Рассвет после битвы. Песнь меча и сердца

Я решил проветриться и отправился в деревню на мотоцикле. Арктур был прав — в Столице транспорт был жизненно необходим. Телепорт сунул в карман на всякий случай, если задержусь: закончу с делом и быстрее вернусь домой, к Анхелю. Оставлять его наедине со своими мыслями — идея плохая. Кто знает, что он себе надумает, пока меня нет? Добрался до деревни я только ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к горизонту, вытягивая тени вдоль дороги — длинные, чёрные, словно кто-то провёл по земле мокрой кистью. Воздух стал плотнее, холоднее; ветер тянул с севера, с ледяных гор, и пахло от него не снегом, а чем-то старым, забытым — прелой листвой и сырой землёй. Деревня Маррок встретила меня высоким каменным забором. Я заглушил мотор, и тишина навалилась сразу. Ворота — почерневшие от времени, перекошенные, будто их никто не открывал годами. Петли проржавели насквозь, створки сидели криво, и одна из них успела врасти в землю. Я оставил мотоцикл у входа и шагнул внутрь. В отчёте значилось: «население — сто сорок человек». Но я прошёл уже пол-улицы и не встретил ни души. Дома стояли молчаливые — некоторые окна заколочены, ставни закрыты наглухо, даже щелей не видно. Кое-где на дверях висели самодельные обереги — пучки трав, деревянные фигурки, ленты с выцветшими узорами. Некоторые были свежими, другие — старыми, почти рассыпавшимися от времени. Холодно здесь. Холоднее, чем в центре Столицы. Влажный воздух оседал на куртке мелкими каплями. Лес подступал почти вплотную к окраинам — чёрные стволы, редкие иголки сосен, и за ними — ледяные горы и конец защитного барьера. Место, где Столица заканчивается. Пройдя ещё несколько метров, я вышел на поляну с кладбищем. И как раз таки на нём столпилась добрая половина жителей — семь десятков человек, не меньше. Все теснились вокруг одной могилы, увешанной венками и живыми цветами. Надпись на памятнике с такого расстояния не разобрать — слишком мелко, слишком далеко. Но по количеству собравшихся понятно: человек был важный. Не глава ли деревни? Люди стояли плотно, плечо к плечу, в чёрном и тёмно-синем. Мужчина в чёрной одежде — местный священник, наверное, — читал молитву. Голос его звучал ровно и глухо. Никакого трепета, никакой скорби в интонациях — просто механическое повторение заученных слов. Остальные, склонив головы, хранили молчание. Кто-то украдкой вытирал слёзы платком — быстрыми, нервными движениями, словно стыдился своей слабости. Кто-то поглядывал вверх, на солнце — щурился, пытаясь угадать, сколько это уже длится, и раздражённо вздыхал. Двое мужчин у дальней ограды переглядывались, и в их взглядах читалось нетерпение. Не скорбь. Нет. Скорее усталость от того, что этот ритуал отнимает время, которое можно было бы потратить на что-то полезное. Я решил не вмешиваться. Отошёл к ближайшему дереву на опушке — старому раскидистому вязу с корнями, похожими на скрюченные пальцы, — облокотился о шершавый ствол и сунул руки в карманы. Кора впивалась в спину через куртку. Я прикрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Когда церемония закончилась и люди начали расходиться, я внимательно обвёл каждого взглядом. Искал того, кто выглядит менее убитым горем, кто сможет говорить спокойно и без слёз. Взгляд зацепился за одну женщину. Она шла мимо — не спеша, но и не мешкаясь. Выражение её лица не вязалось с происходящим: ни печали, ни опустошённости. Скорее усталая пустота, как после долгой бессонницы, когда тело ещё движется, а разум уже отключился. Щёки впалые, под глазами тени. Одета в чёрное, как и все, но платок повязан небрежно, будто она его накинула за секунду до выхода. Я отлепился от ствола и шагнул вперёд, пересекая ей дорогу. — Извините, можно с Вами поговорить? Она остановилась. Подняла на меня недоуменный взгляд — серые, выцветшие глаза, в которых не осталось ни любопытства, ни страха. Поджала тонкие губы и коротко кивнула стоящей рядом девушке — той, что была с ней всё это время. Та поняла без слов — просто кивнула в ответ и ушла с остальными, даже не оглянувшись. — Вы из Столичного Арканума? — спросила женщина тихо. Поляна постепенно пустела. Лишь самые горюющие остались — они уже не сдерживались, плакали навзрыд, склонившись над свежим холмиком. — Верно, — я кивнул. — Хотел бы задать пару вопросов. Она понимающе кивнула, не проявляя ни интереса, ни раздражения. — Здесь недалеко мой дом, — ответила женщина ровно, развернулась и пошла, не дожидаясь моего ответа. — Можем посидеть на крыльце. Я бросил последний взгляд на рыдающую девушку у могилы — та раскачивалась вперёд-назад, обхватив себя за плечи, будто пыталась убаюкать саму себя. Её губы шевелились — может, молилась, может, говорила с тем, кого уже не было. Я уже видел подобные сцены. Не раз. Но сейчас что-то внутри сжалось. Смутное, липкое чувство тревоги заползло под рёбра и устроилось там, свернувшись клубком. Приснившийся кошмар, ссора с Анхелем, предупреждение Мериады, — подумал я, пока ноги сами несли меня за женщиной. — И недосып. Чёртов недосып. Высплюсь — всё пройдёт. Женщина в чёрном поднялась по кривой деревянной лестнице, ступеньки жалобно скрипнули под её шагами. Перила качались, держались на честном слове и одном ржавом гвозде. Дом был старым — бревна почернели от времени и сырости, кое-где виднелись следы гнили. Но крыльцо выглядело ухоженным — подметённым, с мягкими подушками на скамейке. Она села, закуталась в чёрный платок плотнее и поёжилась — то ли от холода, то ли от воспоминаний, которые нахлынули внезапно, как холодная волна. Платок был старым, с выцветшей каймой — может, носила его годами, а может, это было что-то из траурного, специально для