейчас, тоже. Многие поселения её приняли. — А старый бог? — спросил Рапунцель. — С ним что стало? Торговец скривился, будто лимон съел. — Карон… конкуренцию не потянул, ваша милость. Старый он уже, слабый. Марена молодая, сильная, желания исполняет быстро. А Карон… ну что Карон? Строгий, требовательный, просто так ничего не даёт. О нём быстро забыли. К старым богам приписали, которые в лесу живут. — В Повешенном Лесу? — уточнил Анхель. — В том самом, — кивнул торговец. — Там у него храм стоит, единственный сохранившийся. Говорят, он туда ушёл после того, как Марена пришла. И не проявляет себя последние месяцы. Совсем. — А Черно́? — вновь подал голос Адам. — Ты говоришь, Черно́ было под Мареной. Но я был там. Он разрушен. Торговец побледнел так, что я испугался, не грохнется ли он в обморок прямо сейчас. — Я… я не знаю, господин. Я там проезжал совсем недавно. Три дня назад. — Он зачастил, затараторил, будто боялся, что ему не поверят. — Всё было хорошо! Люди ходили, торговали… Я продал несколько кукол Марены, как обычно, и поехал дальше. А завтра, — он ткнул пальцем в сторону дороги, — завтра я в следующую деревню направлялся. В Виронку. Там тоже Марену любят… — А кукол других богов у тебя много, — задумчиво протянул Долор. — На все случаи жизни? — Торговля, господин, — развёл руками торговец, и в этом жесте было что-то почти комичное — такой маленький, жалкий человечек среди груды кукол с пустыми глазами. — В разных деревнях разные боги. Где-то старых чтут, где-то новых. Я подстраиваюсь. — Он заискивающе улыбнулся. — Бизнес, понимаете… — Понимаем, — кивнул Долор. — Спасибо за откровенность. — Мы переглянулись и двинулись прочь. А торговец остался стоять у повозки, прижимая к груди куклу Марены и глядя нам вслед с выражением, которое трудно было описать. То ли облегчение, то ли страх. То ли надежда, что мы не вернёмся. — Что думаете? — когда мы отошли подальше от мужика, спросил Долор. — Старый бог перестал устраивать людей, и они променяли его на более лояльного, — пожал плечами Анхель. — Классическая ситуация районных богов. Такое случается, когда новые веяния приходят на смену старым. Адам шёл молча позади. Долор это явно заметил и остановился, обернувшись к нему. — Что-то не так? — спросил он, глядя на своего советника. Тот казался задумчивым, поникшим. Обычно невозмутимое лицо сейчас выражало какую-то глубокую, тяжёлую задумчивость. — Адам. — вновь позвал Долор, когда тот не отреагировал. На этот раз Адам поднял голову и встретился с ним взглядом. — Что? — Всё в порядке? — Адам не ответил. Только медленно кивнул. — Вам нужно отдохнуть, — твёрдо, со вздохом, сказал Долор. Золотые слова! Я чуть не подпрыгнул от радости, понимая, что наконец-то смогу лечь. Поймал себя на том, что чуть не сказал это вслух, и постарался придать лицу максимальную серьёзность. Мы возвращаемся в дом. Адам первым делом начинает смахивать пыль с поверхностей — нервный какой-то, неспокойный. Анхель наблюдает за этим с непониманием, но молчит, а я тем более не вмешиваюсь. — Я передал Лейфу, чтобы они распределились по домикам и вели караул в течение ночи в деревне, — сообщаю я, зайдя в дом последним. Задержался на крыльце, чтобы переговорить с подчинённым, и теперь чувствую, как глаза слипаются. Веки тяжёлые, словно к ним привязали гири. — Нам тоже не стоит расслабляться. — Долор оглядывает комнату. Взгляд цепкий, хищный. — Будем поочередно вести караул, кроме Анхеля. — Рапунцель резко кидает непонимающий взгляд на Долора. — Не смотри на меня так. Тебе нужно отдохнуть. — Я в порядке, — цедит Анхель сквозь зубы, но мы на зрение не жаловались, чтобы в это верить. — Анхель, в данном случае твоё мнение меня не интересует. — Долор говорит серьёзно, и я впервые слышу «точку» в чьём-либо разговоре настолько отчётливо. У нас на Земле так даже самые сварливые учителя не умели. Это не просто приказ — это аксиома, не подлежащая обсуждению. — Я начну. Инек, сменишь меня в середине ночи. Адам после тебя, ближе к утру. Спать будем со светом. Хаос отлично чувствует себя в темноте, не нужно ему помогать. Базару ноль. В таком доме я бы тоже не хотел спать в кромешной темноте. Слишком много углов, слишком много теней, слишком много всего, что может прятаться в них. Каждый тёмный угол кажется входом в другой мир, каждая тень — затаившимся чудовищем. Да, воображение у меня отличное. Спустя некоторое время солнце окончательно скрывается за горизонтом, уступая место луне. Бледный, мертвенный свет заливает улицу, но в доме мы зажигаем все лампы, какие только находим. Свечи, масляные светильники — всё идёт в дело. Пламя пляшет на стенах, отбрасывая причудливые тени, которые шевелятся, дышат, живут своей жизнью. И мы наконец укладываемся спать. Я ложусь на лавку у стены, подкладывая под голову свернутый плащ. Древесина пахнет старостью и пылью, где-то скребётся мышь — или не мышь. Анхель занимает кровать, старательно делает вид, что засыпает, но я вижу — он ещё долго ворочается, дыхание сбивается, он то замирает, то снова крутится, не находя места. Адам устроился в кресле в углу, глядя на огонь свечи неподвижным взглядом, и я засыпаю под тихий треск фитиля и мерное дыхание.

