Рассвет после битвы. Песнь меча и сердца

Мы стояли на дороге. Обычной, утоптанной, с колеями от телег, в которых застоялась дождевая вода. Впереди, метрах в ста, темнела довольно большая деревня — несколько десятков домов из тёмного, почти чёрного дерева, с соломенными крышами, поросшими мхом, и резными наличниками. Над трубами вился дымок — тонкими, едва заметными нитями тянулся к небу, смешиваясь с туманом. Солнце ещё не село, но было уже низко. Свет еле пробивался сквозь пелену тумана и плотные кроны деревьев, отбрасывая на землю длинные, дрожащие тени. Анхель стоял рядом, растерянно оглядываясь по сторонам. В его позе не было привычной уверенности: плечи опущены, голова слегка повёрнута — словно он никак не мог поверить, что мы действительно выбрались. На лице застыло выражение, в котором смешались удивление и неверие. — Это… — начал он, но голос сорвался. — Это деревня, — закончил я за него. — Мы на месте. — То есть нам повезло? Я пожал плечами, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает затекшие плечи. — Похоже на то. Мы переглянулись. И впервые за всё это время я увидел в его глазах облегчение. Длилось это не дольше секунды, а потом он снова превратился в того самого заносчивого Анхеля, которого я знал: поджатые губы, приподнятый подбородок, взгляд с лёгкой примесью высокомерия — будто он не полдня месил болотную грязь, а прогуливался по парку. — Пошли, — бросил он, направляясь к деревне. — Надо найти Арктура и надрать ему задницу. Я усмехнулся. Бедный Арктур. Впрочем, заслужил. Нашёлся он быстро — Анхель словно ищейка сразу взял направление. Мы шли мимо горнинов, которые то и дело попадались на пути. Те отличались не только ростом, но и цветом кожи: от пепельно-серого до глубокого фиолетового, почти синего. Некоторые косились на нас с любопытством, но без враждебности — скорее как на диковинных зверей. Другие и вовсе не обращали внимания, занятые своими делами: кто таскал вязанки хвороста, кто возился у порога, кто переговаривался низкими, гортанными голосами. Арктур сидел на поваленном дереве у крайнего дома и смотрел на дорогу с таким видом, будто ждал нас целую вечность. Руки лежали на коленях, плечи поникли — весь он выглядел так, словно готовился к наказанию. Увидев нас, резко подскочил, лицо расплылось в облегчённой, виноватой улыбке. — Ну наконец-то! — воскликнул он. — Вы где пропадали? Я уже думал… Договорить он не успел. Рапунцель налетел на него с такой скоростью, что я не успел моргнуть. Схватил за грудки, рывком приподнял над землёй эту стокилограммовую тушу и прижал к стволу ближайшего дерева. Глухой удар спиной о кору заставил Арктура охнуть. — Ты! — голос Анхеля звенел от ярости. — Безмозглый идиот! Чем ты вообще думал?! — Анхель! — Аквила замахал руками. — Что я сделал-то?! — Телепорт! — прорычал, встряхивая его так, что у бедняги зуб на зуб не попадал. — Ты не удосужился проверить телепорт, который дал мне! Нас выбросило в самую чащу Востока, на территории безликих! Арктур побледнел. На его лице быстро сменяли друг друга ужас, неверие и осознание собственной вины. — Как… Но я же проверял! — голос стал тоньше, почти жалобным. — Я точно помню… — Проверял он! — Анхель дёрнул его ещё раз, голова Арктура мотнулась, как у тряпичной куклы. — Мы полдня шли по болотам! Если бы не призрак, который вытащил нас, мы бы сейчас гнили в этом лесу! — Призрак? — голос Арктура сорвался на фальцет. — Вы прикасались к призраку? — А у нас был выбор? — я подошёл ближе, складывая руки на груди. — Телепорт сдох, связи нет, безликие рыщут по лесу. Что, по-твоему, мы должны были делать? Сидеть и ждать, пока нас убьют? Друг переводил взгляд с меня на Анхеля, с Анхеля на меня. Лицо вытягивалось всё больше, плечи опустились, и в глазах появилось то выражение, которое бывает у человека, только что осознавшего, что едва не убил товарищей. — Простите, — выдавил он. — Я правда проверял координаты, но… наверное, ошибся. Простите. Тишина повисла тяжёлая и неудобная. Где-то в деревне скрипнула дверь, донеслись приглушённые голоса горнинов. Анхель ещё секунду сверлил Арктура взглядом — колючим, таким, от которого хочется провалиться сквозь землю. Пальцы всё ещё сжимали ворот куртки. А потом он резко разжал руки, оттолкнул его и отвернулся. Генерал оступился и едва не упал. — В другой раз, — процедил Анхель сквозь зубы, — проверяй всё дважды. Арктур кивнул, не поднимая глаз. Он стоял, привалившись к шершавому стволу, и выглядел как нашкодивший щенок, которого впервые в жизни отчитали по-настоящему. У меня, глядя на это, даже злость прошла. Ну, почти. — Ладно, — сказал я, нарушая тишину. — Что сделано, то сделано. Мы на месте. Что дальше? — Надо найти Топа́та. — Арктур наконец поднял взгляд, голос стал серьёзнее. — Этот горнин знает всех местных. Наверняка и про нашего «ноунейма» ему что-нибудь известно. — Отлично. Где он может быть? — Если не ошибаюсь, он хозяин здешней таверны. Найдём таверну — найдём его. — Тогда чего мы ждём? — огрызнулся Анхель и направился в сторону деревни, не дожидаясь нас. Я задержался на секунду, хлопнул Арктура по плечу, и мы двинулись следом. Вокруг пахло дымом, свежей выпечкой и чем-то ещё неуловимо знакомым — может, травами, а может, старой древесиной, прогретой за лето. Улицы узкие, извилистые, дома теснятся друг к другу так, что почти не остаётся расстояния между ними. Горнины смотрели уже не просто с любопытством, а с явным интересом — особенно на Анхеля. Тот шёл, не оборачиваясь, прямой как струна, и всем своим видом показывал, что ничьё внимание его не волнует. — Как думаешь, они говорят на нашем языке? — шепнул Арктур. — Топа́т так точно, а вот остальные... — Дядя говорил, что понимают, — так же тихо ответил я. — Но говорят плохо. И не любят чужаков, которые лезут без спроса. — Отлично, — вздохнул он. — Значит, вежливость и дипломатия. — Это ты ему скажи, — я кивнул на спину Анхеля, который чеканил шаг так, будто собирался не на переговоры, а на штурм крепости. — Эй, — окликнул я. — Может, не будем пугать местных с порога? Анхель остановился, обернулся. В глазах ещё плясали остатки ярости, но он быстро взял себя в руки. — Я в курсе, как вести переговоры, — сухо ответил он. — Просто идите за мной и не отсвечивайте. — Как скажешь, — буркнул я. Нас продолжали провожать взглядами. Местные оглядывали с ног до головы, задерживались на лице Анхеля чуть дольше положенного, перешёптывались, но никто не окликнул и не остановил. — Чего они таращатся? — не выдержал Рапунцель, всё же заметив пристальное внимание к своей персоне. Я скосил на него взгляд, прикидывая, стоит ли съязвить. Решил, что стоит. Во-первых, смешно, а во-вторых — всё равно не удержаться. — Думают, какую из дочерей за тебя сосватать, — сказал я с самым серьёзным лицом. — Вон та, в синем фартуке, уже, кажется, приданое подсчитывает. Анхель споткнулся на ровном месте. — Чего?! — Не кричи, неприлично. — Я нахмурился, словно строгий отец. — Ты же на выданье, должен вести себя скромно. — Райс, я тебя… — А вон тот, коренастый, с топором, похоже, с отцом невесты советуется. Смотри, как оживлённо жестикулирует. Наверное, цену обсуждают. — Арктур издал приглушённый звук, похожий на всхлип умирающей чайки. — За тебя, между прочим, могут и трёх коз дать, — задумчиво добавил я. — Или даже четырёх. — Инек, — голос Анхеля стал пугающе спокойным, — если ты сейчас же не… — Хотя нет, смотри, — я резко сменил тон на озадаченный и указал подбородком на двух горнинок, что замерли у колодца. — Эти, кажется, собираются драться за право обладания. Я такого не одобряю. Мы люди цивилизованные, пусть решают миром. Анхель остановился, схватил меня за