Рассвет после битвы. Песнь меча и сердца

Когда генерал Северо-запада в первый раз прошёл мимо двух стражников, те не обратили на это ровно никакого внимания. Ну прошёл и прошёл — мало ли у генерала дел в этом крыле? Во второй раз — тоже ничего особенного. В третий — они переглянулись, но промолчали. К восьмому кругу почётный караул у покоев Инека Райса уже откровенно косил глазами друг на друга. — Он что, седьмой раз? — шепнул один, когда спина генерала скрылась за поворотом. — Восьмой, — мрачно поправил второй. — Я считал. К пятнадцатому кругу они даже перестали делать вид, что несут службу. Просто стояли и смотрели, как Анхель наворачивает круги туда-сюда, словно маятник, у которого сломались часы. Обычно он приходит к покоям Инека только за одним: снести дверь и вышвырнуть его из кровати. Но Райс уже три дня без сознания, и на третий день господин Анхель начал вести себя… странно. Сказать ему что-то? Ни за что. Они просто провожали его взглядом и ждали, когда через десять-пятнадцать минут он снова вынырнет из-за угла. На шестнадцатом кругу в коридоре появился ещё кое-кто. Адам шёл медленно, явно не торопясь, и, когда они с Анхелем почти столкнулись лоб в лоб, младший дёрнулся так, будто его шарахнуло током. Резко развернулся, явно намереваясь рвануть в обратную сторону, но было поздно. — Пришёл навестить Инека? — остановил его голос Адама, прозвучавший обманчиво мягко. Генерал замер. Споткнулся на ровном месте — буквально, чуть не запнулся о собственную ногу — и резко развернулся на каблуках. Теперь они стояли друг напротив друга, и старший брат смотрел на младшего с выражением, которое сложно было назвать иначе, чем насмешливым. — С чего бы мне его навещать? — Анхель скрестил руки на груди и хмыкнул. Громко, демонстративно, словно пытался затолкать обратно в глотку все эмоции, которые могли бы его выдать. — Ну не знаю… — Адам задумчиво склонил голову, разглядывая брата. — Может, потому что три дня в отключке при стабильном состоянии — это всё-таки немного… странно? На лице Анхеля заходили желваки. Он стиснул зубы, но маску безразличия снимать не спешил. — Подумаешь. — Ещё один хмык, но на этот раз слабее. — Сам будет виноват, если помрёт. — Вот как? Тогда куда ты направлялся? А главное — который раз? Стража на тебя уже странно косится. — Адам больше не скрывал усмешки. Он коротко глянул в сторону двух мужчин, которые при упоминании о себе дружно вытянулись по струнке и уставились в разные стороны, делая вид, что ничего не слышат и не видят. — Не вижу, чтобы они… — договорить Анхель не успел. Дверь покоев распахнулась, и на пороге появился Мориарти. Лекарь выглядел очень уставшим. Его очки съехали на нос и он машинально потирал переносицу, словно пытался избавиться от сонливости. Увидев перед собой двух богов, замер, а потом удивлённо моргнул. — Добрый день… Какими судьбами? — И тебе добрый. — Адам кивнул, чуть отступая, чтобы дать лекарю пространство. Анхель же дёрнулся, как натянутая струна. — Что с И… — Он осёкся на полуслове. Прокашлялся. Снова скрестил руки на груди, принимая ту самую позу, которая должна была кричать: «Мне плевать, я здесь случайно, вообще мимо шёл». — В смысле… — голос сел, пришлось прочистить горло снова. — Долго мне ещё выполнять работу за двоих? Эта бестолочь вообще собирается приходить в себя? — Он бросил ленивый взгляд на стражу, но те уже старательно изучали трещины в стенах, делая вид, что их тут нет. Мориарти перевёл взгляд с одного брата на другого. Потом обратно. На лице мелькнуло понимание, но он благоразумно решил его не озвучивать. — Если ты спрашиваешь, как состояние Инека… — он сделал паузу, заметив, как Анхель опустил руки и сжал кулаки. Эльф мысленно перебрал все известные ему пути отступления и добавил: — То никак. Состояние стабильное, угрозы для жизни нет. Но в себя он не приходит. Анхель молчал. Сжимал и разжимал кулаки. Смотрел куда-то в стену за плечом лекаря. — Это… нормально? — спросил он, наконец, и в его голосе на мгновение прозвучала та самая нотка, которую он так старательно скрывал. Анхель тут же закашлялся, стараясь заглушить этот звук. Мориарти вздохнул. — Учитывая стресс, который его организм получил… да, это в пределах нормы… — Он запнулся. Смерть детей, ответственность, которую Дима сам взвалил на себя… объяснять двум богам, что генерал, повидавший сотни смертей, сломался именно на этом, было сложно. Вернее, невозможно, ведь подобное звучало странно, глупо и абсолютно нереально. Но ещё нереальнее — объяснить, что Инек Райс на деле обычный подросток, который в жизни не видел так близко подобной жестокости. Тем более не абы с кем, а с теми, кого он знал лично. Мориарти понимал, что ему нужно время, и он хотел ему это время дать. — Если что-то изменится, я сразу сообщу. — Добавил он. — Ну да… — Анхель дёрнул плечом с громким хмыком. — Что ж… пойду выполнять его работу дальше. — Он развернулся — резко, чеканно — и зашагал прочь. Адам и Мориарти молча смотрели ему вслед. — А теперь серьёзно, — голос советника изменился. Стал тише, жёстче. — Есть предположения, когда он придёт в себя? Эльф вздохнул. — Я не знаю, Адам. — Он поправил очки. — На самом деле… вчера он просыпался. Адам приподнял бровь. — И? — И почти сразу уснул обратно. — Он решил не уточнять, что уснул не сам, а благодаря Мериаде, которой пришлось подключить весь свой материнский инстинкт, чтобы успокоить ребёнка, пережившего сильнейший стресс. — Больше не приходил в себя. Я надеюсь, что в ближайшее время это изменится, но... — Но? — Но Анхелю об этом знать не обязательно. — Мориарти посмотрел на Адама в упор. — Ты же видел его лицо. Он и так винит себя за то, что позволил этому случиться. Если бы Марена напала на него — ему бы ничего не было. Но он не ожидал, что Инек… — Поведёт себя так безрассудно? — закончил Адам. Повисла тишина. В ней было слышно, как где-то в конце коридора затихают шаги Анхеля. — Мориарти. — Адам снова заговорил, и в его голосе появилась та стальная нотка, которую лекарь слышал нечасто и каждый раз надеялся не услышать снова. — Какова вероятность, что его состояние изменится? Что он… не проснётся? Эльф долго молчал. Смотрел на дверь, за которой лежал Инек. На Адама. Снова на дверь. — Думаю, об этом лучше не думать, — ответил он наконец. Тело генерала Райса и так было наполовину мертво. И если Дима перестанет цепляться за жизнь, никакой Калюкс его не спасёт. Оставалось надеяться, что всё обойдётся.

***

Прошло ещё два дня. Инек так и не просыпался. Мориарти сменил уже трёх помощников, сам почти не спал и начинал подозревать, что Калюкс скоро понадобится ему самому. Казалось бы, что можно делать столько времени у кровати спящего в стабильном состоянии? Оказывается — очень многое. Мориарти не просто сидел и смотрел, как Инек дышит. Это было бы слишком просто, слишком легко. Нет, его работа напоминала бесконечное балансирование на канате, натянутом над пропастью, где вместо страховочной сетки — только собственное чутьё. «Поддерживать стабильность». Звучит скучно. На деле — каждые полчаса проверять ток энергии, вслушиваться в ритм чужого тела, чувствовать малейшие колебания, которые обычный человек даже не заметит. И вовремя подпитывать. Сейчас неживое тело Инека Райса неспособно впитывать энергию самостоятельно. Оно как пустой сосуд — если не доливать, содержимое просто испарится. А без энергии тело начнёт угасать. Сначала замедлится пульс. Потом остановится сердце… Поэтому Мори сидел. И вливал. И снова проверял. И снова вливал. Он до ужаса боялся отойти. Стоит закрыть глаза на полчаса дольше положенного — и вернувшись, можно обнаружить бездыханное тело. Потому что не успел вовремя выровнять энергию. Потому что организм, который и так держится на честном слове и магии лекаря, просто не дождался очередной подпитки. Рана на груди Инека только-только затянулась. Благодаря титаническим усилиям самого эльфа, паре ночей без сна и трём литрам выпитого кофеина. Сейчас на её месте красовался большой неровный шрам, который Мори разглядывал каждый раз, когда поправлял повязку. Но пока рана затянулась лишь внешне. Внутри всё ещё было хрупко, всё ещё требовало осторожности. Любой сбой энергии — и края могли разойтись снова. А второе заживление пройдёт куда хуже первого, если вообще пройдёт. Поэтому Мори не отходил… …А Анхеля теперь видели в крыле Северо-востока всё чаще... Стража уже перестала удивляться. Генерал Астерон появлялся в коридоре в разное время суток — утром, днём, поздним вечером. Иногда по нескольку раз за час. Он проходил мимо двери, косился на неё, замедлял шаг… и уходил. Ни разу не остановившись. Ни разу не постучав. На пятый день один из стражников шепнул напарнику: — Может, ему сказать, что можно зайти? Напарник только головой покачал: — Ты хочешь объяснять генералу Астерону, что ему делать? Вот и я нет. На шестой день Анхель впервые замер прямо напротив двери. Стоял пару минут, может даже больше, и смотрел на деревянную поверхность так, будто пытался прожечь её взглядом. Рука поднялась. Застыла в воздухе, готовая постучать. Постоял так ещё секунду. Опустил руку. Развернулся и ушёл. На седьмой день повторилось то же самое. А на восьмой… Мориарти сидел у кровати и машинально поправлял повязку на груди Инека, хотя та лежала идеально. Мысли путались. Мозг перестал работать ещё вчера — даже для него, привыкшего не спать сутками, неделя коротких дрём по пятнадцать минут оказалась слишком — и теперь лекарь существовал в каком-то странном режиме автопилота, когда тело двигается, а голова спит. Он уже почти задремал, когда звук удара заставил его подпрыгнуть на месте. Дверь распахнулась с таким треском, что, кажется, слетела с петель. Грохот ударившейся о стену створки прозвучал как пушечный выстрел. Мориарти вскочил, едва не опрокинув стул, и уставился на вошедшего круглыми от ужаса глазами. — Анхель, какого чёр… — начал было он, но голос прервался. Потому что Анхель даже не взглянул на него. Бог Войны пересёк комнату в три широких шага — хищных, стремительных, не терпящих преград. Мориарти только и успел, что отшатнуться, когда мимо него пронеслась эта волна ярости, напряжения и ещё чего-то, чему лекарь не мог подобрать названия. И прежде чем Мори успел что-то сделать, раздался звонкий хлопок. Анхель влепил Инеку пощёчину. — Хватит, чёрт возьми, валяться! — голос генерала сорвался на рык, в котором смешалось всё: злость, отчаяние, неделя молчаливого хождения мимо двери. — Проверять он не хотел! Для чего тебе мозг, если ты им не пользуешься?! Немедленно вставай! Второй хлопок прозвучал ещё громче первого. Голова Инека мотнулась в сторону, но веки даже не дрогнули. Мориарти наконец вышел из ступора и буквально бросился на Анхеля, вцепившись в занесённую для третьего удара руку. — Ты с ума сошёл?! — заорал он, повисая на генерале всем телом. — Анхель! Анхель, прекрати! Генерал дёрнулся, пытаясь высвободиться, но Мори висел мёртвой хваткой. — Отпусти, — прошипел Анхель, не оборачиваясь. Он смотрел на лицо Инека, на красные следы от пощёчин, проступающие на щеках, и в его глазах горело что-то такое, от чего Мориарти стало по-настоящему страшно. — Нет. — Лекарь перехватил руку удобнее, хотя понимал, что против бога Войны у него шансов нет. — Нет, Анхель. Не так. — А как⁈ — Анхель резко обернулся, и Мори на секунду забыл, как дышать. — Как, Мори? Скажи мне! Он уже неделю просто лежит! Ты говоришь — стабилен, говоришь — ничего не угрожает, но он не просыпается! Мориарти нечего на это ответить. Анхель вновь вырывается с новой силой и Мори отпускает, видя, как всё время стоявшая в стороне стража врывается в помещение.