***

Пробуждение резкое и, чего греха таить, неприятное. Я открываю глаза и первое, что понимаю — лампы погасли. Комната погрузилась в полумрак, лишь лунный свет пробивается из окна, освещая половину комнаты бледным, неживым сиянием. Вторая половина утопает в такой густой тьме, что кажется — там нет ничего. Или есть. Сердце колотится где-то в горле. Я приподнимаюсь на локте, оглядываясь. Долора нигде нет. Его стул у окна пуст, Адам и Анхель спят — Адам в кресле, Анхель на кровати, поджав ноги. Тишина. Гробовая, мёртвая тишина. Я молча поднимаюсь с лавки. Доски жалобно скрипят, и этот звук кажется оглушительным в полной тишине. Замираю, прислушиваясь. Ничего. Только где-то далеко, за стеной, едва слышный шорох. Мышь? Или… Тихо зову: — Долор? В ответ — тишина. Даже эхо не возвращается, будто слова проваливаются в бездонный колодец. Первая мысль — разбудить Анхеля. Он рядом, протяни руку — и можно тряхнуть за плечо. Но я останавливаюсь, вспомнив его состояние. Измотанный, бледный, еле живой. Нет. Пусть поспит. Да и он меня скорее прибьёт, чем поможет. Начну будить Адама с перепугу — тот, небось, у виска покрутит. Значит, сам. Просто найду Долора и лягу спать дальше… да. Наверняка он просто вышел проверить периметр или захотел свежего воздуха. Ничего страшного. Я подхожу к окну, стараясь ступать бесшумно. Половицы предательски поскрипывают, но я слишком сонный, чтобы аккуратничать. Всматриваюсь в ночь. Поляна перед домом пуста. Только трава колышется под лёгким ветром, да тени от деревьев тянутся длинными чёрными пальцами. Лес на горизонте — тёмная стена, в которой не видно ни просвета. Долора нет. Я жду немного, вглядываясь в темноту, надеясь увидеть знакомый силуэт. Может, он отошёл за угол? Может, стоит там, где я не вижу? Но нет. Поляна пуста, улица пуста, только лунный свет заливает всё вокруг мертвенным серебром. Вздыхаю, понимая, что, вероятнее всего, придётся выходить на улицу. Ненавижу это. Ночь, темнота, неизвестность — худшее сочетание. Я уже собираюсь отойти от окна, когда в отражении стекла замечаю лицо. Сначала расплывчатое, будто просто показалось. Оптическая иллюзия. Игра света и тени. Я моргаю, пытаясь стряхнуть наваждение. Но лицо становится отчётливее. Я вижу его так ясно, будто оно в полуметре от меня. Детские черты, знакомые до боли. Салли. Та самая девочка, которую я успокаивал на крыльце. Только теперь её лицо искажено — рот раскрыт в беззвучном крике, щёки впали, кожа серая, как пепел. А глаза… там, где должны быть глаза — пустые, чёрные провалы. И этими провалами она смотрит прямо на меня. Я отшатываюсь, спотыкаюсь о собственную ногу и едва не падаю. Сердце пропускает удар, потом ещё один, а потом разгоняется так, что, кажется, готово выпрыгнуть из груди. Секунда. Всего одна секунда паники. А потом я резко сажусь на кровати, хватая ртом воздух, и понимаю — это был сон. Кошмар. Наваждение. Я на месте. В доме. На лавке. Сердце грохочет так, что его слышно, наверное, на улице. Майка прилипла к спине от холодного пота. В горле пересохло, язык будто ватный. Что это, черт возьми, было?! Салли?! — Чего подскочил? — тихий голос раздаётся справа, и я едва снова не подпрыгиваю. Долор сидит у окна на стуле, вглядываясь в горизонт тёмного леса. Свет от ламп — они снова горят, живые и тёплые — мягко падают на его лицо, подчёркивая профиль и отражаясь в янтарных глазах. Он спокоен, неподвижен, как статуя. — Ничего. — мой голос хрипит, приходится откашляться. — Кошмар. — Понимаю. — кивает он, даже не глядя на меня. — Тебе тоже снятся? — совсем глупый вопрос, но понимаю это слишком поздно. Язык работает быстрее сонного, напуганного сознания. Долор усмехается. Усмешка выходит невесёлой. — После всего того, что я видел за время войны? Ещё как. — Он отводит взгляд от леса, смотрит на меня. — Иногда просыпаюсь и не сразу понимаю, где я. И жив ли вообще. Я молчу. Что тут скажешь? Я видел войну только в новостях и фильмах, лишь чуть-чуть успел прочувствовать её на том поле, а он нюхал её, ел её, дышал ею. Наше сравнение было бы оскорбительным. — Сменить тебя? — спрашиваю, чувствуя, что сон всё равно уже не вернуть. — Можешь ещё поспать. — Долор качает головой. — Время есть. — Боюсь, я уже не усну. — уголки моих губ дёргаются в кривой, извиняющейся улыбке. Он понимающе кивает, поднимается со стула и бесшумно, как тень, отходит к двери. Я занимаю его место и смотрю в окно. Лес на горизонте тёмный, молчаливый. Луна висит низко, заливая поляну призрачным светом. В траве шевелится что-то — может, ветер, может, зверь, может… я заставляю себя не додумывать. Пламя свечи на столе мерно покачивается, отбрасывая тени на стены. Я слежу за ними краем глаза, стараясь не всматриваться слишком пристально. Потому что стоит начать — и тени обретут лица. В доме тихо. Только дыхание спящих и тихий треск фитиля. Я сижу и смотрю в окно, но перед глазами всё ещё стоит то лицо. Салли. С пустыми глазницами. С беззвучным криком. И я молюсь всем богам, которых знаю и не знаю, чтобы это был просто кошмар.