таких случаев. Я сел рядом. Скамейка протестующе скрипнула, но выдержала. — Признаться честно, — начала она, не глядя на меня, — мы уже думали, не пришлют никого. Думали — бросили нас. — Голос её был глухим, безэмоциональным. — С момента поступления жалобы прошло меньше недели, — я нахмурился. — Это очень быстро по нашим меркам. Она отрицательно помотала головой. Платок сполз с её плеча, открыв бледную шею — такую тонкую, что казалось, её можно обхватить пальцами одной руки. На коже просвечивали синие ниточки вен. — Это началось ещё месяц назад. Сначала — странный шум из леса по ночам. Не вой, не треск веток. Что-то… другое. Будто кто-то водил палкой по стволам деревьев. Или — когтями. — Она замолчала, сглотнула. — Двое охотников пошли проверить и не вернулись. Самые опытные охотники в деревне. Их так и не нашли. Она замолчала снова. На этот раз дольше. — А потом, спустя несколько недель, шум прекратился, — продолжила она, и в голосе появилось что-то новое. Что-то, похожее на страх. Холодный, придавленный, как у зверя, который забился в угол и знает, что выхода нет. — Но люди… начали сходить с ума. Я слушал, не перебивая. Заметил, как её пальцы сжали край скамейки — костяшки побелели. — Сначала старый кузнец, — перечисляла она, глядя в одну точку. — Он всегда был спокойным, знаете? Руки золотые, никому слова плохого не сказал. А потом… Она запнулась. — Два дня назад глава деревни убил себя, — выдохнула она. — Выпустил охотничьих собак и позволил себя загрызть на глазах у своей дочери. Я вспомнил девушку у могилы. Ту, что раскачивалась, обхватив себя за плечи. Ту, что стояла ближе всех к свежему холмику. — Мы забили тревогу ещё когда охотники пропали, — продолжала женщина, и её голос стал тише, словно она боялась, что кто-то услышит. — Они мужики наученные были, этот лес как свои пять пальцев знали. Выросли в нём. Но не вернулись. Никто из местных не поверил, что они могли потеряться. А присланные экзорцисты даже слушать не стали. Я не нашёлся с ответом и только коротко кивнул. В отчёте, который мне выдали, не было ни слова о пропавших без вести. — Те, кто совершил самоубийство… они тоже ходили в лес перед этим? — спросил я. — Конечно, — она посмотрела на меня с лёгким недоумением, будто я спросил, дышат ли они воздухом. — У нас же там храм бога стоит. Мы все туда ходим. Вернее, ходили… теперь боятся люди. Многие за этот месяц самодельные храмы в домах сделали — уголки, свечи, подношения. Но сами понимаете — это не то же самое. Да и не работают они. — Она вздохнула. — Бог Анхелис до сих пор не отозвался на наши молитвы. Значит, не слышит. Я медленно моргнул. Потом ещё раз. — Как, вы сказали? Бог… — Бог Войны — Анхелис, — она слегка приподняла брови: мол, ты что, не в курсе? В её взгляде промелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли усталое удивление. — Вы же из Арканума, как можете не знать, кому поклоняются в этих землях? У нас здесь холодно и сыро всегда из-за близости с барьером. Почва неплодородная. Но зверья — предостаточно. Деревня выживает лишь благодаря охоте. А Анхелис считается богом Войны и покровителем охотников. Ему вся деревня молится. Я открыл рот. Закрыл. Никогда не видел храмов богов. Тем более — храмов Анхеля. — Где, говорите, его храм? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Её брови взлетели ещё выше. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на подозрение. — Эта информация нужна для расследования, — быстро добавил я, и это прозвучало почти правдиво. Женщина — чьё имя я до сих пор не знал — на секунду задумалась. Провела пальцем по краю платка, поправила съехавшую прядь седых волос. — На южной стороне, — сказала она наконец медленно, растягивая слова, будто взвешивала каждое из них. — В четырёхстах метрах от деревни. Там, за кладбищем, тропинка есть. По ней идите и не сворачивайте. Увидите старую сосну с раздвоенным стволом — от неё направо, ещё через двадцать шагов. Храм не заметить трудно — он единственный, вокруг кого до сих пор трава зелёная. — Благодарю за информацию, — я бодро подскочил, и скамейка жалобно скрипнула, освобождённая от тяжести. — Вы очень помогли. Она кивнула. Встала, запахивая платок плотнее — накинула его почти на лицо, и молча направилась к двери, не оборачиваясь. Я уже спустился с крыльца — ступеньки заскрипели под моими ботинками, одна из них едва не провалилась — когда услышал: — Генерал. Пришлось обернуться. Она стояла на пороге, держась за косяк тонкими бледными пальцами. Лицо её было в тени — я видел только блеск глаз. Влажный, лихорадочный. — Будьте осторожнее в лесу, — голос её был тихим, но твёрдым. Не просьба — наказ. — И не оставайтесь там до темноты. Дверь закрылась. Тихо, без стука — просто притворилась, оставив меня одного на улице. Я постоял несколько секунд, глядя на эту дверь. На облупившуюся краску. На деревянную ручку, отполированную до блеска сотнями прикосновений. Внутри дома было тихо — ни шагов, ни голосов. Будто женщина открыла дверь в пустоту и шагнула в неё, растворившись. Только что воодушевление — горячее, нетерпеливое — улетучилось, словно его и не было. Осталась только тревога. Я посмотрел на юг. Там, за покосившимся деревенским забором, темнели верхушки деревьев. И почему-то, блять, именно сейчас в голове проскочила мысль, что, в общем-то, ничего хорошего обычно в лесу меня не ждало. Я потянулся, размял шею. Проверил, на месте ли телепорт (тут, в кармане, рядом с ключами от мотоцикла). Поправил ремень с оружием — Астерот отозвался лёгкой вибрацией, будто чувствовал моё напряжение. Я бросил последний взгляд на закрытые окна, на колышущиеся на ветру обереги, на тёмные провалы между домами — и шагнул в сторону леса.