***

Тихо. Спокойно. И страшно. До дрожи, до липкого холода под кожей — страшно. Словно я снова в той всепоглощающей тьме, в которой находился до того, как… Как стал Инеком Райсом. Как впервые узнал, что такое война. Не в новостях, не в играх, не в чьих-то страшных рассказах. А здесь. В чёртовом настоящем. Когда чужая боль бьёт по нервам так, что хочется выть, но ты не имеешь права даже всхлипнуть, потому что на тебя смотрят. Я всего лишь Дима. Тот самый, который видел войну только в видео-играх, и то — предпочитал стратегии. И чтобы красиво, мультяшно, без крови. Чтобы юнит умер — и просто исчез, без криков, без предсмертных хрипов, без глаз, которые смотрят на тебя и спрашивают: «Ты же обещал? Ты же нас защитишь?» А ещё я ненавидел хорроры. Не потому что боялся монстров, выпрыгивающих из-за угла, — от них хотя бы можно спрятаться. Я боялся другого: чувства беспомощности, когда ты знаешь, что выход есть, но не успеваешь. Когда тьма наступает, а у тебя кончились патроны. Когда ты слышишь дыхание за спиной и понимаешь: это конец. Я никогда не хотел воевать. Ни там, ни здесь. Я хотел быть трусом — честным, спокойным трусом, который прячется в своём виртуальном мире и высовывает нос только чтобы дойти до колледжа и обратно. Чтобы сестра не ругалась, чтобы стипендию не потерять, чтобы было чем заплатить за интернет. Я хотел тихой, скучной, безопасной жизни. И что теперь? Где я оказался? Не иначе как в Аду. В мире, который я рисовал в самых страшных кошмарах. В мире, где добро не побеждает — оно просто пытается не сдохнуть. Где зло не сидит в темноте, а ходит по улицам, улыбается, разговаривает с тобой — и ждёт момента, чтобы выпрыгнуть из-за угла. Я боялся этого мира не потому, что здесь могли убить меня. Дурацкое тело генерала вероятнее всего всё равно воскреснет, если не повезёт нарваться на какую-нибудь дрянь посильнее. Я боялся другого: его жестокости. Беспощадности. Того, что она делает с людьми, которые мне дороги. Казалось, я столкнулся с ней по-настоящему только сейчас. Когда умерла надежда. Когда понял, что опоздал. Что те двое детей, которых я должен был спасти, — они уже были мертвы, пока я… Что я делал? Расслабился. Погрузился в эту дурацкую, наигранную идиллию, которую сам себе выстроил. Сидел в кабинете, зарывался в отчёты, делал вид, что я — важный генерал, решаю важные вопросы. А на самом деле — просто прятался. За горами бумаг, за бесконечными «нужно оформить», «нужно проверить», «нужно подписать». Так же, как когда-то на Земле я прятался за компьютером. Неосознанно. Совершенно неосознанно я повторял свою старую жизнь. Нашёл новый способ спрятаться от реальности. Идиот. Наивный, жалкий идиот. Я правда думал, что этим можно что-то изменить? Что если я буду сидеть в своём кабинете и изредка вылезать наружу — делать вид, что я участвую, делаю вид, что я здесь, — то всё как-нибудь само рассосётся? Что война подождёт, пока я начитаюсь отчётов? Что смерть будет вежливо стучаться и спрашивать разрешения? Идиот. Я ничего не добился. Никуда не продвинулся. Я топчусь на месте уже который месяц, боясь сделать шаг вперёд, потому что там — боль. Там — потери. Там — люди, которых я не смогу защитить. Я никогда не вернусь домой. Потому что, чтобы закончить эту войну, нужно воевать. А я не умею. Я боюсь. Я всегда боялся. Салли… Как звали её брата? Он был таким маленьким, таким тихим. Я даже не спросил. Думал — успею. Будет время. Познакомимся, когда всё закончится. Я расскажу ему что-нибудь смешное, он улыбнётся, а Салли перестанет смотреть на меня так, будто я — единственный взрослый, который может её защитить. А теперь…Как похоронить того, чьё имя ты даже не знаешь? Он будет лежать в безымянной могиле? Совсем ребёнок, у которого было имя, была улыбка, и, главное, была надежда. Если я вернусь — а я вернусь, тело никуда не денется, оно будет дышать и ждать, — мне снова придётся проходить через этот Ад. Снова видеть смерть. Снова привязываться к людям, которых могут убить. Снова чувствовать эту липкую, тошнотворную беспомощность, когда ты знаешь, что должен, но — не можешь. Я не хочу. Я не герой. Я никогда им не был. Я просто хотел жить тихо, незаметно, никого не трогать. Игрок в стратегии, который любит, когда всё красиво и под контролем. А здесь — некрасиво. И контроля нет. Я хочу…Чего я хочу? Провалиться обратно в ту темноту? Чтобы не чувствовать? Чтобы не знать, что там, снаружи, меня ждут люди, которые верят, что я справлюсь? Я просто хочу, чтобы это всё исчезло. Чтобы я исчез. Чтобы не было больно. Чтобы… — Вставай немедленно! Неделю дрыхнешь, думаешь, я позволю тебе отлынивать от работы?! — голос глухой, словно проходит сквозь вату. Неприятная боль приходит совсем медленно. Но она есть. А значит, я всё ещё жив. Значит, я всё ещё должен что-то изменить, иначе это никогда не закончится. — Не ори, Рапунцель… — не узнаю собственный голос — грубый, сухой, совсем без интонации, но он есть. Я ещё есть. Анхель затихает, как и весь окружающий меня всё это время шум какой-то возни. Медленно открываю глаза и морщусь от яркого света, исходящего от окна. Я в своей комнате в Иллирии. Медленно перевожу взгляд на собравшихся: двое охранников держали под руки явно злого генерала, который, судя по моим горящим щекам, нехило меня побил. — Ты что, бил лежачего? — стараюсь придать голосу шутливые нотки. — А что ещё оставалось?! — сразу воскликнул Анхель, грубо убирая от себя чужие руки. — По-хорошему ты не хотел просыпаться. Знал бы, что проснёшься от удара, давно бы это сделал. — Он резко разворачивается и уходит, не попрощавшись. Провожаю его взглядом и перевожу взгляд на стражников. Те с лёгким поклоном покидают комнату, оставляя нас с Мори одних. Друг громко выдыхает и плюхается на кровать рядом со мной. — Я думал, он тебя добьёт. — Он мог. — Соглашаюсь я. Голос хриплый поэтому слегка кашляю, надеясь, что это поможет. — Как ты, Дим? — Спрашивает он, повернувшись и вглядываясь в моё лицо. — Хреново. — Говорю правду, потому что понимаю: от вранья только хуже станет. — Но жить можно. — Я переживал, что ты не проснешься. — Голос друга звучит глухо, поникши. Перевожу взгляд с потолка на него. — С чего ты взял? — Анхель рассказал, что произошло. — Лицо Мори становится серьёзным, хмурая складка залегает между бровей. — Мне… Мне жаль, что это случилось. Когда ты проснулся первый раз, Мериада… — Всё в порядке. — Резко обрываю его монолог. — Было и было. Я должен был понимать, что нечто подобное может произойти. Просто… Сам виноват, что расслабился. Я справлюсь. Правда. Но судя по лицу Мори, он верил мне слабо. Хотя я и сам себе не особо верил. Но раскисать некогда. Я это понимал, а понимание — первый шаг к исцелению. — Хорошо. Дима, чтобы подобное больше не повторялось, я должен тебе кое-что объяснить. — Мори глубоко вздыхает, и я готовлюсь к длинной речи. — Ты знаешь, в чём разница между районными, аспектными и верховными богами? — Районные отвечают за небольшую территорию, аспектные курируют конкретные умения, как Анхель — Бог Войны, а верховные… — я напрягаю память, но ничего, кроме пустоты, не всплывает. — Верховные, Дима, это те, чьё божественное ядро получает подпитку от людей в любое время, а не только когда в их храмы приходят с молитвами. К верховным богам относятся Богиня Луны и Бог Солнца. Знаешь, кто они? — Аэлион — старший брат Анхеля, а богиня… Пропала много веков назад. — Она не пропала. Она обратилась в камень. Богиня Луны была матерью Адама и Анхеля. Я молчу, переваривая информацию. Получается, и Адам, и Анхель — верховные боги? Что ж, это объясняет то, что я видел в Межмирье. — Люди могут прожить без районных богов. Без аспектных — с трудом, но тоже да. Но если исчезнут верховные — человечество перестанет существовать. Мир погрузится во тьму, и даже Калюкс не сможет это остановить. — К чему ты клонишь? — Бог Аэлион мертв, а богиня Луны обратилась в камень. Как думаешь, кто должен занять их место? Осознание приходит не сразу. — Ближайшие родственники? — А вернее — единственные. Анхель должен был унаследовать титул Бога Солнца, а Адам — титул Бога Луны. По понятным причинам Адам этого сделать не смог, поэтому считается, что богиня просто не показывается на людях. Но это не значит, что он не выполняет её обязанности. Из-за того, что люди не воспринимают его как бога, он не может получать от них ту силу, что получала Богиня, но ему это и не нужно — его питает Хаос. С Анхелем сложнее: он не принимает титул Бога Солнца по собственной воле, но люди возносят ему молитвы, поэтому его сила в разы превосходит силу любого другого бога, несмотря на Кандалу. — Я отвожу взгляд, понимая, к чему он клонит. — Даже в ослабленном состоянии ему тяжело навредить, понимаешь? Марена бы не смогла, а вот ты — хоть и не совсем обычный, но человек — мог умереть. Понимаешь, насколько безрассудными были твои действия? Я молча наблюдаю, как за окном пролетают птицы и что-то нежно щебечут. В голове царит пустота, и, несмотря на все объяснения, я прихожу к выводу: даже обладая этими знаниями, я бы поступил точно так же. — Но то, что Анхель бессмертен, не отменяет того факта, что ему было бы больно. Мори не нашёлся с ответом. Смотрел на меня с нескрываемым удивлением, словно я сказал какую-то шокирующе глупую вещь. А после молча встал и покинул комнату.