***

В комнате царит утренний полумрак — не тот тревожный, ночной, а мягкий, уютный, какой бывает только на рассвете. Солнце ещё не поднялось, но небо за окном уже наливается нежно-розовым и золотым. Лучи пробиваются сквозь мутное стекло, ложатся на пол тёплыми полосами, в которых танцуют пылинки. Пахнет деревом, старой пылью и чем-то ещё — то ли утренней свежестью, то ли просто сыростью, которая выползает из углов с рассветом. Где-то за стеной просыпаются птицы — сначала одна робко пробует голос, потом другая, а через минуту уже целый хор заливается на все лады. Вскоре меня заменяет сам проснувшийся Адам. Он подходит бесшумно — я даже не слышу шагов, только чувствую лёгкое прикосновение к плечу. Киваю, поднимаюсь с затекшей спиной и, кажется, даже не иду, а плыву к лавке. Последнее, что помню — как Адам гасит последнюю лампу. Пламя всхлипывает и комнату заливает мягкий, серо-голубой свет раннего утра. А потом я проваливаюсь в сон. Просыпаюсь от тихой болтовни. Голоса плывут где-то на грани сознания, тихие, приглушённые, будто сквозь толщу воды. Я ворочаюсь, пытаясь зарыться лицом в жёсткий сверток плаща, заменяющий подушку, и не желаю открывать глаза. Ещё пять минут. Ещё хотя бы пять. Но реальность настойчиво пробивается сквозь дремоту. Я не дома, не в своей постели, даже не в Иллирии. Я у чёрта на рогах, в деревне, где творятся странные дела, и сейчас явно не до сна. Вздыхаю, сдаваясь, и разлепляю веки. Голоса, что разбудили меня, доносятся от окна. Анхель и Адам. Не спорят, не ссорятся — просто переговариваются вполголоса, будто не хотят меня будить. Анхелевский голос — хрипловатый со сна, но уже привычно колючий. Адамовский — ровный, спокойный, чуть насмешливый. Я лежу, слушая их перепалку, и чувствую, как понемногу отпускает ночное напряжение. Мышцы расслабляются, дыхание выравнивается. — …я тебе не верю, — доносится обрывок фразы Анхеля. — А зря, — парирует Адам. — Я вообще редко вру. — Ха. — Вот это «ха» я засчитаю как оскорбление. Я усмехаюсь и всё-таки сажусь. Тело ноет после ночи на жёсткой лавке, но хотя бы голова не болит — и на том спасибо. Потягиваюсь, хрустят позвонки, и я чувствую себя столетним стариком. В окно льётся утренний свет. Тёплый, золотистый, он заливает комнату, прогоняя остатки ночных страхов. За стеклом — просыпающаяся деревня. Где-то скрипнула дверь, залаяла собака, замычала корова. Обычные звуки обычного утра. И от этой обычности становится так спокойно, что хочется просто сидеть и слушать. Но надо вставать. Надо собираться. Надо возвращаться в Иллирию и спать там до посинения. С этими мыслями встаю с кровати и подхожу к парням, лениво поглаживая живот через задравшуюся майку. Как же, черт возьми, хочется есть… Желудок уже скручивает в узел, требуя хоть какой-то еды. Анхель смотрит с недовольством, переводя взгляд с моего лица на мою руку на животе. На голове, небось, уже вьётся гнездо — волосы торчат во все стороны после сна на жёсткой лавке, и я прекрасно осознаю, как сейчас выгляжу. — Чего? — спрашиваю с вызовом, хотя прекрасно понимаю, что именно ему не нравится. — Ты омерзителен. — цедит он, но в глазах мелькает что-то… нет, показалось. — И тебе доброе утро. — ухмыляюсь я. Анхель лишь хмыкает и встаёт с места, скрываясь во второй комнате. По моим подозрениям, там ванная. — Что с ним? Встал не с той ноги? — поворачиваюсь к Адаму. — Возможно. — пожимает плечами тот. Я оглядываюсь по сторонам и понимаю, что кого-то, а именно нашего главаря, не хватает. Долора нет. Но прежде чем я успеваю открыть рот, Адам поясняет: — Он ушёл час назад. Сказал, что скоро вернётся. — А не сказал, куда? В этот момент раздаётся стук в дверь — резкий, неожиданный, от которого я вздрагиваю. — Генерал Райс! — слышим мы юный голос, который я сразу узнаю. Слуга главы. Тот самый, что вчера не пускал нас к старику. Мы с Адамом переглядываемся. Я иду открывать. На пороге стоит парень, разрумянившийся с утра, с широкой улыбкой на лице. Солнце золотит его волосы, и он кажется таким… обычным. Нормальным. — Доброе утро! — завидев меня, парень расплывается в ещё более широкой улыбке. — Пришёл узнать, как вам спалось? Всё ли в порядке было ночью? — А, да, всё хорошо, — отвечаю я, но договорить не успеваю. За спиной открывается и с грохотом захлопывается дверь. Я чувствую, как мой затылок начинают сверлить — буквально физически ощущаю этот тяжёлый, недовольный взгляд. Мгновение спустя меня грубо отталкивают в сторону. Анхель перекрывает проход, облокотившись на дверной косяк и сложив руки на груди. Он смотрит на парня как ястреб на будущую жертву — хищно, пристально, не мигая. Слуга главы поёживается и отводит взгляд. — Как здоровье главы? Мы хотели сегодня навестить его. — голос Анхеля звучит ровно. — А, б-боюсь, это невозможно, — заикаясь, отвечает парень. Голос резко севший, испуганный. — Он спит со вчерашнего дня с сильной лихорадкой. Вы сможете разобраться без него? Если что-то потребуется, мы обязательно… — Я понял. Спасибо, что сообщил. — грубо перебивает Рапунцель. Я с удовольствием наблюдаю, как ходят желваки на его скулах. — Можешь идти. Кажется, парень хочет сказать что-то ещё, но у Анхеля другие планы. Не дожидаясь ответа, он захлопывает дверь у парня перед носом и резко оборачивается ко мне. — И что это было? — спокойно спрашиваю я, глядя с усмешкой на злое лицо напарника. — Мне показалось, или я узрел зачатки ревности? — Ты о… — Омерзителен? — перебиваю я, ухмыляясь ещё шире. — Я знаю. Анхель ничего не отвечает. Молча возвращается за стол и продолжает прерванную болтовню с Адамом, делая вид, что меня не существует. Я же направляюсь в ванную приводить себя в порядок.