***

Храм Анхеля оказался совсем не таким, как я себе представлял. Небольшой. Деревянный. Почти незаметный среди вековых стволов, вросший в землю так плотно, будто прорастал из неё сам. Стены потемнели от дождей, крыша поросла зеленью, а ступеньки перед входом истёрлись до блеска сотнями ног. Впрочем, чего ещё я мог ожидать от маленькой деревеньки на краю Столицы? Позолоченного фонтана перед входом и алмазной тропинки с розами по бокам? Я фыркнул собственным мыслям и толкнул дверь. В городах и деревнях побогаче я знал, что в храмах всегда стоят статуи — высокие, величественные, с каменными лицами. Они внушали благоговение, смешанное с холодным равнодушием — как всё, что претендует на роль божественного. Здесь вместо статуи был только рисунок. Плотная бумага, приклеенная к стене. Краски выцвели, уголки пожелтели, но я всё равно узнал его. Узнал этот изгиб бровей, эту линию скул, этот насмешливый прищур, который художник — случайно или нарочно — передал почти идеально. Анхель смотрел с рисунка, чуть склонив голову, и в его глазах застыло выражение, которое я видел сотни раз: «Ну и что ты сделаешь?» Рядом — всё необходимое для молитвы. Свечи в деревянном ящичке, оплавленные, разных размеров — от длинных, почти не тронутых, до коротких огарков. Подушка для коленей — потёртая, продавленная, с выцветшей обивкой, на которой проступили тёмные пятна от чьих-то слёз. И тишина. Тягучая, живая тишина, которая, казалось, дышала вместе со мной. Я походил вокруг, огляделся, и пришёл к выводу, что никогда в жизни не молился. Ни разу. Я рос в мире, где боги были либо далёкой абстракцией, либо поводом для насмешек. Более того, я сам всегда смеялся над верой сестры. Вечно говорил одно и то же: «Бога нет. Иначе он бы не допустил для нас такой жизни». Она всегда молчала на это. Крестилась, отворачивалась к стене и шептала свои молитвы, а я думал, что я — самый умный. И что теперь? Теперь я — атеист до мозга костей, — умудрился влюбиться в бога. В живого, упрямого, невыносимого бога с вечно недовольным взглядом и обидами, которые он таскает за собой, как рюкзак с кирпичами. В бога, который капризничает, закатывает глаза, пьёт как чёрт и при этом умудряется быть самым прекрасным существом, которое я когда-либо видел. Сестра, — мысленно усмехнулся я. — Если бы ты узнала, ты бы, наверное, от смеха умерла. И всё же я решил попробовать. Не знаю зачем. Может, от отчаяния. Может, от того, что внутри всё скрутилось в тугой узел, а разговаривать с Анхелем напрямую после произошедшего с утра стало сложнее, чем с демоном. Я опустился на колени. Подушка была довольно удобной, несмотря на то, что ей пользовались часто — судя по тому, как она промялась и утратила цвет. Ткань под пальцами — бархатистая, с вытертым ворсом. Я устроился поудобнее, чувствуя, как доски пола давят на колени через тонкую обивку. Зажёг одну из свечей. Фитиль вспыхнул сразу, лизнул пальцы горячим язычком. Оглядевшись по сторонам, заметил подсвечник — тяжёлый, чугунный, с налётом ржавчины по краям, — и аккуратно поставил свечу к другим, догоревшим, прожившим чужие молитвы. И тут задумался. Свеча горела ровно, отбрасывая на стены танцующие тени. Я смотрел на рисунок Анхеля и пытался вспомнить, как молилась сестра. Она всегда закрывала глаза и складывала ладони, переплетая пальцы, словно держалась за что-то невидимое. Шептала одну и ту же молитву тихо-тихо, будто боялась, что кто-то подслушает. Но «Отче наш» тут явно был не в тему — не тот адресат. Тогда я решил сделать то, что умею лучше всего — импровизировать. Ведь главное не слова, а смысл, так? Так ведь? Или в молитвах всё наоборот, и каждое слово имеет вес, и нельзя просто взять и… — Ладно, слушай сюда, придурок, — сказал я шёпотом. Голос мой прозвучал глухо в этой маленькой деревянной коробке храма. — Я не умею просить, — продолжил я, уже тише. — Ты и сам знаешь. Но раз уж я здесь… наверное, не стоит обращаться к богу словом «придурок»… Я замолчал, осознавая, что начало получилось каким-то... не таким. Собравшись с мыслями я попытался снова: — Помоги мне поймать этого демона, — попросил я, глядя на огонь свечи. — И сожги мою бумажную работу к чертовой матери, потому что сил моих на неё больше нет. Я серьёзно. Если я ещё один отчёт увижу, я его скормлю тебе. Свеча дрогнула. Сквозняк, наверное. — И самое главное, — голос стал тише, неувереннее. Я опустил взгляд на свои руки — они лежали на коленях, пальцы сплетены, как у сестры, и это совпадение почему-то кольнуло под рёбра. — Чтобы ты… чтобы придурок Анхель перестал закатывать свои блядские глаза каждый раз, когда меня видит. Я знаю, что бесил. Знаю, что заслужил. Но… Я запнулся. Оказывается, молиться чертовски тяжело. Не потому, что не знаешь слов. А потому, что слова, когда добираешься до самого важного, вдруг кончаются. Исчезают. — И пусть этот придурок перестанет на меня обижаться, — выдохнул