***

К утру следующего дня я не только смог встать с кровати, но и добрести до тренировочного поля. За ту неделю, что я провалялся без сознания, тело закаменело до состояния античной статуи — даже голову повернуть было пыткой, она скрипела так, словно внутри у меня поселилась ржавая дверь на плохо смазанных петлях. Поэтому сегодня вместо привычных трёх часов я решил убить на тренировку все пять. А учитывая, что поднялся я ещё до рассвета, то впервые в жизни прибыл на место раньше своего горе-напарника. Поле встретило меня привычным запахом цветов, растущих где-то поблизости, песка и дерева. Я размялся в одиночестве, гоняя кровь по застоявшимся мышцам, и успел изучить каждую трещинку на ближайшей стене, прежде чем позади послышались шаги. Анхель шёл не торопясь, на ходу наматывая на кулаки чёрные бинты. Я проводил взглядом эти привычные движения. Если честно, тренировку я не начинал как раз таки потому, что ждал его — от небольшой взбучки я бы не отказался. Тело требовало встряски, а кровь — адреналина. — Что ты здесь делаешь? — подошёл он ко мне вплотную, даже не поздоровавшись. — Встал пораньше, — я позволил себе лёгкую усмешку. — Дай, думаю, заплету тебе косичку. А то ходишь с распущенными, парней совращаешь. Я кивнул на его волосы. Последнее время он собирал их в хвост с помощью подаренной мной шпильки, но большая часть всё равно оставалась распущенной — светлыми прядями спадала на плечи и лопатки. Я не врал. Зрелище было завораживающее. И да, совращающее. Особенно когда он вот так стоит, близко, и смотрит своим вечно недовольным взглядом. Анхель хмыкнул. Коротко, без тени улыбки. — Обойдёшься. — На самом деле мне просто понравилось, как ты вчера меня побил, — я подмигнул, чувствуя, как внутри разливается тёплое, глуповатое веселье. — Решил встать пораньше, чтобы ты повторил. Он закатил глаза. Так выразительно, что я едва не рассмеялся. Этот жест я выучил наизусть — он означал целую гамму эмоций от «ты невыносим» до «почему я вообще с тобой разговариваю». Но он всё ещё стоял рядом. Значит, не так уж и невыносим. — Что ж, если вчера тебе не хватило, — протянул Рапунцель, разворачиваясь к стойке с деревянным оружием, — я с удовольствием добавлю. Выбирай оружие. — Хм… — я сделал вид, что раздумываю. — Предпочту кулаки. Анхель замер. Его рука уже тянулась к привычной деревяшке, повторявшей форму моего обычного оружия, но остановилась в сантиметре от цели. Медленно он обернулся вполоборота и посмотрел на меня с прищуром. А я воспользовался моментом, чтобы рассмотреть его как следует. Его форма сидела на нём так, что хотелось забыть про тренировку и заняться чем-то совершенно другим. Ткань обтягивала каждый мускул — подтянутый живот, крепкие руки, что с лёгкостью отправляли в нокаут здоровяков вдвое больше него. Он был красив. Чертовски красив. И эта мысль пугала меня больше, чем перспектива получить от него новую порцию тумаков в ближайшие пять минут. К моему ужасу, я осознавал, что видеть надменное лицо Рапунцель хочется всё чаще. А его вечно закатывающиеся от недовольства глаза бесят всё меньше. Раньше я думал, что это просто привычка. Привык, сработались, терпим друг друга. Но теперь… Теперь я не был уверен. Возможно, я понял это ещё в Тинели. Но тогда было не до рефлексии. А сейчас, в спокойной обстановке, мысль эта роилась в голове, как назойливая муха, и ни на секунду не отпускала. — Хорошо, — Анхель вернулся ко мне, вставая напротив всего в метре. Руки привычно скрестились на груди. — Но потом не ной, что больно. — Обещаю, что не буду.

***

Я знал, что Анхель — отличный боец. Иначе он не был бы Богом Войны, это очевидно. Но я никогда не думал, что он уложит меня на лопатки за какие-то жалкие пять минут с начала нашего недо-спарринга. Он уворачивался от моих выпадов с лёгкостью, от которой хотелось выть. На каждый мой удар находилось три ответных, и от них я просто не успевал защищаться. Когда мне удавалось перехватить его руку, он с нечеловеческой гибкостью выскальзывал, одновременно атакуя ногой. Я узнал о его гибкости ещё в ночь Летнего Солнцестояния, но тогда я видел её с совсем другой стороны. Сейчас это был боевой механизм, идеально отлаженный и безжалостный. В очередной раз я оказался на спине, придавленный его телом сверху. Чужой кулак замер в сантиметре от моего лица, победно нависая надо мной. — Ну что, ещё раз? — В его усмешке не было и тени усталости, лишь дразнящая самоуверенность. Его волосы упали мне на лицо, скользнули по губам, по щеке, щекоча кожу. Лёгкие, как пух, пахнущие морозной свежестью и чем-то запретно сладким. Их запах, смешанный с его парфюмом, ударил в голову сильнее любого допинга. Мир сузился до этого запаха, до тяжести его тела, до пульсации крови в висках. Желание прикоснуться оказалось сильнее инстинкта самосохранения. Я протянул руку и провёл по прядям, игнорируя вопрос. Анхель замер. Его тело, только что расслабленно-победное, превратилось в натянутую струну. Кулак медленно исчез из поля зрения, а вот лицо — нет. Оно осталось надо мной, наклонённое, с лёгкой тенью удивления в глазах. Мои пальцы утопали в идеальной гладкости волос, зарывались в них всё глубже, пока не достигли кожи головы. Я слегка сжал ладонь, чувствуя, как бьётся ток под кончиками пальцев. Он не отстранялся. Смотрел на меня сверху вниз, и его дыхание, такое же рваное и частое, как у меня, опаляло губы. Первый признак того, что тренировка далась ему не так легко, как он хотел показать. Или дело было совсем не в тренировке? Внизу живота вспыхнул тугой, тягучий жар, вытесняя воздух из лёгких. Память услужливо подкинула яркие картинки той ночи — его кожа под моими пальцами, его сбившееся дыхание… Вторая рука, повинуясь не мне, а какому-то глубинному зову, сама скользнула вниз и легла ему на бедро, обжигаясь жаром его тела даже через плотную ткань спортивных штанов. Пальцы инстинктивно сжались, впиваясь в твёрдые мышцы. В ответ — короткий, сдавленный выдох. Тихий, хриплый, он прозвучал громче любого стона, разрядами тока прошивая мой позвоночник. — Папа! — Голос Дафны ударил со стороны входа. Мы оба вздрогнули, словно нас застали не просто в неловкой позе, а за чем-то по-настоящему неприличным. Ледяная волна страха и стыда окатила с головы до ног, мгновенно смывая тот жар, что скручивал внутренности секунду назад. Анхель отшатнулся от меня с такой скоростью, будто его ударило разрядом тока. Вскочил на ноги и я увидел, как лихорадочно заметались его руки: одёрнуть форму, расправить каждую складку, пригладить волосы, в которых только что были мои пальцы, словно боялся, что дочь увидит его в беспорядке и сразу поймёт, чем мы тут занимались. Я тоже поднялся, чувствуя, как горит лицо, как пульсирует кровь в висках, заглушая мысли. Взгляд метнулся с Анхеля, который уже натягивал на лицо привычную маску спокойного отца, на бегущую к нам Дафну. Она была воплощением солнечного летнего дня. Чудесный сарафанчик небесно-голубого цвета, лёгкий, почти невесомый, струился вокруг неё, когда она бежала. Толстая коса переброшена через плечо, и в неё искусно вплетены полевые цветы и атласные ленты — они трепетали на бегу, как живые. В маленьких ручках она сжимала небольшой букетик, собранный с той трогательной тщательностью, на которую способны только дети. — Папа, смотри, что я собрала! — закричала она ещё издалека, радостно размахивая букетом, словно флагом. — Это тебе! Анхель шагнул ей навстречу, и я видел, как на моих глазах происходит превращение. Напряжение стекало с его плеч, словно вода, исчезало из линии спины, с лица смывало ту тёмную, опасную тень, что была там мгновение назад. Оно сменялось мягкой, почти нежной улыбкой — той, которую он позволял себе только с ней. Я остался стоять на месте, чужой в этой идеальной картинке, чувствуя, как бешено колотится сердце, и пытаясь убедить себя, что ничего не произошло. Мы просто тренировались. Просто неудачно упали. Просто… Да кого я обманываю? — Дафна, это я должен дарить тебе цветы, а не наоборот, — голос Анхеля звучал ровно, с лёгкой хрипотцой, которую можно было списать на только что закончившуюся тренировку. Он со смехом погладил дочку по макушке, осторожно, чтобы не задеть плетение, и принял букет. — Спасибо, солнце. Она недовольно сморщила носик, поправляя причёску и тут же перевела любопытный взгляд на меня. В её глазах не было ничего, кроме детского дружелюбия, но мне показалось, что они видят меня насквозь. — Ой, я тебе тоже сейчас принесу! — звонко объявила она, быстро развернулась и побежала обратно в сад. Тишина, которую она оставила после себя, была хуже любой грозы. Момент был не просто испорчен — разбит вдребезги, растоптан наивной детской непосредственностью. Мы оба это понимали. Анхель даже не взглянул в мою сторону. Развернулся и пошёл следом за Дафной, не оборачиваясь и полностью игнорируя моё существование. Я даже не удивился.