плечо и развернул к себе. Лицо пылало, глаза метали молнии, но губы предательски дёргались. — Я. Не. Девушка, — процедил он по слогам. — А кто спорит? — я распахнул глаза в притворном удивлении. — Просто местные жители, видимо, плохо разбираются в… половой принадлежности приезжих. Возможно, из-за волос. У них тут, наверное, все брутальные, с бородами и шрамами, а ты такой… эстетичный. — Эстетичный?! — Ну или красивый. — Я пожал плечами. — Хотя лично мне больше нравится «милый». Звучит как-то… по-домашнему. Арктур наконец не выдержал и зашёлся беззвучным смехом, схватившись за ствол дерева, чтобы не упасть. Анхель перевёл взгляд с меня на него, потом обратно. Пальцы на моём плече сжались сильнее, я уже приготовился к нокауту. Но вместо этого он вдруг выдохнул — резко, шумно, как паровоз, выпускающий пар. Отвернулся и зашагал к полуразрушенному дому, откуда доносилась громкая музыка, крики и возгласы. Судя по всему, это и была таверна. Она оказалась самым большим зданием в деревне: двухэтажная, с широкой верандой, резными перилами и распахнутыми настежь дверями, из которых валил пар и тянуло теплом. Внутри пахло жареным мясом, хмелем и мокрой шерстью. Несколько столов были заняты, но на нас никто не обратил внимания — видимо, не хотели лишних проблем. Мы подошли к стойке, и почти сразу к нам вышел хозяин. Коренастый горнин, с добродушной физиономией, огромным кривым носом и узкими глазами, которые смотрели цепко и в то же время по-хозяйски расслабленно. Одежда на нём была чистая, хотя и грубая — льняная рубаха, кожаный фартук, на поясе висела связка ключей, звякнувшая при каждом шаге. Он остановился перед нами, упёр руки в бока и начал что-то говорить. Быстро, с придыханием, на своём языке — гортанном, певучем, с кучей шипящих и щёлкающих звуков, которые, казалось, не имели ничего общего ни с одним из известных мне наречий. Анхель и Арктур переглянулись. Ни слова не поняли, это было очевидно. — Что он говорит? — спросил Анхель, поворачиваясь ко мне, а потом переведя взгляд на Арктура. — Ты же сказал, что он знает наш язык! — Тот лишь беспомощно пожал плечами. — «Знает», видимо, не значит, что будет на нём говорить... А я вдруг понял, что понимаю его. Слова складывались в предложения сами собой, будто я знал этот язык всю жизнь. Воспоминания предыдущего владельца тела — тот, судя по всему, был полиглотом или просто любителем малоизвестных языков. — Такая красивая госпожа… негоже ей в такое опасное место. Мужчины совсем одичали, мало ли какое плохое дело случится по пути… Я открыл рот, переваривая услышанное. И тут до меня дошло. — Что он сказал? — повторил Анхель, и в голосе уже зазвучало подозрение. Я посмотрел на него. На растрёпанные серебристые пряди, падающие на плечи. На тонкие, почти аристократические черты, длинные ресницы, кожу, которую даже грязь, пот и царапины не могли испортить. На то, как он стоял — прямой, изящный, с идеальной осанкой… Я попытался сдержаться. Не получилось. Хохот вырвался наружу раньше, чем я успел зажать рот рукой. Громкий, неприличный, сотрясающий плечи. — Инек! — рявкнул Анхель, но в голосе уже слышалась тревога, примешанная к ярости. — Что он сказал?! Я давился смехом, пытаясь взять себя в руки. Арктур смотрел на меня с округлившимися глазами и искренним недоумением. — Шутки про девушку на выданье оказались недалеки от истины. — Я вытер выступившие слёзы, шумно выдохнул. — Он говорит, что не позволит такой милой красавице идти в столь ужасное место. — Я не удержался и накрутил прядь волос Анхеля на палец. Они были мягкими, шелковистыми — даже после всех мытарств сохранили этот дурацкий, несправедливый блеск. Повисла гробовая тишина. Анхель замер. Даже дыхание, кажется, остановил. Арктур открыл рот и так и застыл с вытянувшимся лицом. — А-а-а, — протянул он, и в этом коротком звуке было столько предвкушения и едва сдерживаемого восторга, что я чуть не зарыдал от смеха уже по-настоящему. Рапунцель резко отбил мою руку, словно я сунул пальцы в огонь. Лицо горело ярким, неестественным румянцем, который разливался от скул до самых ушей. Глаза метали молнии, но в них, помимо ярости, было что-то ещё. Смущение? Стыд? Или то и другое вместе, перемешанное с желанием испепелить меня на месте. — Объясни ему, — процедил он сквозь зубы, выдавливая каждое слово через силу, — что я не… — Уже объясняю. Я развернулся к Топа́ту и заговорил на его языке. Горнин слушал внимательно, склонив голову к плечу, кивал, но лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска. Потом перевёл взгляд на Анхеля, снова на меня и медленно, с явным сожалением, покачал головой. Выдал длинную тираду, из которой я уловил только то, что его мнение не изменилось: девушке — или тому, кого он принимал за девушку — в такое место нельзя, и никакие уговоры не заставят его поступиться принципами. Я решил не передавать Анхелю эту часть разговора и сразу перешёл к делу. К счастью, горнин знал, кто мог отправлять письма в Иллирию. Этим человеком оказался лесник, живший чуть поодаль от деревни. Имея человеческие корни, он не прижился в их общине, но и выгонять никто не решался — сам ушёл. — Что он сказал? — не выдержал Анхель. — Он сказал, что… — я замялся, стараясь подавить новую волну хохота, — что уважает мой выбор и что я должен беречь свою спутницу. Анхель закрыл глаза. Я видел, как он считает до десяти — медленно, размеренно, сжимая и разжимая кулаки. — Какой к чёрту выбор?! — голос сорвался от переполнявшей ярости. — Я не девушка! Может, мне перед ним штаны снять, чтобы он убедился? Я едва удержался. А вот Арктур нет — фыркнул так громко, что мгновенно получил локтём под дых от Анхеля, который даже не глядя попал точно в цель. — Не поможет, — я покачал головой, стараясь говорить как можно серьёзнее. — У них, как и у нас, нет особой разницы — парень ты или девушка. Главное — внешность. А на лицо ты, уж извини, и правда очень милый. Анхель закатил глаза так, что стало видно белки. Но покраснел ещё сильнее — краска заливала не только щёки и уши, но и шею. — И что ты предлагаешь? — спросил он, явно подавив желание мне врезать. Я улыбнулся. Самое время переходить к делу. — Мы пойдём вдвоём с Арктуром. А ты останешься здесь. — Что?! — Ты слышал. — Я пожал плечами. — Топа́т не отпустит нас, пока мы не пообещаем, что ты останешься под присмотром. Мы с Арктуром разведаем обстановку, а ты… — я сделал паузу, наслаждаясь моментом, — побудешь здесь. И да, — добавил я, уже направляясь к выходу, — ничего здесь не пей. — Это ещё почему? — нахмурился Анхель. Я обернулся на пороге. Усмехнулся, чувствуя, как внутри всё кипит от едва сдерживаемого веселья. — Миловидные парни к ним не так часто заходят. Кто знает, что они тебе в кружку подсыплют. Аквила, идущий следом, издал звук, похожий на писк заглушённой мыши. Анхель побледнел, потом покраснел снова, потом, кажется, перебрал все оттенки спектра, прежде чем остановиться на цвете спелого томата. В его взгляде читалось чёткое, недвусмысленное желание меня убить. Медленно. С особым цинизмом. — Я тебя прибью, — подтвердил он мою догадку ровным, безэмоциональным тоном. — Знаю, — кивнул я и вышел на улицу, оставив за спиной разъярённого генерала и тихо ржущего Арктура. Ему определённо нравилось, когда я выводил Анхеля из себя. Впрочем, мне — тоже. Дверь за нами закрылась с мягким стуком, отсекая тепло и запахи таверны. Хотя, если честно, я не был уверен, что шутка про подсыпание была шуткой. По пути в таверну взглядов и правда было много. И к моему раздражению, они в основном были обращены на Анхеля и задерживались дольше положенного интереса к чужеземцам. Но стоит ли беспокоиться? Это же Анхель.