я уже почти неслышно, куда-то в пол. — Потому что я… потому что без него… — Кто это здесь придурок? Голос прозвучал так близко, что у меня сердце остановилось на удар. А потом пропустило ещё два, пытаясь догнать потерянный ритм. Горячая волна ударила в лицо. — Господи, — прошептал я, зажмурив глаза. — Скажи, что мне сейчас показалось. Увы. Мне не показалось. Подзатыльник прилетел мгновенно — звонкий, хлёсткий, абсолютно будничный, будто он делал это всю жизнь. Я резко обернулся. Анхель стоял надо мной, скрестив руки на груди, слегка откинув голову назад, и смотрел сверху вниз. Лицо — непроницаемое, только в уголках губ дрожит что-то, очень похожее на злорадство. Или на смущение. Или на то и другое сразу, замешанное в равных пропорциях. На его лице, на запястьях, что обычно прятались под рукавами, еле просвечивались следы Кандалы. Сейчас, от падающего на лицо света свечи, они слегка светились — почти красивые, если забыть, откуда они взялись и что означают. — Продолжай, — сказал он лениво. — Там было что-то про блядские глаза? Я, кажется, не расслышал. Повтори. Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Просто стоял на коленях посреди его храма, с зажжённой свечой и чувством, что боги в этом мире всё же реальные и имеют отличный слух. — Ты что же, всё слышал? — выдавил я наконец. — А молясь в моём храме ты на что рассчитывал? — его голос звучал с явным, почти кошачьим удовольствием. — Я рассчитывал, что ты — занятой придурок, — ответил я. — И у тебя есть дела поважнее, чем подслушивать. — О, поверь, у меня есть дела поважнее, — согласился он. — Но когда кто-то входит в мой храм, садится на мою подушку, зажигает мою свечу и начинает обсуждать мои блядские глаза — это автоматически становится самым важным делом дня. — Чего ж ты так докопался до глаз?! — А с хера ли они у меня блядские?! Я покосился на него снизу вверх. Ответ пришёл в голову мгновенно — и какой-то совсем смущающий, такой, что вслух не произнесёшь, если у тебя есть хоть капля стыда. Анхель выдержал паузу, явно ожидая ответа, а потом усмехнулся — коротко, одними уголками губ — и сел на корточки рядом. Так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Его глаза — не блядские, вопреки всему, а просто… глубокие. С золотыми искрами от свечи. — И часто ты так молишься? — спросил он наконец. — «Слушай сюда, придурок»? Это какой-то новый литургический канон? — Эксклюзивно для тебя, — огрызнулся я. — Оценивай. — Оценил. — Он прищурился, и в уголках его глаз собрались смешинки. — Особенно понравился пункт про бумаги, которые надо сжечь к чертовой матери. Очень поэтично. Пожалуй, займусь этим на досуге. Вот чёрт. А ведь придурок вполне может это сделать. — Это была шутка! — поспешно сказал я. — Просто фигура речи! — А про блядские глаза — тоже фигура речи? Я закашлялся. — И про то, чтобы я перестал обижаться, — добавил он чуть тише, и смешинки в глазах исчезли, оставив после себя что-то другое, более серьёзное. — Я не обижаюсь. Я помолчал, глядя на него и пытаясь понять, правду он говорит или просто делает вид, что это так. Анхель первым не выдержал моего взгляда. Быстро отвёл глаза, встал, повернулся к выходу — резко, почти нервно, отчего волосы взметнулись. — Долго ты ещё сидеть собираешься? — бросил он через плечо. — Пошли. — Куда? — я быстро поднялся, колени протестующе хрустнули после долгого стояния в неудобной позе. — Как «куда»? — он даже не обернулся, толкнул дверь, и в храм ворвался вечерний воздух — холодный, влажный, пахнущий лесом. — А кто минуту назад просил помочь с демоном? Я на секунду завис. А когда осознал, смог выдавить лишь тихое: — О-о-о. Анхель уже спускался с крыльца, не дожидаясь меня. Я выскочил следом, догоняя. — А ты ко всем молитвам так прислушиваешься? — Нет, — он шёл быстро, не сбавляя шага, и его голос звучал ровно, буднично. — Только к тем, которые начинаются со слов «Слушай сюда, придурок». Я не нашёлся с ответом. Просто шёл рядом, глядя на его спину, на то, как волосы падают на плечи, как рука лежит на рукояти меча — легко, привычно, будто он родился с оружием в руке. Лес встретил нас живым шумом. Стрекотали насекомые, шуршали мелкие зверьки в подлеске, ветер шевелил листву, и где-то вдалеке ухала сова — просыпающаяся к ночной охоте. С каждой минутой становилось всё темнее. Свет пробивался сквозь кроны деревьев узкими, умирающими полосами — золотисто-рыжими, как старая бронза. Тени вытягивались, сгущались, прятали корни и кочки, делая тропинку всё более опасной. Я поджал губы, следуя за ним по пятам. — Ты обижаешься. — Нет, — ответил он, даже не обернувшись. — Да. Раз уж ты здесь и решил помочь мне, то, может, обсудим это? Он замедлил шаг — совсем чуть-чуть, так, чтобы идти рядом, а не впереди. — Что именно? — спросил он, слегка повернув голову. Я шёл молча ещё несколько секунд, собираясь с мыслями. И хотя та женщина предупреждала