***

Следующие недели спрессовались в один бесконечный день. Я почти не бывал в Иллирии — Северо-восточные земли требовали моего присутствия лично. Те жалобы, которые когда-то я разбирал, сидя в кабинете, теперь решал мечом и магией. Началось с нападений гролинов и прочих монстров на деревни. Потом была тварь, терроризировавшая путников в лесу — демоническая, воняющая серой и падалью. А закончилось десятком безликих созданий, которые попались мне под руку по дороге домой, когда я возвращался через лес после очередного рейда — чем ближе были холода, тем больше этих тварей я замечал на территории Северо-востока (словно летом нам дали передышку... или же передышка была у них?). В какой-то момент я понял, что отсутствовал больше недели. Зато навестил дядю в Хагуле — старик ворчал, что я совсем пропал, но в глазах стояла гордость. Прошёлся к реке, где когда-то меня чуть не утопила речная ведьма. Стоял на берегу, всматривался в тёмную воду, но никто не вынырнул из глубины, не потянул ко мне бледные руки. К счастью или сожалению — сам не решил до сих пор. Время текло сквозь пальцы, я работал всё больше, отдыхал всё меньше. Тренировки выматывали до дрожи в мышцах, но именно это мне и было нужно. При первой же возможности сбегал на новые задания, чтобы голова была занята только одним: как выжить и убить. Когда в моих землях временно стало тихо, я попросил у Анхеля часть его обязанностей. Хотя бы патрули, хотя бы лёгкую работу, с которой справится даже новичок — любую, лишь бы не сидеть в Иллирии и не думать. Он посмотрел на меня так, что я понял: даже падай в ноги — не даст. Взгляд был ледяным, с каким-то непонятным бешенством, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Я не понимал причины. Мы почти не пересекались вне тренировок. По идее, с его отношением ко мне, он должен был радоваться такой передышке. Но почему-то складывалось ощущение, что всё совсем наоборот. Арктур на мою просьбу отреагировал ещё страннее. Потупил взгляд, виновато развёл руками и сказал, что работы нет. Совсем. Никакой. Я кивнул, сделал вид, что поверил, но внутри заскребло кошками: работа была, но мешала проблема. И имя ей — Рапунцель. Который последние недели сверлил во мне дырку взглядом при каждой встрече. Единственное, что оставалось неизменным — спарринги. Мы встречались почти каждый день в одно и то же время на тренировочной площадке. И целых два раза я умудрился одержать победу. Честную, выстраданную, после которой мышцы гудели, а лёгкие горели огнём. Правда, каждая такая тренировка заканчивалась одинаково: тяжестью в паху, сбитым дыханием и моим паническим бегством с площадки под взглядом второго генерала. Он злился. Бесился так, что воздух вокруг искрил. — Инек, я хотела поговорить с тобой о… Я не дал Мериаде закончить. Знал я, о чём она хочет поговорить. В последнее время эти разговоры стали традицией: она садится напротив, наливает чай, сверлит взглядом и начинает копаться в моей голове. А я не хочу, чтобы там кто-то копался. Там сейчас такой бардак, что даже я сам боюсь туда заглядывать. Поэтому я привычно перебил, закинув в рот очередную печеньку: — Нет, ну вы представляете?! Я думал, он меня убьёт тогда! А он мало того, что не убил, так ещё и до сих пор ничего не вспомнил! Будто это вообще не имеет значения! И часто он так «развлекается»? Мериада застыла с открытым ртом, проглотив ту самую речь, которую готовила. Мори оторвался от микроскопа и посмотрел на меня с таким выражением, будто я редкостный идиот. — Инек, прошло почти два месяца. Ты до сих пор не успокоился? — Да как тут успокоишься?! — я возмущённо стукнул ладонью по столу, едва не опрокинув чашку. — Как можно забыть, с кем ты переспал? Это вообще нормально⁈ Мериада вдруг мечтательно закатила глаза к потолку и потёрла подбородок: — Ну… было у меня такое пару раз. Особенно после осеннего бала-маскарада. Знаешь, когда все в масках… — она пожала плечами с таким видом, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Но я-то не надевал маску! Это совсем другое! — Успокойся уже, — Мори подошёл и положил руку мне на плечо. — Было и было. Ты вообще радоваться должен: он тебя не помнит, значит — не убьёт. — Да, но… — Но-но! — перебил он, бесцеремонно хватая меня за шкирку и таща к двери. — Достал ты уже, ей-богу! Может, тебе с ним на трезвую голову переспать? Чтобы он тебя наверняка запомнил, и ты наконец успокоился? Всё, иди работай! Дверь захлопнулась прямо перед моим носом. Я остался в коридоре, переваривая идиотский совет друга и сжимая в кулаке украденную печеньку. Что ж, такой исход меня устраивал куда больше, чем разговор с Мериадой. Потому что я знал: она бы не отстала. Она бы копалась, вытаскивала наружу то, что я так старательно пытаюсь затолкать поглубже, накрыть сверху работой, тренировками, усталостью — чем угодно, лишь бы не вспоминать. Я думал о детях. О тех, чьи тела закопали в землю, пока я был в отключке. Мори сказал, что с помощью ведуний их похоронили не в безымянных могилах — у каждого теперь есть имя и место, куда можно прийти. Это успокаивало, но посетить их могилы я так и не смог. Каждый раз, когда собирался, внутри поднималось что-то липкое и тяжёлое, и я сворачивал в другую сторону. Находил новое задание. Новую причину уехать. А потом начал думать совсем о другом. О ледяных глазах, тяжёлом дыхании на своей коже, о том, как пальцы сжимали гладкие волосы, и о том, что человек, разделивший со мной ту ночь, теперь смотрит с такой злостью, будто я — личный враг. И каждый раз, оставаясь с Мериадой наедине и чувствуя, что она вот-вот начнёт говорить о Тинели, я доставал свою шарманку. Заводил пластинку про Анхеля, про его забывчивость, про мою обиду и недоумение. Мериада вздыхала, качала головой, но тему меняла. И это было именно то, чего я добивался.

***

Осень подкралась для меня совсем незаметно — листья опадали, точь-в-точь как на Земле. Я любил осень — она пахла детством. Тот особенный, ни с чем не сравнимый запах прелой листвы, смешанный с холодной сыростью утренних туманов и горьковатым дымком печных труб. Запах, от которого внутри разливалась щемящая теплота, хотя воздух с каждым днём становился всё резче и злее. На Земле осень пахла школьными базарами, новыми куртками не по размеру, мандаринами, которые почему-то всегда хотелось есть именно в октябре, и бабушкиными пирогами с капустой, которые она пекла по выходным. Здесь пахло иначе. Листья в Иллирии опадали быстрее и уже в начале нового сезона большинство деревьев стояли лысыми. Они кружились в воздухе, цеплялись за крыши, устилали мостовые золотисто-багряным ковром, который хрустел под ногами точно так же, как в парке рядом с бабушкиным домом. Я ловил себя на том, что специально выбираю дорогу, где листьев больше, чтобы слышать этот хруст. Чтобы чувствовать себя хоть на миг там — в прошлой жизни, где не было магии, чудовищ и генералов с ледяными глазами, от которых внутри всё переворачивается. Осень пахла уходящим теплом. Тем особенным, предсмертным теплом последних солнечных дней, когда солнце ещё ярко светит, но уже не греет — только ласкает кожу напоследок, перед долгой зимней спячкой. Этот запах смешивался с ароматом поздних яблок, которые дозревали в садах, и с терпкой свежестью первых заморозков по утрам. Я любил осень за честность. Она не притворялась вечной, как лето, и не врала надеждой, как весна. Она просто говорила: готовься. Всё заканчивается. Всё когда-нибудь заканчивается. Вот только с некоторыми вещами эта истина работала как-то криво. Осень пахла утратой. Раньше я этого не замечал. А теперь — каждый вдох напоминал о том, что что-то важное ушло и не вернётся. Осень. Чёртова осень. Раньше я её любил. Я много думал о доме. О настоящем доме. О той Земле, которую, кажется, уже начал забывать. Черты лиц стирались, голоса становились тише, и только запахи — предательские, въедливые запахи — возвращали всё назад с пугающей яркостью. Интересно, пахнет ли там сейчас так же? Или моя память уже придумала этот запах, пересобрала его из осколков, смешала с реальностью этого мира и выдала идеальную картинку, за которую хочется держаться? Осень почему-то всегда обостряла одиночество. На Земле я прятался от него в играх, в учёбе, в бессмысленных разговорах в чатах. Здесь прятаться было негде и незачем. Все мои компании — Мори с его микроскопом, Мериада с её попытками залезть мне в душу, Арктур с его вечными рассказами, Адам с «короткими» прогулками до рынка. И Анхель. Который теперь смотрел на меня так, будто между нами ничего не было. Будто той ночи не существовало. Будто я выдумал её в бреду, перегрелся на тренировке, напился, сошёл с ума. Хоть я и заводил эту шарманку лишь для того, чтобы от меня отстала Мериада, но я не мог скрывать от себя факт того, что произошедшее меня злило. Не так сильно, как в первый день, но злило. Возможно, расстраивало сильнее, чем должно бы. Но разве я мог что-то сделать, учитывая, что это моя первая влю… Стоп. Что я сейчас подумал? Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать. — Инек! — резко раздался детский возглас. Я вздрогнул всем телом, выныривая из омута собственных мыслей, и осмотрелся по сторонам, на секунду потерявшись в пространстве. А затем обернулся на бежавшую ко мне Дафну, что, приблизившись, тут же вцепилась в меня, обвив мои ноги своими ручками. — Привет, — я потрепал её по волосам, отгоняя мысли и натягивая на лицо улыбку. — Гуляешь одна или… Я не закончил, потому что ответ пришёл сам. Лицо загорелось, словно в нём сверлили дырку. И я даже знал, кто это делает — Анхель шёл рядом с Адамом неспешным шагом, приближаясь к нам. Его взгляд, как всегда, выражал крайнюю степень недовольства, но теперь это вызывало лишь глупую улыбку. Влюблённость? Серьёзно? Я? В этого ледяного заносчивого... — Что с лицом, Райс? Перекосило? — тут же огрызнулся он, оказавшись рядом. …Придурка. Нет. Это точно из-за Инека, мать его, Райса. Он влюбился, а мне теперь… — И вам доброе утро, — спокойно ответил я и перевёл взгляд на Адама. — Куда направлялся? — после приветственного кивка спросил он. Мы дружно сделали вид, что Анхеля здесь нет, что тому явно не понравилось. Но он лишь хмыкнул, скрестив руки на груди. — Сейчас — к себе. Через полчаса отправлюсь к землям Юго-запада. Я всё-таки выбил у Арктура работёнку, — чересчур довольно ответил я. — Что? — лицо Анхеля возмущённо вытянулось. — Опять?! Ты же только вернулся! — Да, но не сидеть же мне всё время во дворце? — я удивлённо вскинул брови, глядя на ту гамму эмоций на лице Анхеля, которая перевалила за десяток, основными из которых были гнев, ненависть, раздражение и… разочарование? — И правда… — Он недовольно хмыкнул, отводя взгляд. — И надолго собрался? — Думаю, пара дней, если маги позволят воспользоваться телепортом. Мы двинулись дальше уже вчетвером. Дафна держала меня под руку, что-то щебеча о том, какой сегодня чудесный день и как вкусно пахнет. Я слушал вполуха, кивал, а сам краем глаза отмечал, как Адам идёт чуть поодаль, погружённый в свои мысли — казалось, с возвращения из Тинели он стал тише и мрачнее. Анхель, идущий рядом, старался держаться так, будто меня не существует, а Дафна висит не на живом человеке, а на неодушевлённом предмете. Столбе. Но взгляд его то и дело скользил по мне — колючий, быстрый, будто он проверял, здесь ли я ещё. Стоило мне повернуть голову, как Анхель тут же отворачивался, делая вид, что изучает кроны деревьев. И тут из сада, прямо навстречу, вылетел Арктур. Его волосы растрепались, на лбу блестела испарина, но лицо сияло такой неподдельной, мальчишеской радостью, что я невольно улыбнулся. — Друзья! — закричал он ещё издалека, размахивая руками. — Вы не поверите, что я сейчас услышал! Дафна захлопала глазами, Адам остановился, Анхель, наконец, удостоил происходящее взглядом. Арктур подлетел к нам, запыхавшийся и счастливый. — Советники перешёптывались. Час назад позвали лекарей! — выпалил он, сияя. — Одна из наложниц Долора ждёт ребёнка! Наследника! Вы представляете?! Тишина. Мы с Анхелем переглянулись. Впервые за сегодня наши взгляды встретились, и в его глазах я увидел то же самое, что, вероятно, отражалось в моих: кристально-чистое недоумение. И как по команде, медленно, мы оба повернули головы и посмотрели на Адама. Тот лишь непонимающе вскинул брови, словно наша реакция его озадачила. Арктур, сияя, переводил взгляд с меня на Анхеля, потом на Адама. Радость на его лице начала сменяться недоумением. — Что? — спросил он, голос его упал до шёпота. — Что не так? Эй, вы чего? Кто-то умер? Адам? — Это отличная новость, — вдруг сказал Адам, улыбнувшись краем губ. Только улыбка эта вышла кривой, неживой, приклеенной. — И я о том же! — вновь воспрянув духом, согласился Арктур. — Наконец-то у Долора будет наследник! Столько лет ждали! Он, наверное, вне себя от радости! — тараторил генерал. — Ага, представляю… — произнёс я без намёка на радость. Хотя, это же наверное, хорошо, да? Наложницы же вроде для того и есть, чтобы… Впрочем, не важно. Меня это не касается. — А куда вы шли? — спросил Арктур, слишком резко переключившись с темы на тему. — Я собирался отправиться на Юго-запад. — На моих словах друг резко вытянулся струной и тут же съёжился, покосившись на Анхеля. Будто наш ледяной генерал мог испепелить его взглядом за одно лишь упоминание Юго-западных земель. — Всё… нормально? — уточнил я, наблюдая за этой странной метаморфозой. — А, д-да, да, всё хорошо, — тут же снова затараторил Арктур, и мне показалось, что он сделал несколько мелких шажков в сторону от Рапунцель. — Ну, знаешь, Инек, ты ведь не обязан… И вообще, я так подумал, у меня столько новеньких, которые могут… — Адам, ты куда? — я краем глаза заметил, как друг идёт в другую сторону, и сразу перевёл взгляд на него, прервав тем самым невнятные бормотания грозного генерала, что в секунду превратился в мямлю. — У меня ещё есть кое-какая работа, которую я откладывал, — голос Адама звучал ровно, будто диктор читал новости. — Раз уж вы присоединились к прогулке, то я, пожалуй, отлучусь. Вернусь к ужину. — Махнув рукой, он бросил эти слова даже не обернувшись, и зашагал прочь по усыпанной листвой дорожке. Спустя мгновение вся листва взметнулась вверх — резко, словно её подбросило невидимым взрывом. Золотисто-багряный смерч закружился на месте, где только что стоял Адам, взвиваясь к бледно-голубому небу, а советник… советник словно растворился в воздухе. Исчез. Будто его и не было. Только вихрь листвы и сильный порыв ветра, от которого я невольно прикрыл лицо рукой, напоминали о том, что это не иллюзия.