***

Солнце успело спрятаться за горизонт, а мы всё ещё шли по еле натоптанной тропинке, то и дело вслушиваясь в лесные шорохи и держа оружие наготове. Хоть это и была ещё территория Северо-востока, она граничила с землями Востока, и вероятность того, что пара-тройка безликих забрели сюда, всё же существовала. Не смертельно, но приятного мало. — Инек, можно вопрос? — вдруг заговорил всё это время молчавший Арктур. Я даже выдохнул с облегчением — его молчание напрягало больше, чем сама местность. Обычно болтливый генерал молчал больше получаса. Чудеса! — Конечно. — Куда вас закинуло с Анхелем? Он сказал, на территорию безликих, но куда именно? — Не знаю, — честно ответил я. — Возможно, лес недалеко от главного города. Он не был похож на этот — намного более густой и казался бесконечным. — Я вздохнул, продираясь сквозь очередные кусты. — Арктур, пообещай в следующий раз серьёзнее относиться к введению координат. Мы, конечно, сами виноваты, что не проверили, но всё же. Анхель сильно разозлился. — Разозлился? — друг вскинул брови. — Скорее, испугался за тебя. — За меня? — я остановился как вкопанный, глянув на Арктура так, будто он только что сообщил, что трава на самом деле синяя. — Не смеши. Если он и испугался, то за себя. — А ему-то что? Он бессмертный. Даже если так, это не отменяет того, что его могли… — Безликие — подчинённые Кадавра. Они в жизни не тронут Анхеля, что бы тот ни сделал. Отпустили бы. А вот тебя… — Он не договорил. — Убили бы, — закончил я за него. Голос прозвучал глухо, хотя внутри всё сжалось от этой простой и отчего-то пугающей мысли. — Сдох и сдох. Повод ли это, чтобы бояться? Единственное, за что он мог переживать — неизвестность. Мало ли, какого идиота поставят на моё место после моей смерти. Свои опасения он высказал мне ещё в первый… — я запнулся, понимая, что чуть не проболтался: — в первый день, когда я вернулся из Хагулы. Арктур посмотрел на меня таким взглядом, что я почувствовал себя полным идиотом. Кажется, я чего-то не догонял. Но пока не понимал — чего. — Я по-о-онял, — протянул генерал и как-то нервно улыбнулся. — Это многое объясняет. — Что объясняет? — окончательно потерялся я. Казалось, мы говорим на разных языках, и Инек Райс языка Аквила не знал. Он вздохнул так, словно только что общался с обделённым умом ребёнком, и полез за пазуху. Достал сложенную вдвое фотографию. Развернул её. Я замедлил шаг, вглядываясь. Не рисунок, не миниатюра — настоящая фотография, с чёткими линиями и тенями. На ней был Арктур, а рядом стояла женщина — невысокая, с копной рыжих кудрей и веснушками, рассыпанными по щекам. А между ними, на руках у отца, сидел мальчишка лет двух — серьёзный, с удивительно взрослыми для ребёнка глазами. — Леону тогда всего полтора годика было, — тихо начал друг. — Это моя любимая фотография. На берегу моря. Знаешь, на Западе очень красивый закат. Намного красивее, чем на Востоке или Севере. Леон долго смотрел на солнце, пока оно не скрылось за горизонтом, а Иза держала его на руках, стоя по колено в воде — Леона успокаивал звук моря. Я наблюдал за ними с берега, собирая вещи. Думал подойти, но… не стал. Думаю, если бы подошёл, этот день стал бы ещё лучше. Я долго смотрел на фотографию, переводил взгляд на Арктура, на лице которого застыла такая мягкая улыбка, что казалось, будто он вернулся в тот день. Я улыбнулся, слегка усмехнувшись. — Леон — точная твоя копия. — Внешностью — да, а вот характером… — он хохотнул, прижимая ладонь к груди. — Знаешь, Инек, я живу до сих пор только потому, что всегда помню: меня ждут дома. — Он замолчал на мгновение, глядя на фотографию и мягко гладя её край большим пальцем. — Хорошо, когда есть цель в жизни, — продолжил он тихо. — Но когда этой целью становятся люди — ты становишься непобедимым. Потому что тебе есть ради кого жить. Не ради приказа, не ради долга, а ради них. И тогда ты находишь в себе силы, о которых даже не подозревал. Я промолчал. Что я мог сказать? У меня не было никого, кто ждал бы меня в этом мире. Ни семьи, ни дома, ни даже тени того, что было у него. Только работа и попытка не сдохнуть раньше времени. Может быть, Анхель, который «не хочет потерять такого напарника». Грустно усмехаюсь про себя. Арктур, будто прочитав мои мысли, похлопал меня по плечу. — Найдёшь и ты, — сказал он просто. Я хмыкнул. — Это вряд ли. — Ты так уверен? — Друг прищурился, и в голосе зазвучали странные нотки. — Возможно, твоё счастье находится ближе, чем ты думаешь. О-о-очень близко. Он подмигнул. Я глупо захлопал глазами, чувствуя, что опять ничего не понимаю. — Ты сейчас на кого намекаешь? Арктур театрально закатил глаза и ушёл вперёд, раздвигая ветки с такой силой, будто они были виноваты в моей тупости. — Два идиота, — бросил он через плечо. Совсем тихо, что половины слов я и вовсе не разобрал. — Один не видит очевидного, второй не говорит. И оба ходят кругами, как слепые щенки. — Щенки? У тебя собака родила? Громкий хлопок руки по лицу впереди намекнул, что лучше мне заткнуться. Что я, в общем-то, и поторопился сделать.

***

Лес темнел, тени сгущались, превращая знакомые очертания в причудливые, пугающие силуэты. Где-то вдалеке ухнула птица, и я невольно вздрогнул. — Долго нам ещё? — спросил Арктур, прислушиваясь. — По словам горнина, лесник живёт в домике у заросшей поляны, — отозвался я. Лес постепенно редел, и спустя ещё несколько минут мы вышли к той самой поляне с домом — небольшому, из тёмного, потемневшего от времени дерева, с покатой крышей и маленькими оконцами. На крыльце висели связки сушёных трав, у порога стояло ведро с водой. Чувствовалось в нём что-то обжитое, уютное, несмотря на близость к вражеской территории. На пороге нас встретил молодой парень моего возраста. Вернее, существо, которое лишь отдалённо напоминало горнинов из деревни. Этот был выше, стройнее, с более правильными чертами лица и осмысленным взглядом. Одежда добротная, хоть и потрёпанная, на поясе — нож в самодельных ножнах. Хромал он заметно, опираясь на грубо сколоченный костыль. Завидев нас, сначала напрягся, но быстро расслабился — видимо, узнал. — Заходите, — сказал он на общем языке. Мы переглянулись с Арктуром и шагнули внутрь. В доме пахло травами, старой древесиной и ещё чем-то кисловатым — может, настоем из кореньев. На столе громоздились книги, свитки, карты, засушенные растения. В углу стояла кровать, застеленная пёстрым одеялом, у стены — массивный сундук. В очаге догорали угли, разгоняя вечернюю прохладу, а в самом огне, свернувшись клубком, сидело нечто, отдалённо напоминающее дракона с кошачьей примесью. Кажется, сиферим. Если я правильно помнил из книг, встречаются они редко, но если повезёт, их можно приручить и сделать помощником. Существа умные и хорошо помогают охотникам. Вопрос о том, как этот парень доставал информацию, отпал раньше, чем появился — его помощник сидел в камине и с удовольствием нежился в огне. — Ты знаешь, кто мы? — спросил я прямо, переведя взгляд обратно на лесника. Парень кивнул. — Я был солдатом, — начал он, опускаясь на лавку и вытягивая больную ногу. — В армии Закона. Семь лет отслужил. А потом — это, — он кивнул на ногу. — Ни один лекарь не смог восстановить. Пришлось уйти. — Но не совсем, — заметил я. Юноша усмехнулся. — Куда ж я денусь? Здесь мой дом. Здесь земля, которую я защищал. Когда началось наступление, я не мог просто взять и уйти. Стал следить. Выслеживать. Запоминать. — Он наклонился, порылся в груде бумаг и достал карту — самодельную, на плотной бумаге, испещрённую пометками и стрелками. — Главный город захвачен. Те, кто не успел уйти, стали рабами. Даже… хуже. — Лесник прикрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями. — Стариков и мужчин расчленили. Сейчас их используют как разменную монету. Части тел продают демонам, у которых нет своей плоти. Многие из тех демонов натянули на себя кожу убитых. Живут теперь в городе. Ходят среди домов, спят в наших постелях, едят нашу еду. Устраивают представления. — Какие представления? — спросил я, хотя уже знал ответ. Лесник посмотрел на меня. В его глазах была серьёзность, которая никак не вязалась с юношеским лицом. — Публичные. С групповыми изнасилованиями. С пытками. — Он говорил ровно, будто читал отчёт, но я видел, как дрожат его пальцы, сжимающие край стола. — Зрелище не из приятных. — А остальные? Города поменьше, деревни? — спросил Арктур. — Пострадали меньше, но живут в страхе — те, кто остался. Многие бежали на Север. Оставшиеся каждый день ждут, что и до них дотянутся. — Лесник развернул карту, показывая отмеченные поселения. — Пока держатся. Но долго ли? Если армия не придёт… — Придёт, — твёрдо сказал друг. — Мы для того и здесь. Лесник кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду. — Есть ещё кое-что, — сказал он, откладывая карту. — До города можно добраться на поезде. Я удивлённо моргнул. — На поезде? — переспросил я, и голос прозвучал глупо, даже по-детски. Я мысленно дал себе оплеуху — не хватало ещё выдать себя таким тупым вопросом. Но ни Арктур, ни лесник внимания не обратили. Или поняли его по-своему. — Удивительно, да? — парень развёл руками. — Пути не были уничтожены. Складывается ощущение, будто про них просто забыли. — Он подался вперёд, оживляясь. — Я ходил к путям несколько раз с разницей в недели. Они абсолютно целы. Ни одной разрушенной шпалы, ни одного сломанного рельса. Если армия доберётся до станции, поезд довезёт их до ближайших к городу земель. Арктур нахмурился, обдумывая услышанное. — Если собрать магов, создать поле вокруг состава… — протянул он. — Да, так можно пробраться незамеченными. Хорошая идея. Молодец. Лесник смутился, опуская взгляд. Для бывшего солдата, привыкшего к субординации, похвала генерала, видимо, значила много. Он снова наклонился к груде книг и свитков, зашелестел страницами. — И ещё! — воскликнул он, выуживая старый, пожелтевший свиток. — Я отметил на нём все места на Востоке, где были замечены скопления тварей вокруг дорожных путей. С этим вам будет в разы безопаснее провести армию. Я протянул руку быстрее, чем Арктур успел среагировать. Свиток перекочевал ко мне, и я тут же сунул его в карман. Арктур поднял бровь, но вместо того чтобы возмутиться, только улыбнулся. — Молодец, — повторил он, и в голосе не было насмешки — только одобрение. — Как тебя звать? — Ларес, — мгновенно собравшись, произнёс парень. — Я был под командованием генерала… генерала Аморанта. — Ларес поджал губы, словно стыдясь этого факта. Но не думаю, что его можно за это осуждать. — Ларес, нам нужна вся известная тебе информация. Численность, захваченные деревни, что происходит в Астралис. И если есть идеи — выкладывай. Нам потребуется всё.