***

Вскоре приходит Долор. Он входит с корзиной, полной фруктов, овощей и, что самое главное, мясом! Свежим, аппетитным, от одного вида которого у меня рот наполняется слюной. — Ты телепортировался в Иллирию? — спрашивает Адам, вытаскивая еду и выкладывая на найденные в шкафчиках тарелки. — Есть здешнюю еду до выяснения всех обстоятельств я не рискнул. — спокойно отзывается Долор, стоя рядом с Адамом и помогая накрывать на стол. Я наблюдаю за этой почти идиллической картиной с лёгкой завистью. Они двигаются слаженно, будто делали это тысячу раз — передают тарелки, раскладывают приборы, даже не смотрят друг на друга, но каждый знает, что нужно делать. — Мы вчера ели стейки, — отзывается Анхель, ловко вытащив из-под рук Адама спелый фрукт неизвестного мне происхождения. Тот имеет насыщенный фиолетовый цвет и напоминает что-то среднее между сливой и грушей. — Вроде пока живые. В этот момент Долор что-то тихо говорит Адаму и отодвигает стул. Адам садится, пока Долор продолжает самостоятельно разбирать корзину с едой. Я лишь удивлённо приподнимаю брови, но молчу. Не моё дело. — Сегодня отправимся в лес, найдём храм божества, — говорит Долор, раскладывая мясо по тарелкам. — Подчинённых оставим в деревне — большое скопление людей может только помешать. Мы согласно киваем. — А может быть такое, что Карон заключил сделку с Хаосом, чтобы отомстить людям за предательство? — высказываю своё предположение, откусывая яблоко, которое украл со стола. — К сожалению, да. — Адам кивает, подтверждая мои догадки. — Такое вполне могло случиться. Хаос мог последовать за беженцами с Востока, а Карон, заметив его, заключил с ним сделку, позволив распространиться по всей деревне. — Это объясняет, почему на Северо-востоке заразились лишь эти две деревни, — продолжаю я, чувствуя, как кусочки пазла встают на место. — В Черно́ беженцев переселили раньше, чем в Тинель, потому разрушена она была быстрее. Ну а Тинель пока ещё можно спасти, так? Я тянусь за очередным фруктом, на этот раз под руку Долора. Он бросает на меня хмурый взгляд, но молчит. — Возможно, так, — соглашается Адам. — В таком случае нужно избавиться от бога. Я поглощу Хаос, а Анхель поставит печать забвения. Тогда на Северо-востоке останется лишь один районный бог. — Анхель, ты сможешь? — я хмурюсь, глядя на него. Следы кандалы исчезли — шея чистая, без следов, — но беспокойство осталось. Слишком бледный, слишком худой, слишком напряжённый. — Плёвое дело. — хмыкает он, отправляя в рот остатки фиолетового фрукта. — Отлично. Тогда выдвигаемся сразу после завтрака. — Долор ставит точку в разговоре.

***

После сытного завтрака мы быстро собрались, раздали указания по сети подчинённым и вышли из дома. Анхель — вперёд, я за ним, за мной — Долор, который, спустившись с крыльца, остановился и протянул Адаму руку. Тот с невозмутимым лицом, словно так и должно быть, принимает помощь и спускается вниз. Я молча смотрю на Анхеля. Тот лишь пожимает плечами: мол, обычное дело, и мы дружной командой направляемся в лес. От одного вида тёмной стены деревьев у меня мурашки по коже — сразу накатывают воспоминания о том трупе на ветке, о лице Салли в окне… Всё казалось странным, жутким, а интуиция так и била по голове, не позволяя расслабиться ни на секунду. Анхель идёт рядом. Адам с Законом — впереди. Долор постоянно поглядывает на своего советника, что-то спрашивает, и со стороны это больше похоже на принца и охранника, где Долор — точно не принц. Усмехаюсь такой глупой мысли. — Что смешного? — раздаётся голос сбоку. — Да так. Ты знал, что ужасно скрываешь ревность? — перевожу взгляд на Анхеля. — Не припоминаю, чтобы хоть раз ревновал при тебе, — абсолютно спокойно отвечает он, глядя брату в спину и ни на йоту не отводя взгляд. — Ну конечно. Ты ведь всегда считаешь меня пустым местом, — продолжаю я усмехаться. — Проходишь мимо и смотришь сквозь, будто я — часть пейзажа. Дерево там, кустик, Инек — какая разница? Анхель замедляет шаг, но не останавливается. Даже головы не поворачивает. — Ты сам себя записал в пустое место. Я тебя никак не классифицировал. — То есть я настолько уникален, что даже классификации не поддаюсь? Это комплимент? — Это констатация факта. — Звучит как комплимент. Принимаю. Анхель всё-таки косится на меня. Взгляд короткий, но я успеваю заметить, что бровь его слегка приподнята. — Ты закончил? — Нет, что ты. Я только начал. — я перегораживаю ему путь, нависая сверху, заглядывая в лицо. — Вот смотришь ты на меня сейчас. Что у тебя внутри? Злость? Раздражение? Желание придушить? — Последнее, — цедит он сквозь зубы. — О, прогресс! — я хлопаю в ладоши. — Уже не каменная стена, уже эмоции. А знаешь, что это значит? — Что ты сейчас получишь? — он пытается говорить зло, но я усмехаюсь, наблюдая, как раздражение, которое Анхель так активно старается показать, с потрохами сдают розовеющие уши. — Анхель, Инек, не отставайте. — Голос Закона рушит идиллию, заставляя отстраниться. Анхель мгновенно опережает меня и начинает идти впереди, даже не взглянув в мою сторону. Будто и не было этой дурацкой перепалки. Спина прямая, шаг чёткий — идеальный солдат. — Сюда, — Адам сворачивает с тропы, уверенно углубляясь в лес. Мы идём за ним. Лес вокруг становится гуще, мрачнее, деревья тянут ветви, будто пытаясь загородить путь. Солнце сюда почти не пробивается — только редкие лучи пронзают сумрак, выхватывая из темноты куски мха и коряги. В этой части леса мы точно не были... — Давно тут никто не ходил, — замечает Долор, раздвигая ветки. — Давно, — соглашается Адам. — И хорошо, что не ходил. Через несколько минут мы выходим на поляну с храмом. Если это можно так назвать. Он стоит, прислонившись спиной к скалистому выступу, наполовину разрушенный. Крыша провалилась, стены покосились, резные деревянные опоры, когда-то, видимо, украшенные замысловатой резьбой, теперь чернеют гнилью и покрыты мхом. От некогда величественного сооружения остался лишь скелет. Мы переглядываемся и заходим внутрь. Внутри оказалось ещё хуже, чем снаружи. Воздух спёртый, тяжёлый, будто здесь годами не открывали двери. В углах скопилась паутина, пол усеян трухой и мелкими костями — то ли мышей, то ли птиц, решивших укрыться здесь от непогоды и нашедших свою смерть. Потемневшее дерево стен, казалось, впитало в себя всю тьму этих мест. Оно не просто состарилось — оно будто сгнило изнутри, поражённое какой-то духовной гнилью. Я провёл рукой