***

Новость о беременности наложницы не стала для Долора потрясением. Скорее, она легла в череду осенних событий приятным, но совершенно не выдающимся грузом. Да, он был рад. Пожалуй, даже немного счастлив. В конце концов, он всегда понимал простую истину: однажды его не станет, и Радан останется без Закона. Наследник был нужен, и это была единственная причина, по которой его гарем до сих пор существовал. Минор оказалась той, кто смогла. Белые кудри, рассыпающиеся по подушкам, яркие изумрудные глаза, в которых плескалось столько желания понравиться, что это почти граничило с отчаянием, и пышная грудь, которую она неизменно подчеркивала глубоким вырезом. Она старалась больше всех. Она хотела этого больше всех. И в какой-то момент, когда Долор поймал себя на том, что видеть белые кудри для него становится жизненной необходимостью, она добилась своего. Минор стала главной наложницей. Женщиной, с которой он проводил больше всего времени. Но это было не то. Голос был не тот. Слишком высокий, слишком щебечущий. Тело было не то. Слишком податливое, слишком предсказуемое. Даже запах её кожи, сладкий и навязчивый, раздражал обоняние, привыкшее к другому. Совсем другому. Однако какое это имело значение? Главное — наследник. А с остальным он разберётся потом. Всегда разбирался. — Где Адам? — спросил Долор, даже не взглянув на лекаря, который принёс эту чудесную новость. Лекарь замер с открытым ртом. Он явно рассчитывал на иную реакцию. Может быть, на улыбку. Может быть, на благодарность. На что угодно, кроме этого ледяного вопроса о каком-то слуге. Растерянно моргая, старик открыл было рот, чтобы ответить, но Долор смотрел не на него. В дверях, бесшумно возникнув из тени, стоял Анхель. Долор почувствовал его присутствие раньше, чем увидел — привычка, выработанная годами. — Отправился на задание час назад, — ровным голосом ответил Анхель. В его тоне не было и тени беспокойства, лишь констатация факта. Он помолчал секунду, словно решая, стоит ли добавлять следующее, но всё же продолжил: — Райс отправился в земли Юго-запада двадцать минут назад. — Последние слова он произнёс с едва заметным недовольством, поджав губы и нахмурившись. Будто само упоминание этого человека вызывало у него раздражение. Впрочем, Долору сейчас было не до наблюдений за мимикой генерала. На мгновение в комнате повисла тишина. Лекарь, поняв, что здесь явно происходит что-то, выходящее за пределы его компетенции, попятился к двери и исчез, никем не замеченный. — Какое ещё задание? — Маска невозмутимости на лице Долора дрогнула. Треснула, обнажая под собой не просто удивление — нечто более острое, почти лихорадочное. Анхель нахмурился, заметив эту перемену. Он знал Долора слишком долго, чтобы не распознать первые признаки надвигающейся бури. — Инек сказал, что ты в курсе. Он… — начал Анхель, но договорить не успел. — Я спрашиваю не про Райса. — Голос Долора прозвучал грубо, резко, словно удар хлыста. И вместе с ним тьма вокруг словно сгустилась — буквально. Тени в углах комнаты зашевелились, вытянулись, потянулись к центру, к своему хозяину, откликаясь на его внезапный гнев. Ситуация явно выходила из-под контроля, а Долор не любил сюрпризов. — Я не знаю. Адам сказал… — голос Анхеля звучал неуверенно. Он лихорадочно перебирал в памяти все возможные задания, все приказы, которые отдавались в последнее время. Ничего. Ничего, что могло бы вызвать такую реакцию. — Никаких заданий не было. — Голос Долора был страшнее его выражения лица. Он побледнел. Так бледнеют люди, когда в голове внезапно вспыхивает страшная догадка, складывая разрозненные кусочки в чудовищную мозаику. Когда пазл, который ты собирал месяцами, вдруг обретает законченный вид — и картинка на нём оказывается твоим личным кошмаром. Их разговор. Голова Аморанта. Его приказ, отданный в сердцах, — идиотское согласие. С надеждой, что его советник забудет об этом на утро. Но Адам никогда ничего не забывал. Долор знал это лучше всех. Знал и всё равно позволил себе поверить в иллюзию. Позволил себе расслабиться, ослабить хватку, перестать следить за каждым его шагом в надежде, что он не совершит глупость. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Мысли хлестали по сознанию, как плети, оставляя кровавые рубцы. Долор стоял посреди комнаты, и тьма вокруг него пульсировала в такт бешеному сердцебиению — живая, напуганная, готовая рвать и метать по одному лишь мысленному приказу. Ну как? Как он мог подумать, что его советник так легко отступит и забудет о своём обещании, даже если то было сказано в пьяном бреду? Пьяный бред. Вот как он это называл. Для себя. Для собственного спокойствия. А для Адама это было разрешение. — Ты сказал — час назад? — резко спросил Долор, вскидывая на Анхеля тяжёлый взгляд. В глазах плескалось что-то, от чего у Анхеля похолодело внутри. Он никогда не видел Повелителя таким... Растерянным? Испуганным? Нет, это слово не подходило Долору. Но что-то очень близкое. — Около того. Может, чуть больше. — Анхель уже хмурился всерьёз, чувствуя, как воздух в комнате наливается тяжестью, предвещающей бурю. — Долор, ты понял, о чём он говорил? Что не так? — За это время он мог пересечь границу Севера и Юга? — перебил Долор, игнорируя вопрос. Анхель прикинул в уме, просчитывая расстояния и возможности. Впрочем, о каких возможностях шла речь, когда Адам имел крылья, способные перемещать его на огромные расстояния за считанные секунды? Однако говорить об этом вслух такому… Такому Долору было страшно. — Вполне, — выдавил он, чувствуя, как собственный голос звучит чужим. Долор больше не слушал. Он в два шага оказался рядом с Анхелем, и тот невольно отступил — не от страха, от удивления. Потому что в глазах Повелителя горело такое отчаяние, какого он не видел никогда. — Принеси мне телепорт, — голос Долора звучал глухо, сдавленно, но в нём звенела сталь, не терпящая возражений. — Я отправляюсь на Юг.