меня не задерживаться допоздна, выбора уже не было. Лес вокруг жил своей обычной жизнью, но где-то на периферии сознания уже начинала возвращаться та самая тревога. — Наши отношения, — закончил я. Анхель на мгновение остановился. Приподнял тяжёлую ветку, преграждающую тропу — толстую, сучковатую, с влажной корой, — а после сделал уверенный шаг вперёд, отпуская её так, что она чуть не зарядила мне по лицу. Благо вовремя среагировал — подставил руку. Ветка хлестнула по предплечью, оставляя саднящий след даже сквозь плотную ткань куртки. — Наши отношения? — усмехнулся он, и в этой усмешке было столько яда, сколько я не слышал уже давно. — Райс, у нас нет никаких отношений. — Что ты имеешь в виду? — не понял я. — Мы просто работаем вместе, — сказал он ровно, глядя прямо перед собой. — А, ну и спим заодно, да? Он бросил на меня злой взгляд. Остановился лишь на секунду, после чего продолжил идти вглубь леса, дальше от храма. Он хоть знал, о каком демоне идёт речь? Или просто шёл наугад, ведомый своим божественным чутьём? — Это не отношения, ясно? — бросил он через плечо. Его голос звучал глухо, приглушённо, будто он говорил не со мной, а с кем-то внутри себя. — Просто нам… удобно это. Мне нравится спать с тобой, и тебе тоже. Вот и всё. Это звучало настолько неубедительно, что я ещё подумал — посмеяться мне над его неловкостью или всё-таки поплакать от абсурдности. — Ты сейчас серьёзно? — переспросил я. — А что не так? — «Что не так»? — я остановился, и он, услышав, что мои шаги смолкли, тоже замер, не оборачиваясь. — Всё, Анхель! Я повысил голос, и он тут же шикнул на меня. Но я был слишком на эмоциях, чтобы прислушаться. Слова полились неостановимым потоком: — Знаешь, у меня складывается ощущение, что ты можешь быть честен с собой только на пьяную голову. Неужели мне нужно напоить тебя, чтобы ты наконец признал, что я тебя, блять… Чужая рука закрыла мне рот. — Тихо, — коротко прошипел Анхель, осматриваясь по сторонам. Тихо? Тихо! Конечно! Именно сейчас ты решил послушать звуки природы! Это же явно интереснее, чем признание! Вон птички поют, вон… …А ведь птицы не поют. Вокруг была тишина. Абсолютная, мёртвая, вакуумная тишина, хотя совсем недавно лес был полон жизни. Стрекот насекомых исчез. Шорохи стихли. Даже ветер будто замер, не решаясь шелохнуть листву. Я слышал только своё дыхание. И его — рядом, чуть глубже, чуть спокойнее, но тоже слишком частое для того, кто якобы ничего не боится. — Слышишь что-нибудь? — он убрал руку от моего лица, когда заметил в моих глазах понимание. — Звук разбитого сердца считается? — не удержался я. Анхель посмотрел на меня как на последнего идиота и чуть не закатил глаза, но вовремя сдержался и лишь отвёл взгляд в сторону крон деревьев. — Тишина — плохой знак. Звери бегут от демонической энергии. Все, от мышей до волков, чувствуют её за версту и убираются подальше. Он осмотрелся, вернув ладонь на рукоять меча. Большим пальцем погладил гарду — привычный, отработанный жест, который я видел сотни раз. — За нами следят, — закончил он тише. От этой простой мысли успокоившаяся было тревога от встречи с Анхелем вновь забилась где-то в груди холодным липким комком. Медленно, но верно она расползалась по телу, заполняя вены, сжимая внутренности. Это просто демон, Инек. Ты таких уже с десяток порубил. Шорох послышался где-то за спиной. Я резко обернулся — рука сама метнулась к Астероту, пальцы сжали прохладную рукоять. Краем глаза заметил, как Анхель сделал то же самое, но в другую сторону — зеркально, синхронно со мной. — Ты тоже это слышал? — спросил я шёпотом. — Да. С северной стороны. Я медленно моргнул. Прислушался к собственным ощущениям — к тому странному, первобытному чутью, которое никогда не подводило в бою. Обернувшись к Анхелю, я сказал: — Я слышал с южной. Мы уставились друг на друга. Рапунцель — упрямый как баран, с плотно сжатыми губами и расширенными зрачками — был явно недоволен моими словами. — Расходимся, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Если что-то обнаружим — тут же сообщаем. Не дожидаясь моего ответа, он резко свернул с тропы и пошёл на север, в сгущающуюся тьму между стволами. Моя рука неосознанно потянулась за ним, желая схватить его за рукав, за пальцы, за что угодно. Но он ушёл быстрее, чем я успел осознать смысл его слов. Тёмная фигура мелькнула между деревьями — и исчезла. Тревога скручивала внутренности, выжимала остатки спокойствия, словно… словно и не было этих месяцев на Радане. Словно я не учился убивать демонов, не привыкал к крови и крикам. Будто я вновь стал Димой в чужом теле — трясущимся, потерянным, напуганным до чёртиков, застывшим посреди леса, который дышит в спину холодным дыханием. Я попытался отбросить эту мысль. Встряхнул головой. Сейчас было не время бояться. Я сделал шаг на юг. Потом ещё один. Тишина смыкалась за спиной, как вода над утопающим.