по ближайшей балке и отдёрнул пальцы — они стали липкими, чёрными, будто я прикоснулся к чему-то давно мёртвому. — Здесь было святилище, — голос Долора звучит глухо. — Алтарь должен быть в центре. Мы проходим дальше. От статуи божества остались лишь воспоминания. Массивный постамент — пустой. То, что когда-то изображало Карона, разбито, раскрошено, обломки валяются у стен, затянутые паутиной и плесенью. Я поднимаю один — кусок камня с едва различимым рисунком. Кажется, часть руки. Или крыла. Уже не разобрать. — Его не просто забыли, — замечает Анхель, оглядываясь. — Его целенаправленно уничтожали. Смотрите. Он показывает на стены. Там, где должна была быть роспись или барельефы — чёрные подтёки, следы огня, глубокие борозды, будто кто-то скрёб камень металлом. — Марена постаралась, — усмехается Адам. — Новая метла по-новому метёт. Вот и вымела конкурента подчистую. Я подхожу к столу для подношений. Он стоит у дальней стены, накренившись, одна ножка почти сгнила. На нём — то, что когда-то было дарами. Сгнившие фрукты превратились в чёрные, бесформенные комки, покрытые плесенью. Хлеб рассыпался в труху. Рядом — свечник, точнее, то, что от него осталось. Старый, почерневший металл, залитый воском так, что не видно исходной формы. Свечи здесь жгли много. Очень много. Они оплавились, натекли, смешались друг с другом в единую восковую массу, на которой сейчас копошились какие-то жучки. Я оглядываюсь. Мрак, пустота, разруха. В углах скапливается тьма, которая не рассеивается даже тогда, когда свет падает прямо на неё. Она липкая, густая, осязаемая. Из неё сочится негатив — я чувствую это кожей. Безысходность. Отчаяние. Злость. — Карона предали, его храмы разрушили, последователи ушли к новой богине. Он остался один, — тихо говорю я. — И теперь мстит, — заканчивает Адам. — Не как бог — у него уже нет на это сил. Но как… тень. Демоны, висельники, агрессия в деревне… Мы замолкаем. В тишине слышно только, как где-то в углах шебуршат жуки и капает вода с прогнившей крыши. — Что будем делать? — спрашиваю я. Долор смотрит на пустой постамент, на сгнившие подношения, на свечник, залитый воском. — Надо призвать его, — отвечает он наконец. — Адам, сможешь это сделать? — Смогу, — Мужчина криво усмехается. — Вопрос — захочет ли он говорить. И что мы услышим. — Узнаем, — Долор поворачивается к нам. Адам прикрывает глаза и вытягивает руку вперёд, а я чувствую, как воздух вокруг начинает вибрировать. Тонко, едва уловимо, будто где-то далеко зазвучала струна. Адам что-то шепчет — слова древние, гортанные, непривычные для моего уха. Они не похожи ни на один язык, который я когда-либо слышал. В храме становится темнее. Свет снаружи будто перестаёт проникать внутрь, упираясь в невидимую преграду. Тени в углах сгущаются, шевелятся, тянутся друг к другу, сплетаясь в причудливые узоры. Я невольно делаю шаг ближе к Анхелю. Адам замолкает. Тишина. Ничего не происходит. — Адам? — осторожно зовёт Долор. — Получилось? — Я… не знаю, — голос друга звучит растерянно. — Я чувствую его, но он не идёт на контакт. Будто… Он не успевает договорить. Из самого тёмного угла, где мрак казался почти осязаемым, вырывается нечто. Стремительное, бесшумное — чёрная молния, направленная прямо на Адама. Я даже не успеваю удивиться. Но Долор успевает. Реакция у него — мгновенная. В долю секунды он оказывается перед Адамом с мечом в руке — я даже не понял, откуда он его достал, — и резкое, хлёсткое движение вперёд. Существо натыкается на клинок грудью. Звук — как от удара в гнилое дерево. Что-то мокрое, чавкающее, и одновременно — сухой треск. Долор пронзает тварь насквозь, и та застывает, нанизанная на меч, в каких-то сантиметрах от его лица. Я наконец вижу, что это. Оно лишь отдалённо напоминает человека. Тело — сгорбленное, неестественно вывернутое, с конечностями разной длины. Кожа — серая, будто пепельная, местами покрытая чёрной слизью, которая сочится из ран и капает на пол. Лица почти нет — только провалы глаз, горящие тусклым жёлтым светом, и рот — огромная чёрная дыра, полная кривых, сломанных зубов. Тварь дёргается, срывается с клинка и отскакивает назад, разбрызгивая по полу густую, чёрную субстанцию. Та шипит, прожигая дерево, и от неё начинает подниматься едкий, тошнотворный запах. Советник дёргается вперёд, но тварь уже не думает нападать. Она разворачивается и бросается к выходу — быстро, как паук, перебирая всеми конечностями. Адам взмахивает рукой, и воздух в храме буквально схлопывается. Тварь застывает на месте, будто врезавшись в невидимую стену. Она рычит — противно, переходя на визг, — и дёргается, пытаясь вырваться. Но Адам уже тянет к ней руку. Чёрная субстанция, покрывающая тело существа, начинает отслаиваться, отрываться клочьями и тянуться к его ладони. Она втягивается в него, поглощается, исчезает с тихим шипением. Хаос. Это был Хаос в самом, мать его, ужасном проявлении. Тварь теряет чёрный покров, и под ним оказывается… почти ничего. Высохшая, сморщенная оболочка, которая уже не может двигаться. Она оседает на пол, хватает ртом воздух, но вместо крика слышится только сиплое шипение. — Анхель, — спокойно говорит Адам, не оборачиваясь. — Печать. Быстро. Анхель уже рядом. В руке — светящийся символ, который он выводит в воздухе быстрыми, уверенными движениями. Печать вспыхивает голубым свечением и опускается на то, что осталось от существа. На секунду всё замирает. А потом тварь каменеет. Прямо на глазах — серая кожа становится серым камнем, черты лица застывают, исчезают, превращаясь в грубую, необработанную поверхность. Ещё мгновение — и тело рассыпается. Просто осыпается грудой щебня, перемешанной с чёрной пылью. Тишина. Тяжёлая, звенящая. Я смотрю на кучу камня, которая только что была монстром, а когда-то — божеством, и пытаюсь осознать, что только что произошло. В голове — пустота. — Что… — голос срывается. — Что это было? — Это был Карон, — отвечает Адам буднично. — Точнее, то, что от него осталось. — Он поворачивается к нам. — Марена не просто вытеснила его. Она его уничтожила. Искоренила. И останки его силы сгнили в Хаосе. — Но… почему? Разве Хаос воздействует не иначе? — В том-то и дело, что да. — Адам хмурится. — Кажется, сделку с Хаосом заключил не он. — Но тогда кто? — картинка медленно перестраивается в голове. Неужели… Марена? Но зачем ей это? — Инек, помнишь статую, стоявшую в доме главы? — спрашивает Анхель. — Она была мужской или