***

У Адама спёрло дыхание. И дело было вовсе не в мёртвом воздухе Юга, где даже ветер, казалось, разлагался заживо, отказываясь выполнять свою первозданную функцию. Нет. Дыхание спёрло ещё там, во дворце, где воздух оставался чистым и по-летнему тёплым, несмотря на осень, что уже вступила в свои права, принеся с Севера первые холода. А здесь, на границе, воздух был другим. Мёртвым. Он не пах ничем конкретным — просто отсутствием жизни. Пустотой, которая заполняла лёгкие и оседала там тяжёлым, свинцовым грузом. Годы назад здесь горело всё. Люди, дома, деревья — всё, что могло гореть. И то, что не могло, тоже горело. Магия Кадавра не разбирала, чья плоть — человека или зверя, ей было всё равно. Она просто жрала. Жрала до тех пор, пока от цветущих когда-то земель не осталась эта серая, мёртвая пустыня, где даже воздух застыл в вечном трауре. Адам помнил тот день. Тогда он не поверил, что это мог сделать его старый друг… А потом увидел лицо Анхеля и всё понял. По глазам. По тому, как брат смотрел в пустоту. По тому, как его руки дрожали, когда он думал, что никто не видит. Он помнил, как впервые оказался здесь после своего освобождения. Как смотрел на обугленные останки и не мог понять, где чьи. Тогда небольшая часть Юга ещё принадлежала Долору. Тонкая полоска земли, за которую цеплялись зубами, которую поливали кровью, пытаясь удержать. Но очень скоро это изменилось. Очень скоро стало понятно, что удержать ничего не выйдет. Юг превратился в кладбище. Самое большое кладбище, какое Адам видел в своей жизни. Здесь не хоронили — здесь сжигали. А если не сжигали — оставляли гнить под открытым небом, потому что некому стало хоронить. Потому что те, кто мог бы это сделать, сами лежали в пепле после неудачных попыток забрать тела. Он тогда долго стоял на границе. Просто стоял и смотрел. А потом развернулся и ушёл. Потому что смотреть на это было невыносимо, а ничего изменить он всё равно не мог. Тогда не мог. Несколько лет Аморант жил с ними под одной крышей. Ел их хлеб. Дышал их воздухом. Знал все тайные пути, изучил каждую карту, каждый клинок в их арсенале. Никто не сомневался — Кадавр смог проникнуть на территорию Северо-востока только благодаря ему. Аморант стал трещиной в стене, через которую хлынула тьма. Именно из-за Аморанта погибло столько людей и, что ужаснее всего, детей. Адам помнил ту девочку. Её принесли в жертву в какой-то дикой, шуточной пародии на обряд — игрушка для божества, что давно уже предало людей. Адам помнил её глаза. Они были открыты. Стеклянные. Кукольные. Дети в Тинель. Кадавр развлекался, сшивая их живьём красными нитями. Живьём — в этом Адам был уверен. Воздух в том доме был пропитан болью и ужасом, что осел на стенах и полу мерзким, липким запахом, который не выветривается. Никакая магия не могла его убрать. Приходилось жечь. Адам не знал точного числа погибших — счёт давно перевалил за тысячи. Но знал, что каждая смерть — на совести этой твари. И что совесть у Аморанта если и была, то давно сгнила вместе с Югом. Он не помнил ни его лица, ни голоса, но точно знал, где его искать. Ветер донёс запах гари. Старый, выветренный, но всё ещё различимый. Запах, который въедается в лёгкие и остаётся там навсегда. Адам глубоко вдохнул. Пусть въедается. Пусть напоминает. Забыть такое нельзя. Да и не нужно. Нужно сделать так, чтобы это не повторилось. А он оттягивал этот момент слишком долго. Думал дождаться дня, когда Долор ослабит бдительность и отпустит его. Но теперь — мог ли он продолжать сидеть в стороне и ждать? Вопрос даже не стоял. Если Адам был почти уверен, что Дафну Кадавр не тронет — слишком дорога для Анхеля, слишком ценна как разменная монета, — то насчёт Долора… Нет. Здесь уверенности не было и быть не могло. Наоборот, холодная, расчётливая часть сознания, та, что никогда не спала, выстроила чёткую цепочку: как только весть о наследнике достигнет ушей Кадавра, тот попытается убить наложницу. А вместе с ней и будущее Радана. А пробраться во дворец ему не составит труда. Аморант знал все пути. Все лазейки. Все слабые места в охране. Он сам их выстраивал, сволочь. И даже если сейчас изменить что-то — переставить посты, заложить камнями старые ходы, сменить замки, — он всё равно найдёт новый путь. Потому что он знает каждый камень в этих стенах. Каждый поворот, каждую щель, каждую тень, где можно затаиться. Он изучал этот дворец годами, впускал в него предателей, выводил шпионов. Для него нет закрытых дверей. Адам не мог этого допустить. Он принесёт его голову. Как и обещал. Не потому, что Долор дал на это согласие. А потому что этот кусок мяса должен перестать дышать. Потому что пока Аморант жив — никто не сможет спать спокойно. Ни Долор. Ни Анхель. Ни та же Дафна, которая ещё не понимает, что мир — это не только цветы и улыбки. Тихое время прошло. С возвращением холодов вернётся и война. Вокруг, безмолвные и неподвижные, застыли твари. Серые изваяния среди пепельного пейзажа, они сторожили границу, вросшие ногами в выжженную землю, сжимая в руках оружие. Их пустые глазницы смотрели в никуда, но Адам знал — они видят всё. Чувствуют его. Ждут приказа. Кадавр создавал их годами. Собирал по крупицам магию, вкладывал в каждую тварь часть своей силы, своей ненависти, своей усталости. Они не люди. Они инструмент. И сегодня инструмент пойдёт в дело. Он сделал шаг вперёд, ступая на землю, где когда-то полыхал огонь. Пепел мягко пружинил под сапогами, серая пыль оседала на голенищах. Ветер донёс не только гарь, но и что-то ещё — сладковатое, тошнотворное. Запах разложения. Трупы здесь не хоронили. Некому было. Адам усмехнулся краем губ. Коротко. Зло. Кадавр хотел проверить, на что он способен? Отлично. Адам покажет. И сегодня Дьявол будет любоваться костями и квадратными черепами своих зверушек на пепелище.

***

Слишком много. Слишком много времени прошло с того момента, как Адам отправился на Юг, и до того, когда небольшое войско из лучших людей было собрано и готово к телепортации. Слишком долго Анхель пытался его переубедить. И слишком долго у самого Долора, как он с горечью осознавал, был отключен разум. Та самая холодная, расчётливая часть мозга, которая всегда помогала ему принимать верные решения, сейчас молчала, задавленная чем-то липким и иррациональным, чему он даже не мог подобрать названия. Он стоял во главе отряда и смотрел на своих людей. Десятки преданных бойцов, лучшие из лучших. Те, кто пойдёт за ним в огонь и в воду. Те, кто сейчас ждали только одного — его приказа. А он не мог его отдать. Потому что Юг сейчас — это ад. Настоящий, беспросветный ад, населённый безликими тварями, которые только и ждут, когда свежая плоть ступит на их землю. Они не протянут там и пяти минут. Долор понимал это отчётливо, как никогда. Он даже хотел пойти один — глупая, безнадёжная мысль, которую Анхель пресёк на корню, даже не удостоив её обсуждения. Разумеется, ему не позволили. Правитель не идёт в одиночку в логово врага. Это самоубийство, а не стратегия. Но что тогда? Что ему делать? За пятнадцать лет правления его всегда считали разумным Правителем. Холодным, расчётливым, дальновидным. Тем, кто никогда не пожертвует своими людьми ради личных целей. И то, что творилось с ним сейчас, было выше их понимания. Он и сам себя не понимал. Пойти на Юг? Тогда армия погибнет. Бессмысленная смерть десятков людей, имена которых он знает, семей которых коснётся эта потеря. Ради чего? Ради того, чтобы умереть рядом с Адамом? Ничего не делать? Оставить всё как есть? А что, если Адама уже схватили? Что, если он уже у Дьявола? Долор зажмурился на мгновение, прогоняя непрошенные образы. Он знал, что Адама не убьют сразу. Слишком ценная добыча. Адам — один из немногих, кто смог подчинить себе Хаос. Такие не расходный материал, их пытаются переманить, сломать, использовать. Его не убьют, в этом Долор был уверен. Но что, если его будут пытать? Что, если закроют в темноте? Той самой темноте, из которой Закон его когда-то вытащил. Той самой, которой Адам боялся до сих пор, из-за чего Долор всегда оставлял горящий свет в своих покоях. На случай, если Адам придёт к нему посреди ночи. Чтобы тот, переступив порог, увидел не мрак, а тёплое пламя лампы и спокойное лицо Долора. Сейчас там, на Юге, не будет ламп. Не будет тёплого света. Будет только холодная, липкая тьма, от которой у Адама начинается паника. От которой он перестаёт дышать. От которой теряет себя. Долор стиснул челюсть до скрежета зубов. До боли в висках. До солёного привкуса крови на языке. За тринадцать лет Адам ни разу не отошёл от него дальше, чем на километр. Он всегда был рядом. Появлялся по первому зову, материализуясь из воздуха, словно ждал этого зова всё время, просто находясь вне поля видимости. Он был тенью, был опорой, был тем, на кого можно обернуться в любой момент и встретиться взглядом. А сейчас он находился очень. Слишком. Далеко. — Долор, ты в порядке? — Голос Анхеля вырвал его из оцепенения. Закон обернулся и встретил обеспокоенный взгляд подчинённого. Анхель смотрел на него так, словно видел впервые — словно перед ним стоял не тот Правитель, которому он служил больше пятнадцати лет, а кто-то чужой, растерянный, потерянный. Нет, Долор не чувствовал себя в порядке. И не будет чувствовать, пока Адам не окажется на этом чёртовом месте. По правую руку от него. Где ему и положено быть. — Что нам делать? — серьёзно спросил Анхель. — Если ты уверен в… — он запнулся, подбирая слова. — Армия пойдёт за тобой, куда бы ты её ни повёл, ты ведь знаешь. Долор знал. Знал, что эти люди доверяют ему безоговорочно. Знал, что они пойдут за ним в самое пекло, не задавая вопросов. Знал, что многие из них не вернутся. И не мог разрушить их доверие из-за своего эгоизма. Он снова посмотрел на Анхеля. Всего полчаса назад он говорил, что с Адамом всё будет хорошо. Что он очень скоро вернётся сам. Говорил это спокойно, уверенно, пытаясь унять чужую тревогу собственной рассудительностью. Долор хотел в это верить. Очень хотел. Потому что выбора больше не было. Потому что если сейчас он поведёт армию в бой и они все погибнут, а Адам, действительно, вернётся невредимым… его съедят. Заживо. И будут правы. Долор знал, что он единственный, кто может сдерживать злую толпу, когда та выходит из-под контроля. Он не мог контролировать их языки, но точно мог обеспечить Адаму безопасность на своих территориях. Мог защитить его от гнева тех, кто не понимал. Если Адам вернётся. Если. Долор сделал последний глубокий вдох, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие, прежде чем затаить дыхание в бесконечном ожидании. — Распускай людей. — Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Будем ждать новостей.