***

Я слышал только собственное дыхание — слишком громкое в этой пустоте — и хруст сухой листвы под ногами. Я шёл на юг — туда, откуда, как мне показалось, донёсся тот шорох. Кусты. Деревья. Серый свет догорающего дня, который уже почти ничего не освещал, превращая лес в нагромождение чёрных силуэтов и тяжёлых теней. Глаза напрягались до рези, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом месиве стволов и веток. Я то и дело моргал, ловя себя на том, что вглядываюсь в пустоту. Сначала я думал, что мне показалось. Нервы. Тревога. Невыспавшийся мозг играет со мной злую шутку. Потом — что звери. Какой-нибудь заяц или лиса, пробежали в кустах, а моё воображение дорисовало остальное. А потом я всё-таки понял — не звери. Слева. Между двух старых дубов, мелькнула тень. Слишком плотная для вечернего сумрака, слишком твёрдая для скользящего света. Она не кралась, как обычный зверь, прижимаясь к земле и прячась за стволами. Она не пряталась — она находилась. Стояла и наблюдала за мной, думая, что я не вижу. Я остановился. Фигура между деревьями тоже замерла. Человеческий силуэт. Чёрный — не как тень, а как дыра в пространстве, как кусок вырезанной из реальности формы. Ни глаз, ни одежды, ни лица — только очертания, смазанные по краям, словно фигура была нарисована мокрой кистью по бумаге и всё ещё продолжала растекаться. Но я чувствовал, что она смотрит на меня. Я сделал шаг вперёд. Фигура не двинулась. Ещё шаг. Ничего. Только тишина. Только это чувство взгляда, которое давило на плечи тяжелее любого груза. Ещё. И тогда — резко, как пружина, разжавшаяся после долгого сжатия, — чёрный силуэт ломанулся прочь. Я выругался под нос и побежал за ним. Погоня конкретно так вымотала — до гудящих ног, до рваного дыхания, до рези в боку, которая с каждым шагом становилась всё острее, точно кто-то всаживал мне под рёбра раскалённую спицу. Тварь двигалась странно. Не как животное — не скачками, не зигзагами, не тем мечущимся, хаотичным бегом, который выматывает преследователя и спасает жизнь убегающему. Она скользила между деревьями, почти не касаясь земли, будто её ноги не наступали, а парили в паре сантиметров над лесной подстилкой. Не было слышно её шагов. Ни треска веток, ни шуршания листьев, ни сбитого дыхания. Только мои лёгкие, работающие как кузнечные мехи, и моё сердце, колотящееся где-то в горле. И при этом она не ускорялась — держалась ровно настолько далеко, чтобы я её не терял, но и не мог догнать. Десять шагов. Двадцать. Тридцать. Всегда впереди, всегда на грани видимости, словно... заманивала. Мне это не нравилось. Внутри, глубоко, где-то на самом дне сознания, зажёгся красный огонёк тревоги — тот самый, который всегда загорался перед боем, когда что-то шло не так. Но остановиться я уже не мог. Тело жило своей жизнью — ноги несли вперёд, руки сжимали Астерот, глаза не отрывались от чёрного пятна, мелькающего между стволами. Нужно было уничтожить тварь прежде, чем она добьётся своего. А потом тварь совершила ошибку. Она замешкалась на мгновение — и этого мгновения мне хватило. Астерот послушно потёк в руку, принимая форму, отдалённо напоминающую секиру. Тяжёлую, сбалансированную, идеально лежащую в ладони. Я размахнулся — не глядя, на рефлексах, отработанных сотнями тренировок и десятками боёв, — и метнул. Секира рассекла воздух с низким гулом и попала прямо в область ядра. Чёрный силуэт дёрнулся, как марионетка с обрубленными нитями. Его очертания поплыли, растеклись, потеряли форму — и начали растворяться. Сначала исчезли руки. Потом ноги. Потом туловище. В последнюю очередь — место, где должна была быть голова. И когда от демона не осталось ничего, кроме едва заметного серого дыма, который тут же развеял лёгкий ветерок, я выдохнул. Странно. Они так не делают. Я стоял посреди леса, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по лицу и щиплет глаза. В груди горело — от бега, от напряжения, от грёбанной тревоги, что никак не отпускала. Ноги дрожали мелкой, противной дрожью. Ладонь, только что сжимавшая Астерот, была влажной и почему-то холодной. Демоны не растворяются. Они вспыхивают — ярко, ослепительно, с шипением и треском, как мокрое полено в костре. Или рассыпаются в пыль — чёрную, сажистую, которая долго висит в воздухе и оседает на лёгких. Или падают замертво. Но не исчезают бесшумно. Впрочем, не важно, как он это сделал. Всё-таки эту тварь не могли опознать даже экзорцисты. Так что не удивительно, что исчезла она так… странно. Я протянул руку, призывая Астерот обратно. Тот тут же отозвался, вернувшись ко мне черным бесформенным сгустком, что в руке вновь принял форму обычной «палки». Я убрал его в держатель на поясе. Тревожное, неуютное чувство — где-то под ложечкой, там, где живёт интуиция — продолжала неприятно колоть. Там, где страх прячется в самые глубокие уголки, чтобы выползти, когда ты этого не ждёшь. Я отмахнулся от него. Показалось. Усталость, всё-таки. Нервы… …А если тварь не умерла, а просто сбежала? Нет, это вряд ли. Астерот не просто так считается божественным артефактом. Вещь, способная пробить любую броню и убить любое существо, не даёт демонам вторых шансов. Удар в ядро — это смерть. Сразу. Без вариантов. Я встряхнул головой, отгоняя сомнения. Потом — безотчётно, почти механически — попытался связаться с Анхелем по сети. Пустота. — Анхель? — позвал я уже вслух. Голос прозвучал глухо и сиротливо среди мрачных стволов. Ничего. Я постоял ещё немного, чувствуя, как холодок ползёт по спине. Потом убедил себя, что он просто занят. Что демон был не один. Мы же слышали шорох с двух сторон — север и юг. Может, он сейчас преследует другую тварь. Может, он не может ответить, потому что занят — потому что в бою, потому что каждое мгновение на счету. Я вернулся в храм, решив дождаться, когда он сам свяжется со мной. Свеча догорела. В подсвечнике остались только лужицы застывшего воска и короткий, почти полностью сгоревший фитиль, источавшие тонкий запах гари. Полумрак