женской? — Она… была мужской. — резко осознаю я. — Хочешь сказать, оставались ещё те, кто был предан Карону? — Да. Это не Карон заключил сделку с Хаосом, чтобы отомстить Марене, а она заключила сделку, чтобы уничтожить Карона. — И у неё получилось, — мрачно отмечаю я. — Но для чего ей было уничтожать Черно́? — Я не хотела… — Мы резко оборачиваемся в сторону, где когда-то стояла статуя Карона. Но теперь на его месте стояла молодая девушка. Та самая, что подавала нам стейки. Та, что подмигивала и улыбалась. Только сейчас на ней не было передника — только длинный тёмный сарафан, а волосы собраны в толстую косу. Глаза — тёмные, без зрачков, но в них ещё плещется что-то человеческое. Страх. — Я просила не этого, — голос её дрожит, словно от сдерживаемых слёз. — Не этого? — в голосе Адама я слышу гнев. — Ты не знаешь, как работает Хаос? — Он обещал мне, что никто не пострадает… — А пострадала целая деревня, — перебиваю её я, чувствуя, как внутри закипает злость. — И могла пострадать ещё одна. Она поднимает на меня глаза, полные отчаяния. В груди что-то щёлкает, а холодок пробегает по телу. Не могла. А пострадала. От этого осознания я почувствовал, как подкашиваются ноги. Мир на секунду покачнулся, но я устоял. А потом бросился на выход, в деревню. Сзади что-то кричали — кажется, Анхель, может, Долор, — но я не слышал. В ушах шумела кровь, заглушая все звуки, перед глазами всё плыло, но ноги несли сами. Они знали дорогу лучше, чем мой обезумевший разум. Лес пронёсся мимо размытыми тенями. Ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие следы, корни цеплялись за ноги, пытаясь повалить, остановить. Но я бежал. Бежал так быстро, как никогда в жизни. Вылетаю из леса на знакомую поляну. И торможу. Ноги перестают слушаться, подкашиваются, но я каким-то чудом удерживаюсь на них, глядя на то, что открывается передо мной. Деревня была мертва. Это не просто слова. Не метафора. Не фигура речи. Деревня действительно была мертва — вся, целиком, каждый её уголок, каждый дом, каждый сантиметр этой проклятой земли. Тела лежали всюду. Я стоял на краю этого кошмара и не мог сделать ни шагу. Воздух вышел из лёгких и не возвращался, будто сама атмосфера здесь была отравлена смертью. Мужчина с вилами застыл у колодца — вилы так и торчали из его груди, а руки всё ещё сжимали древко, будто он сам себя пронзил. Рядом женщина в разорванном платье — она ползла, пыталась уползти, зарыться в землю, но не успела. Пальцы так и впились в грязь, оставляя кровавые борозды. Дальше — старик, застывший на пороге своего дома. Одна нога на крыльце, другая уже в доме. Он почти спасся. Почти. Кто-то так и не выпустил из рук вилы. Кто-то замер, вытягивая руки вперёд, словно стараясь изо всех сил избежать страшной участи — ладони раскрыты, пальцы растопырены, будто этим можно было остановить смерть. Кто-то упал ничком прямо на пороге, и кровь уже впиталась в дерево, став его неотъемлемой частью. Всюду была разруха. Перевёрнутые телеги валялись колёсами кверху, разбросанные пожитки смешались с грязью и кровью, двери домов распахнуты настежь — некоторые сорваны с петель, некоторые просто открыты, приглашая заглянуть внутрь и увидеть ещё больше смерти. Дом Салли стоял на окраине, такой же покосившийся и убогий, как и вчера. Тот же покосившийся забор, та же покосившаяся труба, тот же горестный венок на двери — только теперь он казался не символом скорби, а предвестником того, что ждало внутри. Дверь была закрыта. Я врываюсь внутрь, выбивая её с ноги с такой силой, что петли жалобно скрипят, а доски трещат, едва не разлетаясь в щепки. И замираю на месте. Внутри темно. Почти ничего не видно — только смутные очертания знакомой комнаты, которые выхватывает свет из разбитой двери. Стол, печь, лавка у стены. Всё на своих местах. И кровать. Та самая, на которой умирала их мать. Та самая, по которой ещё вчера я проводил рукой, вспоминая нашу с ними первую встречу. Ноги больше не держат. Я падаю на колени прямо на пороге, и мир сужается до одной точки — до этой проклятой кровати. До этих двух маленьких фигурок, застывших в неестественной близости друг к другу. — Инек, не… Твою мать. — я слышу голос Анхеля словно сквозь вату, чувствую, как он замирает сзади, глядя туда же, куда и я. Они сидели на кровати. Салли и её младший брат. Мальчик положил голову на плечо сестры. Сестра склонила голову на голову брата. Такие беззащитные, такие трогательные в своей детской доверчивости. Брат и сестра, уснувшие в обнимку, как это часто бывает у детей, когда им страшно или одиноко. Если бы не одно «но». В глазах зияли дыры. Пустые, чёрные провалы там, где должны были быть глаза. Не выколотые, не вырванные — именно пустые, будто кто-то просто вынул их, как ненужные детали, оставив лишь чёрную пустоту. Из этих провалов всё ещё сочилась какая-то тёмная жидкость, застывая на щеках чёрными дорожками, похожими на слёзы. И этими пустыми глазницами они смотрели прямо на меня. На дверь, в которую я ворвался. На то место, где я рухнул на колени. Их лица были повёрнуты точно ко входу, будто они ждали именно меня. Ждали, чтобы встретить этим взглядом. Но самым страшным были не глаза. На их лицах играли улыбки. Широкие, неестественные, натянутые до самых ушей. Уголки губ были приподняты и зафиксированы в этом жутком оскале с помощью красных нитей. Толстых, грубых нитей, которые прошивали щёки, входили в кожу у губ и выходили где-то у висков. Некоторые нити болтались, некоторые были туго натянуты, удерживая эту чудовищную гримасу. Они улыбались. Мёртвые, с пустыми глазницами дети улыбались мне. Их руки были навечно переплетены между собой. Пальцы Салли сжимали пальцы брата, и в тех местах, где они соприкасались, кожа была сшита теми же красными нитями. Грубо, наспех, будто кто-то хотел, чтобы они никогда не разомкнули объятий. Никогда. — Салли… — голос выходит хриплым, чужим. Таким, будто я не говорю, а выцарапываю это имя из горла. — Салли, пожалуйста… Они не отвечают. Конечно, не отвечают. Я смотрю в пустые глазницы и чувствую, как внутри всё обрывается. Что-то бормочу, сам не зная, что. Какой-то бред, бессвязные слова, обещания, которых уже не выполнить, молитвы, которые никто не услышит. Что угодно, лишь бы не слышать этой тишины. Я сижу на коленях и смотрю, как в темноте от ветра покачиваются красные нити. Как пустые глазницы продолжают смотреть сквозь меня. Как улыбаются дети, которых больше нет.