***

Он не знал точно, сколько времени провёл в этой камере. Здесь, внизу, время текло иначе — тягучее, вязкое, как смола, в которой увязают мухи. Разумные безликие, что закинули его сюда, действовали явно по приказу свыше. Либо Дьявола, с которым Адам имел несчастье быть знакомым лично, либо Аморанта — а тот как раз и был той целью, ради которой он сюда явился. Раны заживали медленно. Слишком медленно. Каждая пульсировала тупой, ноющей болью, напоминая о своём присутствии при любом, даже самом осторожном движении. Некоторые и вовсе не думали затягиваться — пули, вошедшие в тело, застряли где-то внутри, мешая регенерации. Он чувствовал их инородное присутствие под кожей — холодные кусочки металла, которые организм пытался вытолкнуть, но не мог. Прикованный к стене ржавыми цепями, он не имел возможности даже дотянуться до ран, не то что ковыряться в собственном теле в поисках свинца. В который уже раз он обвёл взглядом место своего заточения. Камера была небольшой, сложенной из грубого камня, сочащегося влагой. С потолка капало — мерно, бесконечно, сводя с ума равномерным стуком. У противоположной стены, тоже прикованный за руки над головой, сидел скелет. Человеческий. Давний. Кости уже пожелтели от времени, кое-где осыпались трухой, но поза всё ещё читалась — тот самый безвыходный, обречённый изгиб, с которым умирают в цепях. Единственным источником света служил факел, вставленный в держатель на стене. Он же давал и единственное тепло — жалкое, скупое, но без него здесь, наверное, можно было замёрзнуть насмерть даже с учётом ускоренной регенерации. Пламя плясало, отбрасывая на стены причудливые тени, и Адам смотрел на них, позволяя сознанию проваливаться в подобие транса. Он умел ждать. Пять сотен лет научили его терпению. Но одно дело — ждать во тьме, когда есть лишь слабая надежда на освобождение, и совсем другое — когда знаешь, что тебя ждут. Там, в Иллирии, в залитых тёплым светом покоях, Долор сейчас ждал. Адам знал это так же точно, как то, что утро наступит после ночи. Знал по тому, как за тринадцать лет изучил каждую чёрточку его лица, каждый оттенок голоса, каждый жест. Знал по тому, как Долор смотрел на него в последние месяцы — тем особенным взглядом, которого Адам боялся и ждал одновременно. Он не имел права заставлять его ждать слишком долго. Шаги он услышал задолго до того, как они приблизились к двери. Тяжёлая поступь нескольких пар ног, лязг засовов, скрип несмазанных петель. Трое: двое тяжёлых, один полегче. Дверь отворилась. Внутрь вошёл мужчина. Чёрная кожа, отливающая синевой в свете факела, длинные светлые волосы, зализанные назад и собранные в низкий хвост. Глаза светились красным, с чёрными крапинками — теми, какие бывают у тех, кто слишком долго кормился силой Хаоса. Облик показался смутно знакомым, но Адам не мог сразу определить, откуда. — Так-так-так… — Голос лился маслянисто, с явным удовольствием. — Значит, к нам пожаловал сам Адам — верный пёсик Долора? Адам молчал, рассматривая вошедшего. Чёрная форма, знаки отличия, манера держаться. Это он? Тот, за кем он пришёл? Адам был не уверен — его внешность исказилась также, как и лицо Кадавра. Адам должен был убедиться. — И что же ты здесь забыл? — мужчина сделал несколько шагов вперёд, приближаясь. — Надоел хозяину, и он решил избавиться таким оригинальным способом? Что, не с руки было тебя прирезать тихо в тёмном углу, вот и отправил на Юг, чтобы ты напоследок с сотню безликих перебил? Он остановился прямо перед Адамом, нависая. Пахло от него гарью и чем-то приторным — сладковатым, тошнотворным запахом, который Адам узнавал безошибочно. Запах крови. Старой, въевшейся в поры. — Ц-ц-ц. — мужчина покачал головой, изображая сочувствие. — Жаль тебя расстраивать, но этим ты ничего не добился. Убей хоть тысячу — на их место придут две. Таков порядок вещей. Рука в чёрной перчатке протянулась и грубо взяла Адама за подбородок, заставляя поднять голову. Пальцы впились в кожу, поворачивая лицо из стороны в сторону, разглядывая, словно товар на рынке. Адам позволил. Пока позволял. — Неплохо тебя побили… — удовлетворённо протянул он. — Это охрана так постаралась? Надо будет после поощрить их. Поймать и заковать самого Адаманта… Это заслуживает похвалы. — Он приблизил своё лицо вплотную, и красные глаза полыхнули ярче. — Ну что, высокомерная выскочка, каково это — оказаться на самом дне? Пальцы сжали подбородок сильнее, требуя ответа. Адам смотрел на него несколько долгих секунд, перебирая в памяти лица. Тринадцать лет при дворе. Сотни имён, тысячи лиц. Кто этот? Был ли он среди тех, на кого Адам смотрел свысока? Возможно. Вероятно. Он смотрел свысока на многих. На всех, кто этого заслуживал. И, помнится, Аморант был в их числе. — А ты вообще кто? — спокойно спросил он, решив не тратить время на пустые догадки. К сожалению, таких, как Аморант, было много — предавших Закон ради силы, потерявших истинный облик. Но его они сейчас не интересовали. Голос звучал ровно. Спокойно. Даже скучающе, будто он интересовался погодой или временем суток. Будто не висел на цепях в подземелье врага. Монстр перед ним замер. За его спиной послышались тихие смешки. Он медленно, с явной угрозой обернулся. Красные глаза полыхнули на стражников, и смешки мгновенно стихли, будто их и не было. Двое здоровяков у дверей вжали головы в плечи, уставившись в пол — их лица тоже казались Адаму смутно знакомыми. Возможно, стража, мимо которой он проходил каждый день во дворце. Когда мужчина снова повернулся к Адаму, в лице его читалась едва сдерживаемая ярость. — Ты… — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. Пощёчина оказалась тяжёлой. Голова Адама мотнулась в сторону, на губах выступила кровь, но он даже не изменился в лице. А в следующее мгновение его уже прижимали щекой к холодной, шершавой поверхности стены, а горло сдавливала чужая рука. — Ты, королевская подстилка, серьёзно не помнишь меня? — зашипели прямо в ухо, обдавая горячим, злым дыханием. — Серьёзно? Свободная рука рванула ворот одежды. Ткань жалобно затрещала, обнажая ключицы, и пальцы тут же впились в открывшуюся кожу — грубо, собственнически, оставляя синяки. — Я тот, на кого ты, тварь, смотрел свысока столько лет! — Голос сорвался на рык. Рука скользнула ниже, забираясь под разорванную рубаху, царапая кожу. — Я тот, кого ты всё время презирал, потому что считал себя выше! — Но ведь всё верно, — произнёс Адам, и его спокойствие в этой ситуации было, наверное, самым страшным, что могло быть. Голос прозвучал глухо — из-за сдавленного горла, из-за щеки, прижатой к камню. — Ты предал Закон, перейдя на сторону Дьявола. Так в чём я был не прав? Тишина. Аморант — а это был именно он — замер, глядя в холодные глаза напротив. В них не было страха. Не было боли. Не было даже ненависти — только пустота и лёгкое, едва уловимое презрение. Такое знакомое презрение, с которым Адам смотрел на него все эти годы. На миг что-то дрогнуло в лице предателя. Растерянность? Сомнение? Тень прошлого, когда он ещё был своим, когда ещё не предал, когда мог сидеть за одним столом и считать себя равным? Но длилось это лишь мгновение. — А ты как был подстилкой, так ей и останешься, — процедил он, грубо впечатав Адама затылком в стену и отстраняясь. Боль вспышкой взорвалась в затылке, перед глазами поплыли круги. Адам позволил себе короткий выдох, прогоняя дурноту. Аморант отошёл к двери, поправляя одежду. На миг задержался, бросив взгляд на пленника. — Кадавр не разрешил убить тебя, — бросил он через плечо. Голос его снова приобрёл маслянистые нотки. — Но вот твоё физическое и эмоциональное состояние его не сильно беспокоит. Стражники у дверей почтительно расступились, пропуская его. Уже на пороге он обернулся, обводя взглядом помещение и задержавшись на двух здоровенных мужчинах — таких же предателях, что и он сам. Те с явным нетерпением переминались с ноги на ногу, поглядывая на пленника с голодным интересом. — Развлекайтесь, — разрешил он и шагнул за дверь. Две пары глаз с голодным, предвкушающим огнём обернулись к Адаму. Они медленно двинулись вперёд, обмениваясь понимающими ухмылками. Один достал нож, поигрывая им в воздухе. Второй разминал шею, хрустя позвонками. Впереди явно намечалась долгая и весёлая ночь. Жаль только, что Адам не собирался задерживаться. — Знаешь, Аморант, — негромко окликнул он, и голос его прозвучал в тишине камеры неожиданно отчётливо. Бывший генерал замер на пороге, не оборачиваясь. Стражники тоже остановились, переглянувшись. — В чём я действительно был прав? Пауза. Тишина, в которой слышно было только тяжёлое дыхание стражников и мерное капанье воды где-то в углу. Аморант медленно повернулся. Красные глаза сузились, вглядываясь в пленника, который почему-то улыбался. Едва заметно. Одними уголками губ. Но улыбался — в этом не было сомнений. — Ты как был безмозглым кретином, — ответил Адам, — так им и остался. Вокруг него начала струиться тьма. Она выползала из него самого — из-под кожи, из глаз, из каждой поры, заполняя камеру густым, непроницаемым мраком. Она пожирала свет факела, пожирала запахи, пожирала звуки. В одно мгновение камера погрузилась в абсолютную черноту, где не существовало ничего, кроме этой живой, дышащей тьмы. Все трое попятились, выставив перед собой оружие. Кто-то закричал — кажется, один из стражников. Крик оборвался так же внезапно, как и начался. Адам знал — от него не скрыться. От Хаоса — тем более. Цепи жалобно звякнули, когда он дёрнул рукой. Металл, прослуживший верой и правдой не один десяток лет, с лёгким хрустом лопнул, рассыпаясь ржавой трухой. Второе запястье освободилось следом. Адам шагнул вперёд, разминая затёкшие запястья. Кости хрустнули, возвращаясь в нормальное положение. Раны всё ещё ныли, пули всё ещё сидели под кожей, но это могло подождать. Тьма вокруг пульсировала в такт его дыханию, послушная, покорная, готовая разорвать любого по первому приказу. Хаос признавал в нём хозяина — может, не такого послушного, как Кадавр, но достаточно сильного, чтобы не пытаться вырваться из-под контроля. Адам шагнул вперёд, и тьма расступилась перед ним, открывая путь. В камере больше не было слышно криков. Только тихое, булькающее хрипение где-то в углу, да тяжёлое дыхание того, кто ещё оставался в живых. — Аморант, — позвал Адам негромко. Голос его эхом разнёсся по каменной темнице. — Ты ведь ещё здесь? Я не мог тебя случайно убить. Тишина. Тьма чуть рассеялась, и Адам увидел его — прижавшегося к стене у самого выхода, сжимающего в руке кинжал, который дрожал мелкой дрожью. Глаза бывшего генерала были расширены до невозможности, тёмные зрачки сузились в точки. — Этого не может быть, — выдохнул он. — Цепи сдерживали магию. Они специально сделаны, чтобы… — Чтобы сдерживать обычных магов, — перебил Адам, приближаясь. — А я, знаешь ли, не совсем обычный. Ещё один шаг. Аморант вжался в стену сильнее, выставляя перед собой дрожащий клинок. — Подойдёшь — и я… — Что? — Адам склонил голову к плечу, рассматривая его с почти искренним любопытством. — Убьёшь меня? Ножичком? Серьёзно? — Он остановился в двух шагах, позволяя тьме позади себя сгуститься в угрожающие формы. Бестелесные тени тянули к Аморанту призрачные руки, щупальцами скользили по стенам, по полу, почти касаясь его ног. — Знаешь, чего я не понимаю? — спросил Адам задумчиво. — Ты ведь был не глуп. Я помню тебя — не близко, но достаточно, чтобы знать: мозги у тебя имелись. Как ты додумался до такого? Аморант дёрнул подбородком, пытаясь вернуть самообладание. — Ты ничего не понимаешь. Долор… — Долор дал тебе всё, — оборвал Адам, и в голосе его впервые прорезалось что-то живое. Не злость даже — презрение. Холодное, как лёд Северных земель. — Кров. Еду. Должность. Доверие. А ты предал его. Предал всех. Из-за чего? Из-за амбиций? Из-за страха? Из-за того, что Кадавр пообещал тебе место под солнцем, которое ты и так имел? — Заткнись! — выкрикнул Аморант, и в голосе его прорезались истерические нотки. — Ты ничего не знаешь! Ты просто… просто тень! Подстилка! Ты… — Я тот, кто сейчас стоит перед тобой, — спокойно ответил Адам. — А ты — тот, кто дрожит в углу собственной тюрьмы. Дай угадаю: Кадавр обещал тебе защиту? Власть? Уважение? — он усмехнулся, коротко и зло. — И где всё это сейчас? Где твои хвалёные безликие, которые должны были меня сторожить? Где твоя неприкосновенность? Тьма позади него зашевелилась активнее, и из неё, словно из густого тумана, начали проступать очертания тел. Тех самых стражников, которые ещё несколько минут назад предвкушали весёлую ночь. Они двигались медленно, неуклюже, как марионетки, — пустые, мёртвые, с чёрными провалами вместо глаз. — Я… я договорюсь, — затараторил Аморант, бросая нож и поднимая пустые руки. — Кадавр даст за меня выкуп. Любые деньги. И… тайны. Да! Я знаю всё о его планах, я… — Мне не нужны деньги, — перебил Адам. — И тайны мне твои не нужны. Я пришёл сюда за одним. — Он сделал последний шаг, оказавшись вплотную к бывшему генералу. Тот был выше, шире в плечах, но сейчас казался жалкой, скукожившейся фигуркой перед пугающе спокойным взглядом Адама. — Долор не приказывал мне убивать тебя, — сказал Адам почти шёпотом. — Он вообще ничего не приказывал. Это моё личное дело. — Рука его метнулась вперёд и сомкнулась на горле Аморанта раньше, чем тот успел моргнуть. Пальцы впились в кожу, сдавливая горло, перекрывая воздух. — У нас есть время, — добавил он почти ласково. — Никто не придёт. Никто не спасёт. Кадавр махнул на тебя рукой, иначе давно бы уже появился. Ты один. Аморант смотрел на него с ужасом, и в этом взгляде Адам увидел то, что хотел увидеть — осознание. Понимание того, что всё кончено. Что власть, за которой он погнался, оказалась призраком. Что друзья, которых он предал, были единственными, кто мог бы его защитить. — Знаешь, что самое смешное? — спросил Адам, склоняясь к его уху. — Долор до сих пор считает, что я должен был остаться. Считает, что не нужно жертвовать людьми из-за отброса, вроде тебя. Он слишком добрый для Правителя. — Пауза. — А я — нет. Тьма сомкнулась над ними, поглощая крики.