***

Мы вышли из дома, когда время перевалило за полночь. И то пошли лишь потому, что Арктур заметил мою нервозность — мы слишком задержались, и я переживал за Анхеля, которого оставили одного в таверне, полной неизвестных тварей, косивших на него глазами. Эта мысль не давала покоя, и каждую минуту мой взгляд невольно оказывался на настенных часах в доме лесника. В конечном итоге, быстро попрощавшись с Ларесом и обсудив дальнейшие действия, мы отправились обратно в деревню. — Как думаешь, он справится? — спросил я, когда мы отошли достаточно далеко. Арктур обернулся на дом, который уже почти скрылся за деревьями. — Он капитан старой закалки, — сказал он. — Такие не сдаются. Покараулит, соберёт сведения. Когда начнётся наступление — станет проводником. — Помолчал. — Жаль только, что ногу ему не вернуть. — Может, ещё вернут, — я пожал плечами. — Мори и не на такие чудеса способен. — Может быть, — согласился он. До таверны мы добрались за считанные минуты — я так бежал, что Арктур пару раз чуть не потерял меня из виду. Дверь была распахнута настежь, и даже с порога я услышал шум — не тот спокойный гул, который был в заведении, когда мы только пришли. Нет. Там было веселье. Громкое, пьяное, неуправляемое. — Кажется, наш генерал не скучал, — заметил друг, и в голосе его послышалось то самое едва сдерживаемое нервное веселье, которое всегда появлялось у него перед тем, как что-то пойдёт не так. Я ускорил шаг, протиснулся в дверь и замер. Внутри всё было перевёрнуто вверх дном. Стулья валялись на полу, один стол был сдвинут к стене, освобождая место для импровизированной арены. А в центре этого хаоса… Анхель стоял посреди зала, шатаясь, как берёза на ветру, и сжимал в руке пустую кружку. Его идеальная причёска превратилась в художественный беспорядок, волосы лезли в глаза, а на лице застыло выражение пьяного азарта, которое я видел у солдат перед тем, как они лезли в драку, не соизмеряя силы. Напротив него возвышался местный детина — раза в два шире Анхеля в плечах и выше на голову. Рыжий, бородатый, с кулаками размером с мою голову. Он тоже был пьян, но его опьянение было тяжёлым, злым. Глаза налились кровью, из ноздрей вырывался пар. — Давай, красавчик, покажи, на что способен! — прорычал детинушка, сжимая кулаки. Анхель ничего не понял (и слава богу!), но усмехнулся — той самой пьяной, небрежной усмешкой, которая говорила: «Я сейчас разберусь с тобой и даже не вспотею». Первое желание — ударить себя по лицу и поорать в подушку за закрытой дверью, но времени на это не было. Зато был пьяный Анхель, который вот-вот нарвётся на неприятности. Поэтому я двинулся вперёд, но было поздно. Анхель сделал шаг. Второй. Третий. Замахнулся — и в этот момент его повело. Ноги перестали слушаться, тело качнулось вперёд, и он начал заваливаться набок, прямо на пол. Я рванул с места быстрее, чем успел подумать. Подхватил его за секунду до того, как его лицо встретилось с дощатым полом. Рука обхватила его за талию, вторая вцепилась в плечо, удерживая вертикально. — Придурок! Я же сказал тебе ничего здесь не пить! — В ответ получил локтем по носу. — Ай! — я отшатнулся, чувствуя, как глаза застилает предательская влага. Нос взорвался болью, в голове зазвенело. — Ты… — Сам придурок, — пробормотал Анхель, не глядя на меня. Он снова пытался принять боевую стойку, но его качало из стороны в сторону, как корабль в шторм. — Я его сейчас… я его… — Что ты сейчас? Ему в ноги свалишься? — прошипел я, зажимая нос. — Арктур! Разберись с этим! Генерал уже вовсю успокаивал детину, что-то втолковывая ему, активно жестикулировал и улыбался той самой примирительной улыбкой, которая у него всегда получалась лучше всего. Детина хмурился, пыхтел, но, кажется, начинал сдаваться. Я же, не дожидаясь, пока ситуация накалится снова, потащил Анхеля к стойке. Хозяин таверны смотрел на нас с философским спокойствием человека, который видел в своём заведении и не такое. — Где можно переночевать? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на кровь, текущую из носа. — Тут недалеко, — горнин махнул рукой в сторону двери. — Через две улицы. — Спасибо, — выдавил я и потащил Анхеля к выходу. На улице он вдруг резко остановился, упёрся пятками в землю и уставился на меня мутным, но очень обиженным взглядом. — Я не пойду. Я его не победил. Я должен… — Ты никому ничего не должен, — отрезал я. — Идём. — Не пойду. Я посмотрел на него. На его растрёпанные волосы, налитые кровью глаза, эту дурацкую, гордую позу, которую он пытался сохранить, хотя его шатало от малейшего дуновения ветра. Глубокий вздох, полный спокойствия, и резкий, быстрый выпад — чтобы он не успел среагировать — поднял его на руки. — Какого хрена ты меня на руки берёшь?! — возмутился он, дёрнувшись, отчего я чуть не выронил его и едва удержал равновесие. — Я тебе что, принцесса?! Делаю ещё один глубокий вздох. — Как вам будет угодно, королева, — цежу сквозь зубы и, не долго думая, перекидываю его через плечо. Анхель издал возмущённый звук, похожий на мяуканье разъярённого кота, но я уже шёл, не обращая внимания. Так мы и топали по узким улочкам деревни: я — с пьяным богом войны на плече, Арктур — с видом человека, который только что стал свидетелем лучшего события в своей жизни. К нашему удивлению, здание оказалось вполне приличным на вид — двухэтажным, с чистыми окнами и аккуратной вывеской. На ней было написано что-то на языке горнинов, но я разобрал только одно слово: «Гостевой». В общем-то, этого мне хватило. К тому моменту Анхель на моём плече притих. Не то чтобы смирился — скорее, исчерпал запас возмущений. Теперь он просто болтался на моём плече, как мешок с картошкой, и его пальцы выводили на моей спине какие-то замысловатые узоры. Пьяный, чёрт бы его побрал, талант. — Сейчас, как по закону подлости, у них окажется всего две комнаты, — бурчу я, закатывая глаза. Арктур усмехается. Мы зашли внутрь. На ресепшене нас встретила пожилая горнинка с добрым лицом и цепкими глазами. — Добрый вечер, — сказал я, стараясь говорить вежливо, хотя ситуация была далека от идеальной. — Нам нужны комнаты на ночь. — Для вас три комнаты? — уточнила она, пробегая глазами по нашей компании и, на удивление, говоря на общеизвестном языке. Я моргнул. — А что, у вас есть три комнаты? — Конечно, — она улыбнулась так, будто это был самый глупый вопрос за сегодня. — Так что? Три комнаты? И я вдруг понял, что настраивал себя на то, что придётся делить комнату. Что мы будем ночевать вместе. Что я буду следить, чтобы он не натворил глупостей, чтобы не задохнулся во сне, чтобы… В общем, я настроился. А тут — три комнаты... — Две, пожалуйста. Арктур, стоящий позади, издал короткий, многозначительный звук, но промолчал. Горнинка кивнула, протянула два ключа — деревянных, с резными номерками. Я взял их, расплатился, и мы с Арктуром разошлись по разным этажам. Он ушёл наверх, на прощание похлопав по моему плечу со странной усмешкой. — Удачи, — подмигнул он. — Обещаю до утра не беспокоить. — И скрылся за поворотом лестницы под моё недоуменное хлопанье глазами. Я вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и, наконец, опустил Анхеля на пол рядом с кроватью. Он сполз по моему плечу, как жидкий, и я едва успел подхватить его за локти, чтобы он не рухнул лицом вниз. — Всё? — спросил он, поднимая голову. Глаза были мутными, но в них всё ещё горел тот самый неугасимый огонёк. — Уже можно? — Можно что? — я выдохнул, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Сейчас меньше всего мне хотелось выслушивать пьяный бред. Анхель не ответил. Вместо этого