***

В себя я прихожу от болезненного удара по лицу. Щека нещадно горит, заставляя вырваться из прострации и сфокусировать взгляд на Анхеле. Перед глазами всё плывёт, но его лицо — единственное, что обретает чёткость. Злое, напряжённое, с бешено колотящейся жилкой на виске. Мы уже были на улице. На том чёртовом крыльце, на котором я успокаивал девочку. Такую сильную для своих лет… Которая смотрела на меня огромными глазами и верила, что я смогу ей помочь. — Инек, приди в себя, чёрт возьми! — кричал Анхель, тряся меня за плечи так, что голова моталась из стороны в сторону. — Инек! — Почему… — мой голос срывается, превращается в сиплый хрип. — Почему они все… Я даже не могу закончить фразу. Слова застревают в горле, как комья земли. — Он обещал, что не тронет людей. Только избавится от Карона и тех, кто не принял меня, как богиню… Я резко поднимаю голову. Этот голос… Женский. Тихий. Почти ласковый. И в то же время в нём столько ледяного спокойствия, что по коже бегут мурашки. Мы оборачиваемся. На краю крыльца, там, где ещё минуту назад никого не было, стоит она. Материализовалась из воздуха, будто всегда здесь была, просто мы не замечали. Девушка в длинном тёмном сарафане, с льняными волосами, заплетёнными в толстую косу, перекинутую через плечо. Лицо бледное, красивое, с правильными, почти кукольными чертами. И только глаза… глаза слишком тёмные. Без зрачков, без белков — два чёрных омута, в которых плещется тьма. Глядя в них, я чувствую, как меня затягивает, как проваливаюсь в эту бездонную черноту, где нет ни дна, ни спасения. В руках она держит куклу. Тканевую, нарядную. Марену. — Ты… — выдыхаю я. — Марена, — представляется она и делает шаг вперёд. — Хотя вы уже поняли это. Анхель мгновенно оказывается между мной и ею, рука ложится на рукоять меча. — Не приближайся. — Я не причиню вам вреда, — голос её звучит мягко, почти матерински, но в нём было столько боли, что он дрожал, срывался на каждом слове. — Я никогда не хотела причинять вред людям. Только... — Только хотела стать богиней, — заканчивает за неё Анхель холодно. — Мы уже слышали. Марена опускает взгляд. Кукла в её руках вздрагивает. — Вы не понимаете. Вы не знаете, каково это — родиться полукровкой. Человек и богиня. Во мне текла сила, но я не могла ею пользоваться. Не по-настоящему. Я всегда мечтала стать настоящим божеством. Получать молитвы, принимать дары, чувствовать, как люди любят тебя… — она поднимает глаза, и в них на мгновение проступает что-то человеческое. — Когда во мне проснулась сила матери, я начала исполнять желания. Простые, человеческие желания. Кто-то просил урожая — урожай был. Кто-то просил любви — любовь приходила. Меня полюбили. Я была… счастлива. — Но оставались те, кто продолжал поклоняться Карону, — тихо говорит Адам, который вместе с Долором всё это время стоял рядом. Марена кривится. Её красивое лицо искажается гримасой, и на секунду сквозь человеческие черты проступает что-то древнее, тёмное. — Да. Старики. Упрямые глупцы, которые не хотели принимать новое. Они таскались в его храм, молились своему выдохшемуся богу и даже смотреть не хотели на меня. — Она сжимает куклу так, что та жалобно трещит. — А я не могла стать сильнее. Не могла стать настоящей богиней, пока существовал соперник. Любая новая сила должна победить старую — таков закон. — И ты решила, что лучший способ — это обратиться к Хаосу? — зло выплёвываю я. — Он сам пришёл, — шепчет Марена. — С беженцами. Я почувствовала его в ту же секунду. Такой тёплый, такой… заботливый. Он пообещал мне всё. Сказал, что поможет избавиться от Карона, что я стану настоящей богиней, что люди будут моими. Всё, что нужно — отдать ему души тех, кто меня не принимает. — Она замолкает. Ветер шевелит её волосы, но сама она стоит неподвижно, будто каменная. — Я согласилась, — голос её падает до шёпота. — Я думала, это будет быстро. Несколько стариков, ну, может, десяток упрямцев… Но всё вышло из-под контроля. Карон не хотел сдаваться. Он пытался бороться, пытался защищать своих людей, а Хаос… Хаос кормился этой борьбой. Он рос, он набирал силу, он заражал всё вокруг. Карон сошёл с ума, слившись с Хаосом, и стал тем, что вы видели в храме. А люди… — она всхлипывает, и этот звук режет по нервам. — Люди становились агрессивными. В обеих деревнях начались проблемы. Демоны, нечисть — они так и липли к нам, чувствуя слабость и страх. Я пыталась контролировать, пыталась удерживать равновесие, но… — она затихает, словно боится говорить, но пересиливает себя, произнося: — Он явился ночью. Уничтожил всё. Сначала Тинель. Потом двинулся в Черно́. — Она поднимает на нас глаза, полные слёз. — У меня не хватило сил Его остановить. Не хватило смелости обратиться за помощью. Я знала: если Закон узнает