сгустился по углам, делая стены теснее, а потолок — ниже. Рисунок Анхеля на стене смотрел на меня слепыми чернильными глазами. В темноте он казался другим — не живым. Просто кусок бумаги. Я сел на скамью у стены, что стояла для тех, кто приходит молиться, но не может стоять на коленях. Дерево было холодным, шершавым, и оно не грело. В храме было холодно. Казалось, даже холоднее, чем на улице. Я ждал. Сначала — спокойно. Уверенно, даже. Потом — с растущим беспокойством. Каждые несколько минут я снова и снова пытался связаться с ним. Снова и снова звал его — мысленно и вслух. Ничего. Через пятнадцать минут я начал постукивать пальцем по колену. Нервно. Отрывисто. Через двадцать — встал и прошёлся по храму. От рисунка к двери, от двери к рисунку. Как тот, кто не может найти места, потому что что-то ужасно, катастрофически неправильно. Через полчаса — полчаса, за которые я успел позвать его в сети ещё семнадцать раз, и каждый раз без ответа — паника подкатила к горлу. Медленно. Как холодная вода, заливающая лёгкие, когда ты тонешь и уже не можешь вдохнуть. Сначала — лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Потом — тяжесть в груди. Потом — осознание, что воздух кончается, что ты уже на дне, что никто не придёт. Я сглотнул. А может, он просто не захотел продолжать тот разговор и уже вернулся в Столицу? Но он бы так не поступил, верно? Комок не уходил. Я пошёл на поиски, больше не в силах сидеть на месте. Кричал его имя. Бежал сквозь темнеющий лес, спотыкаясь о корни, хлестая себя ветками по лицу, не чувствуя ни боли, ни усталости. Только одну — всё нарастающую, всё более липкую — тревогу. А потом интуиция, которая никогда меня не подводила, закричала. Не подсказала — закричала. Внутренним голосом, который невозможно заглушить. Тот демон. Слишком лёгкая погоня. Слишком странная смерть. Чёрный силуэт, похожий на человека. И двое — мы двое — расходимся в разные стороны, и он уходит на север, а я слышу шорох с юга… Я вспомнил, как он посмотрел на меня перед тем, как уйти. Как чуть не закатил глаза и сдержался. Как сказал: «За нами следят». И я понял. С ужасающей, ледяной, не оставляющей ни малюсенькой щёлочки для сомнений ясностью я понял. Демон не убегал от меня. Он вёл меня. 

***

Я нашёл его на той же поляне. Там, где растворилась чёрная фигура, теперь лежал Анхель. Он лежал на земле, весь в крови — тёмной, почти чёрной в сумерках, растекающейся под ним медленной лужей. Она впитывалась в мох, в листья, в сухую лесную подстилку, оставляя на них тёмные, влажные пятна. Глаза открыты. Смотрят в небо — пустые и... мёртвые. В них не осталось ни насмешки, ни вызова, ни той вечной, бесконечной жизни, которая всегда переполняла его через край. Я подошёл. Остановился в двух шагах. Просто стоял и смотрел, как ветер играет с его волосами — теми самыми, в которые я запускал пальцы этим утром. Как на груди медленно расплывается тёмное пятно — там, где Астерот пробил ядро. Как пальцы, которые ещё несколько часов назад оттягивали мои волосы, теперь безжизненно касаются мха. Вспомнил собственные мысли, которые мелькнули, когда тварь растворилась в воздухе. Мысль, которую я отогнал, потому что она была слишком страшной. «Астерот способен убить любое существо». Даже если это существо — бог. Даже если этот бог — мой. Когда сознание наконец разрешило мне двигаться, я упал на колени. Всё тело онемело, превратилось в один сплошной комок дрожащих нервов. Я пододвинул его к себе — тяжёлого, чужого, и непривычно холодного. Таким он никогда не был. Даже когда злился. Даже когда отворачивался к стене и делал вид, что меня не существует. Он всегда был горячим — живым, настоящим, почти обжигающим. Сейчас он остывал. Я сжал в руках его плечи. Прижал к груди — так, что его голова уткнулась мне в шею, и волосы коснулись подбородка. Запах — всё тот же, дым и горечь, — ударил в нос, и горло сжалось так, что стало трудно дышать. Я тряс его. Слишком сильно, слишком отчаянно, будто это могло его разбудить. Будто он просто спал. Будто это была его глупая шутка, и сейчас он откроет глаза, закатит их и скажет: «Ну что, повёлся, придурок?» — Анхель. Анхель, прошу тебя, очнись. Это не смешно. Анхель, пожалуйста… Он не слышал. Смотрел пустыми глазами и молчал. Его голова безвольно запрокинулась назад, когда я чуть ослабил хватку. — Это не смешно, — повторил я. — Ты слышишь? Не смешно. Открой глаза. Прямо сейчас. Открой. Тишина. — Анхель, пожалуйста… — я уже не говорил — шептал, почти беззвучно, уткнувшись лицом в его волосы. — Ну пожалуйста. Открой глаза. Просто открой глаза. Я больше не буду. Я всё что угодно сделаю. Только… Кровь всё ещё сочилась из раны — медленно, нехотя, будто даже она не верила, что хозяин мёртв. Тёплая, липкая, она пропитывала мою одежду, прилипала к коже, напоминала о том, что я не хотел осознавать. Мои пальцы дрожали, когда я достал телепорт. Я почти выронил его — маленький холодный диск, который всегда казался мне надёжным, а сейчас превратился в скользкий кусок металла, который норовил выскочить из ладони. Я поймал его на лету — чудом, рефлексом, — и сжал так, что побелели костяшки. Лишь на секунду замер, заметив на ладони, сжимающей телепорт, кровь. — Подожди, — бормотал я, принявшись вводить координаты. Пальцы не слушались — я путал цифры, стирал, вводил заново, сбивался, начинал сначала. — Подожди немного. Всё будет хорошо. Сейчас. Сейчас будем дома. Ты только подожди. Я говорил быстро, почти неразборчиво, слова накладывались друг на друга, теряли смысл, но я не мог остановиться. Потому что если остановлюсь — если замолчу хотя бы на секунду — то услышу тишину. — Не смей умирать, — прошептал я. — Слышишь? Не смей. Я тебя умоляю. Я тебя… я тебя… Я не договорил. С силой нажал на середину телепорта и зажмурился — так сильно, что перед глазами поплыли алые круги. Лишь бы не видеть этой вспышки. Лишь бы не видеть его лица в тот момент, когда пространство сожмётся и выплюнет нас в другом месте.