он вдруг шагнул вперёд и положил руки мне на плечи. Его пальцы сжались — не больно, но крепко, будто он боялся упасть. Приблизил своё лицо к моему. Вплотную. Так близко, что я чувствовал запах хмеля, сбивчивое дыхание, жар, исходящий от его кожи. — Ты… — начал он, и голос его стал низким, хриплым. Он замолчал. И просто смотрел. Водил взглядом по моему лицу — по глазам, по губам, по скулам. Медленно, внимательно, будто видел впервые. — Анхель, — позвал я, чувствуя, как внутри всё напряглось. — Что ты… — Он дунул мне в глаза. Я зажмурился от неожиданности, отшатнулся. — Ты что творишь? — Пылинку сдул, — сказал он с самым серьёзным видом, на какой только был способен в таком состоянии. — Какую ещё пылинку?! — Не знаю. — Он пожал плечами, и это движение чуть не отправило его в полёт, но я вовремя удержал его за плечи. — В глазах у тебя что-то блестело. Я подумал, может, пылинка. — Это блики, идиот, — выдохнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — А-а-а, — протянул он, кивая так, будто это всё объясняло. — Красиво. Он снова придвинулся, я сделал шаг назад, наконец почувствовав, как моя спина упёрлась в стену. Его руки всё ещё лежали на моих плечах, лицо было так близко, что я видел каждую ресницу. — Анхель, ты пьян, — голос прозвучал хрипло, не так, как мне хотелось. — Знаю, — он кивнул, и этот кивок снова чуть не отправил его в нокдаун. — Но это не отменяет того, что я вижу. — И что же ты видишь? — спрашиваю, понимая, что должен оттолкнуть его, уложить спать, прекратить этот цирк. Но почему-то не мог. Почему-то стоял, затаив дыхание, и ждал. Он наклонил голову, изучая моё лицо так, будто это был древний свиток, который нужно расшифровать. — Ты… — начал он. — Ты… — Я? Он выдохнул и уронил голову мне на плечо. Я стоял, чувствуя его дыхание у своей шеи, его руки, которые всё ещё сжимали мои плечи, и не знал, смеяться мне или плакать. А потом он просто обмяк, всем весом навалившись на меня, и я понял, что он уснул. — Анхель? — позвал я тихо. — Анхель! В ответ — тишина и ровное дыхание. Я вздохнул. Подхватил его и кое-как перетащил на кровать. Сел рядом, чувствуя, как всё тело ломит от усталости, и уставился в потолок, дав себе несколько секунд на передышку. Ладно, Дим. Это лучше, чем лес и безликие, которые по нему рыщут. Отдохнув с минуту, я тяжело поднялся с кровати и, стараясь не разбудить Анхеля, который свернулся клубочком на краю, поплёлся к двери. Ноги гудели после бесконечного блуждания по лесу, спина ныла, каждая мышца требовала справедливости и хотя бы намёка на отдых. Но сначала — отмыться. Я замер у порога, бросив взгляд на спящего. Он лежал на самом краю кровати, свесив одну руку почти до пола, и выглядел при этом до смешного беззащитным. Грозный генерал. Бог войны. А сейчас — как нашкодивший кот, который допился до положения риз. Я вышел в коридор с идиотской улыбкой на лице. Эх, жалко телефонов нет — так бы наделал фотографий. Ладно. Сейчас другая цель. Если зрение меня не подвело, возле гостевого дома была пристройка, из которой валил дым. Будет огромным счастьем, если это окажется баня или хотя бы её подобие. За сегодняшний день я измазался в грязи и пыли так, что готов был снять одежду вместе с кожей, лишь бы избавиться от этого липкого, противного ощущения. По-хорошему стоило бы и Анхеля затащить помыться… И почему это я вообще должен его тащить? Сам пусть идёт. Или не идёт. Какая разница — он же бессмертный, от грязи не помрёт. … Чёрт с ним, затащу. Я вышел в общий зал. Здесь всё также никого не было — только тусклый свет масляных ламп, счищающий углы, да запах старого дерева и трав. Горнинка, которая встречала нас на ресепшене, стояла посреди зала и… вцепившись когтями в потолок, активно протирала пыль с верхних балок. Я моргнул. Зажмурился. Снова открыл глаза. Нет, не померещилось. Она висела на потолке. Когти длинных пальцев впились в деревянную балку, тело вытянуто, как у кошки, дородное, но гибкое. Протирала тряпкой пыль и что-то мурлыкала себе под нос на гортанном языке. Я стоял, задрав голову, и чувствовал, как до меня медленно, с неумолимой ясностью доходит, что имел в виду Арктур, когда говорил: «сами себе на уме». Когти. Потолок. Абсолютно будничное выражение лица. Они реально сами себе на уме. — И-извините? — выдавил я, когда она заметила меня и, свесив голову вниз, посмотрела с любопытством перевёрнутой летучей мыши. Она ловко спрыгнула с потолка, приземлилась почти беззвучно и оказалась передо мной. Вблизи стало понятно, что когти у неё и правда впечатляющие — длинные, жёлтые, загнутые. И при этом она улыбалась так добродушно, что я невольно расслабился. — Помыться хочешь? — спросила она, и я мысленно поблагодарил всех богов, что она перешла на общий язык. — Да. И для друга тоже. Там, на улице, пристройка. Это баня? — Баня, баня, — кивнула она, поправляя платок на голове. — Дрова ещё не прогорели, воды в котле много. Оплатишь — и хоть до утра парься. Я вытащил мешок с монетами и открыл, показывая ей. — На два часа хватит? — Хватит, — она улыбнулась ещё шире. — Хоть на три. Я отдал все монеты, она спрятала их в карман передника и махнула рукой в сторону двери. — Вода в котле горячая, разбавляй как надо. Полотенца на скамье. Мыло в углу, хозяйственное, но грязь отстирывает хорошо. — Спасибо. Я вышел в коридор и осторожно толкнул дверь нашей комнаты. Анхель был там, где я его оставил, — на кровати, свернувшись калачиком на самом краю. Волосы разметались по подушке, лицо спокойное, безмятежное… Хватит пялиться, чёрт тебя дери, Райс. — Анхель, — позвал я тихо. Он не отреагировал. — Анхель! — громче. Он лениво приоткрыл один глаз, посмотрел на меня мутным, ничего не понимающим взглядом. Моргнул раз, другой, попытался сфокусироваться. — М? — выдал он хриплым, сонным голосом. — Вставай, — сказал я. — Нужно помыться. Он что-то недовольно пробубнил — то ли ругательство, то ли жалобу, — а потом просто протянул ко мне руки. — Что? — я нервно усмехнулся, надеясь, что он сейчас одумается. — Хочешь, чтобы я тебя на руки взял? Он не опустил руки. Смотрел на меня — растрёпанный, с этим дурацким требовательным жестом. И ждал. Вот чёрт. Он серьёзно. Мне стало не до шуток. Сердце вдруг заколотилось где-то в горле, и я почувствовал, как кровь приливает к щекам. Почему у меня вообще такая реакция? Он пьян. Он просто не соображает, что делает. И я — тоже. Точно. Тоже ничего не соображаю. Наверняка опьянение от горнинской выпивки передаётся воздушно—капельным путём. А я просто слишком близко стоял к Анхелю. Вернее Анхель стоял слишком близко ко мне… — Ладно, — сглотнул я. — Ладно. Наклонился, подхватил его под спину и под колени, поднял. Перехватил поудобнее, чтобы случайно не уронить, и вышел в коридор. Анхель в моих руках был само спокойствие. Не ёрзал, не вырывался, не пытался доказать, что он может ходить сам. Просто висел, привалившись головой к моему плечу, и иногда что-то бормотал на выдохе. — Как мешок с картошкой, — сказал я ему в макушку. Он не ответил. Может, не слышал. Может, ему было просто плевать. Или ему было всё равно, потому что он чувствовал себя в безопасности. В общем зале горнинка уже ждала, прижимая к груди стопку чистого белья. — Вот, чистое принесла. — Спасибо, — кивнул я. — И одеяло, пожалуйста, новое. В грязной одежде уснул. — Понимаю, — она улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия. — Устал человек. — Устал, — согласился я. Так устал, гад, что полтаверны чуть не разнёс. Она проводила нас взглядом, а я потащил Анхеля в баню, стараясь не думать о том, как это всё выглядит со стороны.