правду, меня отправят в забвение. А я не хотела умирать. Не хотела исчезать. — Поэтому ты наложила иллюзию именно на Тинель, — догадываюсь я. — Ты знала, что глава отправил письмо с просьбой о помощи. — Да. Я думала, что успею. Что вы приедете, увидите, что деревня в порядке, разберётесь с демоном Гнева, и уедете. Я создала иллюзию живых людей, иллюзию звуков, иллюзию нормальной деревенской жизни. — Она обводит рукой мёртвую деревню. — Я даже в некоторых вселила свою энергию — в главу, в слуг, чтобы они казались максимально правдоподобными. Я не ожидала, что вы проверите Черно́ в тот же день... Когда я узнала, что Адамант отправился туда… я поняла, что план провалился. — И та девушка, что подавала нам мясо, — вспоминаю я. — Это была тоже ты. Марена кивает. — Я подала вам не отравленную воздухом еду, надеясь, что вы ничего не заподозрите и поскорее покинете деревню. — Она горько усмехается. — Глупо, да? Думать, что Закон не заметит подвоха. — Заметил, — раздаётся стальной голос Долора. — Всё это время ты была здесь. Пряталась в собственной иллюзии, наблюдала за нами. — Я боялась, — шепчет Марена. — Я до сих пор боюсь. — Правильно боишься, — Анхель всё ещё держит руку на мече. — Ты убила людей. — Не я! — вскрикивает она. — Это Кадавр! Это Хаос! Я только… — Ты призвала его, — обрубает Долор. — Ты заключила с ним сделку. Ты кормила его душами. Каждое убийство здесь — на твоей совести. Марена сжимается, будто от удара. Кукла падает из её рук и разбивается о крыльцо. Фарфоровая головка откатывается в сторону, глядя на нас пустыми глазами. — Я знаю, — тихо говорит она. — Я знаю, что виновата. Я готова ответить... Но прежде чем вы меня уничтожите… позвольте мне сказать. Я правда хотела как лучше. Я правда любила этих людей. Я просто… я просто не справилась. В её голосе столько боли, что у меня на мгновение сжимается сердце. Но потом я вспоминаю пустые глазницы детей, и это чувство проходит. — Ты не справилась, — говорю я жёстко. — И из-за этого погибли все. Дети. Старики. Те, кто верил в тебя. Марена опускает голову. — Я знаю, — шепчет она. — Я знаю… Казалось, на этом всё. Я встаю со скамейки и делаю шаг, но резко замираю. Неприятный холодок проходится по коже. Интуиция вопит, заглушая все остальные чувства. Что-то не так. Воздух вокруг Марены начинает вибрировать. Медленно, едва уловимо, но я чувствую это каждой клеткой тела. Тьма в её глазах перестаёт быть просто тьмой — она начинает шевелиться, пульсировать, расти. — Но я так… не хочу исчезать… Её лицо искажается. Чёрные полосы тьмы расходятся от глаз по всему лицу, прочерчивая глубокие борозды на коже. Она поднимает голову, и я вижу, что от прежней Марены не осталось ничего. Только ненависть. Только боль. Только жажда жить любой ценой. Всё происходит за долю секунды. Марена бросается вперёд — не на меня, нет. На Анхеля. Её рука, превратившаяся в чёрный, острый клинок, целятся прямо ему в сердце. Я не думаю. Тело срабатывает быстрее разума. Я делаю выпад, заслоняя Анхеля собой, и в следующий миг чувствую, как нечто острое, ледяное пробивает мне грудную клетку. Боль приходит не сразу. Сначала — удар. Резкий, толчковый, от которого перехватывает дыхание. Потом — чувство, будто внутрь влили жидкий азот. Холод растекается от груди по всему телу, сковывая мышцы, заставляя сердце пропускать удар. Я опускаю взгляд. Из моей груди торчит чёрная, словно сотканная из тьмы, рука. Пальцы сжимаются внутри, и я чувствую, как они касаются чего-то жизненно важного. — Инек! — кричит Анхель. Голос далёкий, будто сквозь толщу воды. Я поднимаю глаза. Передо мной — лицо Марены. Искажённое, полное боли и ненависти. Из её глаз текут чёрные слёзы, оставляя на щеках тёмные дорожки. Губы кривятся в жуткой гримасе — не то улыбка, не то рыдание. — Инек! — Анхель рядом. Его руки хватают меня за плечи, пытаясь удержать, не дать упасть. — Инек, смотри на меня! Краем глаза я вижу, как Адам и Долор обездвиживают Марену. Странно, я даже не почувствовал, как она отстранилась. Адам что-то кричит Анхелю и тот, растерявшись лишь на мгновение, накладывает печать. Вспышка света, крик — и её силуэт распадается, осыпается чёрной пылью. Холод поднимается выше, заливая лёгкие, сковывая горло. Я чувствую, как ноги подкашиваются, и только руки Анхеля не дают мне рухнуть на землю. — Идиот, — голос Анхеля дрожит. Впервые? Кажется, я никогда не слышал, чтобы его голос дрожал. — На кой чёрт ты это сделал?! Я пытаюсь улыбнуться. Получается криво, если вообще получается. — Ты же… говорил… — хриплю я. — Что тебя… так просто не возьмёшь. А я… не хотел проверять. В глазах темнеет. Последнее, что я вижу — лицо Анхеля. Не каменное. Не ледяное. Живое. Испуганное. Человеческое. И, кажется, он что-то кричит. Но я уже не слышу.