***

Время неумолимо близилось к ужину. Стол накрыли в главном зале — парадном, сверкающем золотом и хрусталём, том самом, где принимали послов и устраивали пиршества. Минор настояла на пышности. В честь новости — сказала она — надо пригласить всех знатных особ. Пусть видят, что династия продолжается, что будущее Радана под надёжной защитой. Долор не слышал ни слова из того, что она говорила. Он сидел во главе стола, и перед ним сменялись блюда, лилось вино, звучали тосты. Он глупо кивал на всё, что ему говорили, отвечал односложно, невпопад, а сам не сводил глаз с окна. Того самого, из которого был виден кусок неба и главные ворота. Пустые ворота. Никто не въезжал в них. Никто не выходил из них. Только стража сменялась, только ветер гонял по плацу опавшие листья. Минор хотела занять место по правую руку от него — законное место хозяйки, главной женщины, той, кто должна сидеть рядом с Повелителем. Она уже сделала шаг, чтобы опуститься на стул, но встретила его взгляд. Всего один взгляд. И поняла. Поняла, что это, чёрт возьми, очень плохая идея. Что это место — не для неё. Что оно занято. Всегда было занято. И будет занято, пока тот, кому оно принадлежит, не вернётся или не погибнет. Тогда Минор молча обогнула стол и села по другую сторону. Подальше от этого ледяного, отсутствующего взгляда, от этой напряжённой тишины, которую он создавал вокруг себя, даже находясь в центре шумного зала. — Долор, как назовёте наследника? — спросил кто-то из дальнего конца стола. — Не знаю, — ответил он, даже не повернув головы. — Будете ли приглашать повитух из Западных земель? Говорят, они лучшие… — Не уверен. Вопросы сыпались один за другим, и он отвечал на них ровно тем тоном, каким отвечают, когда думают о своём. О чём-то далёком. О чём-то невозможном. О ком-то, кто сейчас, возможно, умирает в темноте, которой боится больше всего на свете. За пятнадцать лет правления Долор впервые был не уверен ни в чём. Он не был уверен, что завтра наступит утро. Не был уверен, что сможет дышать, если сейчас в эти двери войдёт гонец и сообщит, что тело Адама нашли на территории Юга. Что его не могут даже забрать, потому что там, куда он ушёл, не ступает нога живого человека. Что он останется там навсегда — среди пепла и безликих тварей, в темноте, которой так боялся. Пальцы сами собой потянулись к вискам, растирая разгорающуюся боль. Другой рукой он взял бокал и залпом осушил его до дна. Вино обожгло горло, но не принесло ни облегчения, ни тепла. Только горький привкус собственного бессилия. — Господин, — тихо позвала наложница, заметив это движение. — Вам не стоит так налегать на выпивку. Это может плохо сказаться на вашем самочувствии. Она потянулась через стол и накрыла его руку своей. Пальцы мягко сжались, передавая тепло, говоря без слов: «Я здесь. Я рядом с тобой. Разве тебе нужен кто-то ещё?» Долор медленно убрал руку. Ответ был только один. Да. Нужен. И ничто и никто никогда не сможет его заменить. Он уже открыл рот, чтобы ответить что-то резкое, возможно, даже жестокое, но в этот момент… В этот момент он почувствовал неладное. Холодок пробежал по позвоночнику, взметнулся ледяными иглами от копчика до затылка. Воздух в зале изменился — стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой, когда небо наливается свинцом и даже дышать трудно. Гул голосов начал стихать сам собой, люди за столом замирали с открытыми ртами, с бокалами на полпути к губам. Он почувствовал это не один. Все, чьё магическое ядро было развито чуть больше, чем у обычного человека, вдруг обернулись к дверям. Кто-то побледнел, кто-то инстинктивно отодвинулся подальше, кто-то схватился за грудь, словно сердцу вдруг стало тесно в рёбрах. Приближалось что-то страшное. Большое. Жуткое. Что-то, что ужасно напоминало Смерть. — Долор… — вновь позвала Минор сломанным, севшим голосом. Она подалась к нему всем телом, ища защиты, стараясь оказаться как можно ближе к единственному, кто мог бы её защитить. Ногти впились в его рукав, глаза расширились от ужаса. — Что происходит? Но Долор молчал. Он смотрел на двери. Только на двери. И впервые за весь вечер в его глазах зажглось что-то живое. Двери распахнулись. С гулом, от которого у многих заложило уши, створки ударились о стены, и в зал ворвались сгустки тьмы. Они клубились, перетекали друг в друга, разлетались под высоким потолком, наводя ужас на всех присутствующих. Кто-то вскрикнул, кто-то опрокинул бокал, мужчины вскочили, хватаясь за оружие, которого при себе не было. Женщины завизжали, закрывая лица руками. И только для одного человека во всём этом зале эта тьма стала облегчением. Долор выдохнул. Впервые за много часов он выдохнул по-настоящему. Воздух вышел из лёгких со свистом, вместе с ним ушло напряжение, скручивавшее внутренности в тугой узел. Плечи опустились, пальцы перестали впиваться в подлокотники стула. Тьма покружила под потолком, давая всем прочувствовать страх, и послушно вернулась к своему хозяину, который вошёл следом. Адам переступил порог главного зала, и за ним, на светлом мраморе пола, оставался тёмный, влажный след. Кровь. Много крови. Она капала с рук, с одежды, собиралась в лужицы и стекалась в ручейки, прочерчивая за ним жутковатый путь от самых дверей. Он шёл медленно, не обращая внимания на шарахающихся в стороны гостей, на испуганные лица, на причитания наложницы, которая вжалась в стул, пытаясь стать невидимкой. Не замечал, как люди отодвигаются от него, как кто-то шепчет молитвы. Подойдя к столу вплотную, Адам окинул взглядом яства. Фрукты на широком серебряном блюде — сочные, спелые, специально доставленные из теплиц к торжеству. Красные яблоки, янтарный виноград, золотистые груши. Всё это великолепие, за которым стоял труд десятков людей. Одним движением он смахнул их на пол. Яблоки и виноград покатились под ноги гостям, разлетаясь в разные стороны, кто-то вскрикнул, когда фрукт ударился о ногу, но никто не посмел возмутиться. На опустевшее блюдо с глухим стуком легла голова. Голова бывшего генерала Аморанта. Мёртвые глаза смотрели в потолок, уже начавшие подёргиваться мутной плёнкой. Светлые волосы, когда-то аккуратно зачёсанные назад, теперь свалялись, запачкались в крови, прилипли к вискам. На лице застыло выражение крайнего удивления — видимо, он так и не понял до самого конца, что пошло не так. — Я своё обещание выполнил, — сказал Адам. Голос его звучал холодно и уверенно. Ни тени сомнения. Ни тени усталости, хотя весь его вид кричал об обратном. Он стоял, чуть покачиваясь, но смотрел прямо. Только вперёд. Только на него. Он смотрел прямо в янтарные глаза напротив. И Долор смотрел на него. Секунда. Две. Три. А потом он сделал то, чего от него никто не ожидал. Он улыбнулся. Криво, странно, с каким-то облегчённым безумием во взгляде. Улыбнулся так, будто Адам принёс ему не отрубленную голову врага, а самый дорогой подарок в мире. В зале постепенно начинал нарастать гул. Кто-то ахнул, узнавая голову, кто-то зашептался, кто-то уже тянулся за вином, чтобы перевести дух. Минор сидела белая как мел, вцепившись в подлокотники и глядя на эту сцену с выражением полной обречённости. Но Долору не было до неё дела. Он смотрел на Адама. А мир снова обретал смысл.