***

Баня оказалась именно такой, как я и надеялся — небольшое деревянное строение, пропахшее дымом и мокрым деревом. Внутри — предбанник с лавками, крючками для одежды и большим котлом с водой. Основное помещение — с каменкой, которая уже почти прогорела, остывая. Идеально. Я никогда не любил жару, особенно когда нужно просто отмыться и лечь спать. Усаживаю Анхеля на лавку в предбаннике. Он сидел, слегка покачиваясь, и смотрел в одну точку стеклянными глазами. В полумраке лампы его волосы отливали серебром, ресницы отбрасывали длинные тени на бледные щёки, и я поймал себя на мысли, что смотрю на него дольше, чем нужно. — Анхель, раздевайся. — попросил я, отходя к котлу и подхватывая ковш. Смешал горячую воду с холодной из бочки в углу, проверил пальцем температуру. Тишина. — Анхель? — обернулся. Он сидел, как сидел. Руки на коленях, взгляд в никуда. — Мне тебя что, самому раздеть? — спросил я, пытаясь вложить в голос максимум раздражения. Уши уже горели, щёки тоже, и я отчаянно надеялся, что в темноте предбанника этого не видно. Камни то остыли — жар был явно не от них. Рапунцель не ответил. Но я заметил, что он пытался. Его пальцы цеплялись за край куртки. Он пытался стянуть её, но движения были несогласованными, руки не слушались. Он дёргал ткань, она застревала на плече, он пытался высвободиться и в итоге только запутывался всё больше. Со стороны это выглядело так, будто он вёл неравный бой с собственной одеждой. И, кажется, проигрывал с разгромным счётом. Я наблюдал за этим несколько секунд, и на губы сама собой наползала усмешка. Смешно. Очень смешно. Если не учитывать, что сейчас мне придётся либо наблюдать, как он мучается дальше, либо… — Ты специально? — спросил я. В голосе вместо злости проскользнуло что-то подозрительно похожее на смех. Анхель поднял на меня взгляд. Обиженный. Недоумевающий. И абсолютно беспомощный. — Запутался, — сказал он так, будто сообщал о конце света. Я сдался. — Ладно, — выдохнул. — Не двигайся. — Я подошёл ближе. Пальцы слегка дрожали, когда коснулись его плеча, поправляя запутавшийся рукав. Куртка сидела плотно — хорошая, дорогая ткань, пропитанная чем-то, что отталкивало влагу. Сейчас она только мешала. — Руку подними, — скомандовал я. Он послушно поднял руку. Я стянул рукав, сначала один, потом второй. Под курткой оказалась водолазка-безрукавка — та самая, летняя, которая сидела впритык и очерчивала каждую мышцу. Я постарался не смотреть. Получилось плохо. — Дальше сам, — сказал я, отступая на шаг. Анхель посмотрел на свою одежду, потом на меня. Снова на одежду. — Не могу, — выдал он и уставился на меня с таким видом, будто я обязан был решить эту проблему. — Анхель, — в голосе зазвучало отчаяние. — Ты бог войны. Ты можешь уничтожить армию одним взглядом. Ты не можешь снять одежду? — Могу, — обиженно сказал он, но на губах мелькнула та самая ехидная усмешка, которая всегда выводила меня из себя. — Просто не хочу. Я закрыл лицо рукой. Сосчитал до десяти. Потом до двадцати. — Ты невыносим, — сказал я, опуская руку и посмотрев на него. На этого взрослого, опасного, совершенно пьяного мужчину, который сидел передо мной с видом нашкодившего котёнка и ждал, что я его раздену. — Если завтра ты об этом вспомнишь, — сказал я медленно, — ты меня убьёшь. — Не убью, — он качнул головой, и это движение чуть не отправило его в полёт. Я вовремя подхватил его за плечо, чувствуя под пальцами горячую кожу. — Ты даже стоять не можешь. — Могу, — он попытался встать, но тут же завалился на меня, уткнувшись носом в мою шею. Я замер. Его дыхание — тёплое, с остатками хмеля — касалось кожи, заставляя всё тело покрыться мурашками. В прошлой жизни у меня были проблемы с сердцем. Похоже, в этой они перешли по наследству к Райсу. И если так пойдёт дальше, мой внутренний кардиолог объявит забастовку раньше, чем мы доберёмся до бани. Так что либо Анхель сейчас отлипнет, либо этот бог войны засвидетельствует самый ироничный инфаркт в истории — от пьяного божества, дышащего в шею. — Анхель, — мой голос прозвучал совсем хрипло. — Ты сейчас упадёшь. — Ты не дашь, — пробормотал он. Это «не дашь» прозвучало так уверенно, так спокойно, что у меня перехватило дыхание. Он знал. Знал, что я не дам ему упасть, что буду ловить, держать, тащить на себе. И, кажется, ему это нравилось. — Сними это, — сказал я, и в голосе не было ни злости, ни насмешки. Только странная, непривычная мягкость. — Пожалуйста. Он помолчал секунду. Потом отстранился и посмотрел на меня. В его глазах, мутных от выпитого, вдруг мелькнуло что-то осмысленное. — Помоги, — сказал он тихо. И я помог. Подхватил водолазку и стянул, стараясь не смотреть. Но это оказалось невозможно. Широкие плечи, сильные руки, светлая кожа — идеальная, без единого шрама. — Ты красный, — заметил он. — Жарко, — ответил я, отводя взгляд. — В бане, возможно, жарко, — согласился он. — Но мы ещё не в бане. Я не нашёлся, что ответить. — Штаны сам, — сообщил я, развернулся, скинул грязную одежду, намотал на бёдра полотенце и кинул одежду отмокать. За спиной слышались шорох ткани и негромкое бормотание. Потом наступила тишина. — Всё? — спросил я. — Всё, — отозвался он. Я обернулся. Анхель сидел на лавке, прикрытый полотенцем, которое он умудрился намотать на бёдра с поразительной для его состояния аккуратностью. Волосы растрёпаны, щёки раскраснелись. Он смотрел на меня с лёгкой, счастливой улыбкой пьяного человека, которому вдруг стало хорошо. Сразу завёл его внутрь, усадил на скамью у стены. Каменка почти остыла, воздух был тёплым, но не обжигающим — самый подходящий для того, чтобы просто отмыться и не умереть от жара и остановки сердца. Я налил ковшом воду в большой таз, разбавил до тёплой и поставил рядом с ним. Анхель повернулся спиной, и я молча полил воду ему на плечи. Она стекала по спине, расслабляя мышцы под тёплыми струями. — Хорошо, — выдохнул он, прикрывая глаза. — Ещё? — Ещё. Я полил снова. Потом ещё раз. Он сидел, подставляя голову и плечи под воду, и на губах его застыла блаженная улыбка. Почему я вообще это делаю? Он же не калека, чёрт возьми! У него две руки, две ноги и божественная регенерация. Да он себя по лучше меня чувствует! Но я не остановился. Даже не подумал отказать. Просто взял ковш и начал лить. Без споров, без обычного «сделай сам, ты взрослый мужчина». Потому что он пьяный? Потому что он едва стоит? Нет. Я видел его и в худшем состоянии. А тут — молча, без единого слова, просто взял и сделал. Потому что он сказал «ты не дашь», — понял я вдруг. — Он сказал это так, будто для него это было очевидно. Будто я — то, на что можно положиться. И мне… не хотелось его разочаровывать. Я посмотрел на его затылок — мокрые волосы прилипли к шее, вода стекала по позвонкам. Я выдохнул и налил ещё ковш. — Спину помыть? — спросил я, и сам удивился своему голосу — тихому, почти интимному. — Помой, — согласился он. Конечно, помой. А потом ещё и штаны помоги надеть, и в кроватку уложить, и сказку на ночь рассказать... И всё равно взял мочалку. Провёл по его плечам, по лопаткам, по позвоночнику, по пояснице. Он не вздрагивал, не напрягался — просто расслаблялся под моими руками, и это было так странно, так непривычно, что у меня внутри всё переворачивалось. Я смыл мыло чистой водой, провёл ладонью по его спине, проверяя, не осталось ли мыльных разводов. Кожа под пальцами была горячей, гладкой. Напряжение вернулось, но уже совсем другое. Я резко отступил на шаг. — Дальше сам, — сказал я твёрдо, сунул ему в руки мочалку и отошёл подальше. Сделал глубокий вдох, зачерпнул ковшом ледяной воды из бочки и вылил на себя. Холод обжёг кожу, дыхание перехватило, и на секунду жар внутри утих. Я выдохнул, чувствуя, как стучит в висках. Повторил ещё раз. Потом ещё. К четвёртому разу дрожь прошла, жар отступил, и я наконец смог дышать ровно. Плеснул себе на лицо, провёл мокрыми руками по волосам и постарался не думать о том, как выглядит сейчас Анхель. И о том, что я только что делал. Минут десять мы провели в полной тишине. Слышался только плеск воды и тихие, неразборчивые бормотания Анхеля, которые, как мне казалось, не имели никакого смысла. Я не оборачивался. Спрашивал только иногда, ровным, спокойным голосом: — Всё в порядке? — Помощь нужна? Каждый раз в ответ — тишина или невнятное «не-а». Я вылил на голову последний ковш, смывая мыло с волос, и, оставив Анхеля доделывать свои водные процедуры, ушёл в предбанник отстирывать наши вещи. Грязи было много, вода быстро стала мутной. Я сменил её, намылил форму, прополоскал, отжал. Когда вещи были выстираны, я покопался в памяти, вспоминая одно из заклинаний, которое вычитал в книге. Сосредоточился, направил поток энергии — и через пару минут форма была сухой. Слабое магическое усилие, но голова после него слегка закружилась. — Готов? — спросил я, когда Анхель вышел из парной. — Ага, — кивнул он. Одевался сам — к счастью, с этим справился без проблем. Я тоже быстро натянул чистое, чувствуя, как приятно сухая ткань касается кожи. От нас обоих пахло дымом, дёгтем и чем-то свежим, травяным. Когда я уже взялся за дверную ручку, Анхель вдруг снова протянул ко мне руки. — Опять? — спросил я, поднимая бровь. — Опять, — кивнул он с самым невинным видом. Я вздохнул, даже не стал спорить — молча подхватил его на руки и понёс в комнату. Внутри всё снова начало нагреваться, но я убеждал себя, что это просто усталость. И то, что он прижимается ко мне, уткнувшись носом в шею, — просто результат его состояния. В комнате я усадил его на край кровати. Постель была свежей: чистое бельё приятно пахло травами — ромашкой и мятой. Я уже хотел уложить Анхеля, помочь ему укрыться, но он вдруг перехватил мою руку. Пальцы сжались на запястье крепко, даже слишком крепко для пьяного. — Что? — спросил я, пытаясь высвободиться. — Не хочешь спать? Я не успел договорить. Анхель оказался совсем близко — в каком-то сантиметре от моих губ. Я даже не понял, как он это сделал: секунду назад сидел, покачиваясь, а теперь его рука уже обхватила мою шею, длинные пальцы запутались в волосах на затылке, держа так, чтобы не смог отстраниться. Я посмотрел в его глаза. Они уже не были мутными, как час назад. Ясные, твёрдые, и в них горело что-то такое, от чего у меня замерло сердце. Он прикусил нижнюю губу, слегка усмехнулся — уголки губ дрогнули, и в этой усмешке не было ни капли опьянения. — Инек, — позвал он. Голос низкий, с хрипотцой, от которой по спине побежали мурашки. — Не хочешь повторить то, что было на празднике лета? Я замер. Воздух в лёгких кончился, а сердце на мгновение остановилось. — Чего? Ты же не помнишь… ты сам говорил, что не помнишь, с кем… — Идиот, — перебил он. И в этом слове не было злости — только насмешка и что-то ещё, тёплое, тягучее, от чего у меня внутри всё перевернулось. — Чтобы не помнить, надо сначала забыть. Он снова усмехнулся — нагло, медленно, будто растягивал удовольствие, — а потом провёл кончиком языка по моим губам. Горячо. Влажно. Едва касаясь. Меня повело. Земля ушла из-под ног, и где-то в голове взорвалось что-то белое, горячее, нестерпимое. Я забыл, как дышать. Знал, что должен остановить его: Анхель пьян, завтра он будет злиться, и мне же будет хуже (морально и, физически, я уверен, тоже пострадаю). Но вместо этого я стоял и не мог сделать ни шагу назад. Не встретив сопротивления, он накрыл мои губы своими. Поцелуй сначала был неторопливым, вкрадчивым — словно пробовал меня на вкус, медленно, с причмокиванием, изучал изгиб моей нижней губы. А потом стал глубже, настойчивее, его язык скользит по моим губам, требуя, чтобы я открылся. Я открылся. Не было больше ни гостевого дома, ни тонких стен, ни Арктура за ними. Не было войны, не было безликих, не было ничего, кроме его языка, скользящего по моему, кроме его дыхания, смешанного с моим, кроме рук, которые скользнули с моей шеи на плечи, с плеч на грудь. — Тогда какого чёрта ты… Боже… — прошептал я, когда он отстранился на секунду, чтобы перевести дыхание. Но он тут же прижался ко мне всем телом — грудью, бёдрами, животом, — и у меня спёрло дыхание окончательно. Горячий, сильный, он был везде: в моих руках, в моём дыхании, в моей голове. Меня резко толкают на кровать. Спина утонула в мягком белье, пружины тихо скрипнули. А он уже нависал надо мной, опираясь на руки по обе стороны от моей головы. — Анхель, — еще раз попытался я, собирая разбегающиеся мысли. — Это плохая идея. — Почему? — спросил он небрежно. Пальцы уже стягивали пуговицы на моей форме — одну за другой, неторопливо, с каким-то издевательским спокойствием. — Потому что ты пьян. — Не настолько. — Потому что ты утром пожалеешь. Он остановился. Пальцы замерли на последней пуговице. Он посмотрел на меня сверху вниз, и взгляд его вдруг стал странным. Не пьяным. Не весёлым. Очень серьёзным. — Ты прав, — сказал он тихо. — Пожалею. Я выдохнул. С облегчением? С разочарованием? Сам не знал. В груди разлилось что-то тяжёлое, горькое — как если бы мне дали глотнуть чего-то сладкого и тут же отняли. Я уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Анхель вдруг отпустил пуговицу и потянулся к своей одежде. — Что ты… — начал и тут же осекся. Он стянул через голову водолазку — ту самую, чёрную, облегающую, которая так плотно сидела на его торсе. Ткань поползла вверх, открывая сначала рельеф живота, потом грудные мышцы, потом ключицы. Анхель опустился на пол. Медленно, не спеша. Встал на колени прямо между моих разведённых ног. И посмотрел на меня снизу вверх — с вызовом, с усмешкой, с чем-то таким, от чего у меня мгновенно пересохло в горле. — Что ты делаешь? — глупо спрашиваю, не веря своим глазам. Голос прозвучал хрипло, чужим. Он не ответил. Только усмехнулся — краешком губ, — скользнул пальцами по моему бедру, по грубой ткани штанов. А потом я услышал короткий металлический звук расстёгиваемой ширинки, и меня накрыло. — Анхель, — повторил я. Но это уже был не отказ. Это была мольба. Или просто имя, которое я повторял, чтобы не забыть, как дышать. Он наклонился. Я вцепился в простыни — так, что побелели костяшки, — чувствуя, как всё тело выгибается дугой навстречу его рту. Горячему, влажному и, чёрт тебя дери, во всех смыслах божественному. Он делал это медленно, со вкусом, словно пробовал что-то давно желанное. Никакой спешки. Только ритм, только тепло, только язык, который выписывал замысловатые узоры, от которых у меня темнело в глазах. Я смотрел на него — на его волосы, разметавшиеся по плечам и падающие на лицо, на длинные опущенные ресницы, которые дрожали в такт движениям, на припухшие губы, которые сейчас… — Боги… — выдохнул я, запрокидывая голову назад. Потолок поплыл перед глазами. Он усмехнулся — я почувствовал это каждой клеткой, и от этой вибрации у меня потемнело в глазах окончательно. Я потянул его на себя — резко, нетерпеливо, — переворачивая, нависая сверху. Он не сопротивлялся. Только смотрел на меня: волосы разметались по подушке широким веером, глаза блестели в полумраке, губы припухли и были влажными — моими. На его лице не было ни капли сомнения. Только ожидание. И улыбка. Я поцеловал его. Глубоко, жадно, так, как хотел, кажется, всю свою жизнь. Он ответил — без игры, без насмешки, просто отдаваясь этому так же, как я. Его пальцы запутались в моих волосах, ноги обвили мои бёдра, и он притянул меня к себе так, что между нами не осталось места. Я провёл губами по его шее, по ключице, по груди. Он вздохнул, запрокидывая голову, и я почувствовал, как бьётся его пульс — часто, сбивчиво. — Инек… — протягивает он и я возвращаюсь к губам, чтобы сцеловать с них собственное имя. А потом перехожу на уши — провожу языком по краю раковины, чувствуя, как он вздрагивает и нетерпеливо ёрзает подо мной. Потом слегка прикусываю мочку. По его телу прошла судорога — короткая, горячая, дыхание сбилось. Он потянулся руками к моей одежде — пальцы заскребли по ткани, торопливо, почти панически, пытаясь стянуть с меня форму. Я позволил ему сделать пару движений, а потом перехватил запястья и закинул ему за голову, прижав к подушке. Одной рукой. Крепко, но не больно. — Не надо, — выдохнул я ему в губы. — Если ты продолжишь лезть туда, куда не следует… я не сдержусь. Он не сопротивлялся. Только смотрел на меня из-под ресниц — тёмный, затуманенный взгляд. И даже не попытался высвободить руки. Я позволил себе выдохнуть и медленно повёл свободной рукой по его телу. От шеи — вниз, по ключицам, по груди. Очерчивал пальцами каждый мускул, каждую ямку между рёбрами, чувствуя, как под кожей перекатывается живое, горячее напряжение. Он был идеальным — твёрдым под пальцами, податливым под губами. Я наклонился к его груди. Целовал каждый миллиметр — медленно, со вкусом, с нажимом. Влажные следы оставались на коже, и он выгибался навстречу, тихо выдыхая. А когда я прикусил сосок — сначала легко, потом чуть сильнее, — он не сдержался. Первый жалобный стон сорвался с его губ. Их будет ещё много — в этом я был уверен. Нетерпеливо стянул с него штаны — дёрнул за резинку, потянул вниз, и ткань послушно соскользнула с бёдер, обнажая длинные ноги. Отбросил их куда-то в сторону — туда, где уже лежала его водолазка. Опустился ниже. Поцеловал низ живота — чуть выше того места, где кожа становилась особенно тонкой и чувствительной. Одной рукой я гладил внутреннюю сторону бедра, ведя пальцами по горячей, чуть влажной коже, чувствуя, как он дрожит от каждого прикосновения. И вдруг замер. Потому что осознал: ни смазки, ничего подходящего. Я быстро огляделся по сторонам — тумбочка, пустой стол. Понимал, что вряд ли кто-то носит с собой в походы такое. Сердце на секунду кольнуло досадой. Но решение нашлось сразу. Оно было прямо передо мной. Я провёл рукой обратно — от его живота вверх, по груди, по шее, останавливаясь у губ. Подушечками пальцев надавил на нижнюю губу, чуть раздвигая. Он понял мгновенно. Открыл рот, и я медленно, аккуратно ввёл пальцы внутрь. Горячо. Влажно. Его язык обвёл их — неторопливо, почти лениво, словно он дразнил меня напоследок. Потом начал посасывать, и от этого движения, от этого вида — его губы, сомкнутые вокруг моих пальцев, ресницы, опущенные вниз, — у меня закружилась голова. Казалось, можно кончить от одного только этого зрелища. Я наклонился и снова поцеловал его шею — влажными, жадными поцелуями, спускаясь к ключицам, потом возвращаясь к уху. Прикусил мочку, услышал, как он выдохнул. Потом убрал пальцы — медленно, с неохотой. И сразу же опустил руку ниже, ко входу. Он вздрогнул. Всё тело сжалось на секунду — плечи напряглись, бёдра свело, дыхание остановилось. Я замер, давая ему привыкнуть. Он быстро расслабился — выдохнул шумно, всем телом, и я надавил на вход, медленно вводя первый палец. Он попытался свести ноги вместе — инстинктивно, от переизбытка ощущений, — но тут же, через секунду, сам развёл их обратно. Шире. Позволяя. Принимая. Я снова поцеловал его. В губы. В щёки. В уголок рта — туда, где собралась влага. И чувствовал, как его тело постепенно тает подо мной, как пальцы, которые я всё ещё держал над головой, сжимаются в кулаки, а потом разжимаются. Я добавил второй палец. Медленно. Осторожно. Давая ему время привыкнуть к ощущению наполненности. Он выдохнул — глубже, чем в прошлый раз, — и я почувствовал, как его мышцы расслабляются, принимая меня. Его голова откинулась на подушку, открывая длинную линию шеи, по которой тут же прошёлся мой язык. — Инек… — прошептал он. Я развёл пальцы внутри него, слегка, едва заметно, и услышал, как его дыхание разбилось на короткие, рваные куски. Он выгнулся, подаваясь бёдрами навстречу, и в этом движении не было ничего, кроме голого, первобытного желания. — Так хочешь? — спросил я тихо, почти шепотом, наклонившись к его уху, и чувствовал, как он дрожит от одного только звука моего голоса. Вместо ответа он дёрнул бёдрами — резко, нетерпеливо, — возбуждение упёрлось мне в живот, твёрдое и горячее. Я усмехнулся. Медленно вынул пальцы. Он тихо всхлипнул, но я тут же оказался сверху, нависая над ним, разводя его ноги шире, устраиваясь между ними. — Смотри на меня, — попросил я, на секунду прижавшись лбом к его. Он поднял глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от переизбытка, от того, как много всего навалилось сразу. Но он смотрел. Не отводил взгляда. Я вошёл в него одним долгим, плавным движением. Он закричал — негромко, скорее выдохнул этот звук сквозь стиснутые зубы, — и его пальцы вцепились в мои руки, сжимая, царапая. Я отпустил их, позволяя вцепиться в плечи. Внутри него было нестерпимо: горячо, туго, и каждый миллиметр пути давался с трудом, сжимал меня со всех сторон. Поторопился. Я замер. Дал ему и себе привыкнуть. Его грудь вздымалась, дыхание было частым, поверхностным. Губы приоткрыты, но глаза он крепко зажмурил; укусил нижнюю губу так, что на ней выступила капелька крови. — Анхель, — позвал я. — Открой глаза. Он послушался. Медленно, как сквозь сон. Слизываю каплю крови с его губ, снова целую. И когда наши взгляды встретились, я начал двигаться. Сначала медленно. Плавно. Глубокими толчками, от которых он выгибался всем телом, впивался пальцами в одеяло, в мои плечи, в мою шею — во всё, что могло удержать его на земле. Каждое моё движение отдавалось в нём дрожью, и он не сдерживал стонов — тихих, жалобных, совершенно развратных. Я ускорился. Ритм стал жёстче, глубже. Его запах. Его жар. Его пальцы, запутавшиеся в моих волосах. Его ноги, обхватившие мою талию. Его голос — срывающийся, молящий, бесконечный. — Инек… пожалуйста… — прошептал он, и я не понял, о чём он просит. Остановиться? Продолжить? Целую его — не в губы, а в уголок рта. — Не торопись, — выдохнул я. — Мы никуда не спешим. — Не смей останавливаться, — выдохнул он в ответ, и в голосе его прозвучала та самая сталь, которую я так любил. Я не остановился. Мир сузился до него. До его запаха, до его звуков, до того, как его тело двигалось в такт со мной, будто мы всегда были одним целым. Я целовал его губы, шею, грудь, ловил каждое его дыхание, каждый стон, каждый взгляд. Когда он кончил — выгнувшись дугой и прошептав моё имя с таким выражением, от которого у меня замерло сердце, — я почувствовал, как он сжимается вокруг меня. Сильнее, чем раньше. И это стало последней каплей. Моё дыхание оборвалось, мир сузился до точки где-то в основании позвоночника, а потом взорвался белым, горячим, невыносимым. Я последовал за ним, теряясь в этом мгновении полностью, без остатка.