***

Квартира Мериады ударила по глазам светом — ярким, тёплым, домашним. Таким неправильным в этот момент. Мериада и Мориарти обернулись. Я стоял в центре их гостиной, сжимая в руках Рапунцель. — Пожалуйста, помогите ему. С ним что-то не так. Он не отвечает мне. Мориарти рванул к нам. Быстро, без лишних вопросов — как врач, у которого нет времени на панику. Он забрал у меня Анхеля — бережно, отцепляя мои пальцы один за другим, потому что я не хотел отпускать — и переложил его на диван. Я смотрел, как его руки — такие же бледно-серые, как у Анхеля, — скользят над телом, проводя диагностику. Ищут пульс. Дыхание. Лицо Мориарти изменилось. Я видел, как на его лице появилось это осознание. Как он медленно обернулся на меня, а после перевел взгляд на Мериаду, застывшую на месте. Та смотрела печально — словно и так знала, что они здесь бессильны. В её глазах не было удивления. Только тихая, глубокая скорбь. — Почему вы медлите?! — закричал я. Голос сорвался — сначала на хрип, потом на что-то высокое, почти истеричное. — Помогите ему, черт возьми! Он же может умереть! Мери медленно подошла ко мне. Её шаги были тихими — мягкими, как у матери, которая приближается к испуганному зверьку. Она взяла моё лицо в ладони. Пальцы у неё были тёплыми. — Птенчик, прости, но он уже… — Нет, — я отшатнулся. Её руки повисли в воздухе. — Он жив. Просто… просто ранен. Просто… — слова путались, разбивались о комок в горле. — Просто скажите, что нужно. Я всё что угодно сделаю. Наверняка ведь есть какой-то эликсир? Живая вода? Или… — Его божественное ядро уничтожено, — тихо повторил Мори мои опасения. — Он мёртв. Мёртв. Я сделал шаг назад. Потом ещё один. Спиной упёрся во что-то и замер, потому что отступать дальше было некуда. — Нет, — повторил я. Тихо. Почему-то тихо, хотя внутри всё кричало. — Нет. Вы ошибаетесь. Мери сделала шаг ко мне — мягкий, осторожный. — Он жив, — повторил я, глядя на неё, но не видя. — Просто… Просто нужно… Я не мог договорить. Не мог произнести это слово. Не мог признать то, что видел своими глазами, то, что уже знало моё тело, каждый нерв, каждый сантиметр кожи, помнящий его тепло и кровь на моих руках. — Он же… — голос сорвался, и я замолчал, сглатывая пустоту. — Мы же с ним совсем недавно говорили. Он хотел помочь мне. Я ведь почти… ритуал! Должен же быть ритуал! Я поднял глаза на ведунья, что сейчас смотрела на меня с той глубокой, материнской болью, которая не лечится ничем. Перевёл взгляд на Мориарти, что смотрел с холодной, профессиональной жалостью врача, который привык сообщать родственникам плохие новости. И эта жалость была хуже всего. Потому что она означала, что они не сомневаются. Их лица — такие разные, но одинаково беспомощные. — Он же бог! Я могу достать все ингредиенты! Или украсть... Отнять — я не знаю. Должно же быть что-то! Просто скажите, что! Мориарти покачал головой. Медленно. Тяжело. Как приговор, который невозможно обжаловать. — Он мёртв, — вновь заладил он одно и то же. Его голос был ровным, спокойным — слишком спокойным для того, что он говорил. Слишком спокойным для того, чтобы это было правдой. — По-настоящему. Не как люди. Богов нельзя воскресить. Уничтоженное ядро нельзя восстановить. — Нет. Вы ошибаетесь. Что-то переключилось. Где-то там, в самом тёмном, самом отчаянном углу сознания, зажглась искра. Не надежда. Нет. Что-то другое. Что-то, что не желало сдаваться. Что-то, что отказывалось верить даже тогда, когда верить уже не во что. — Вы просто не знаете, — разозлился я. — Наверняка есть способ! — Инек… — ведунья попыталась приблизиться. Я дёрнулся к сторону и снова достал телепорт. Пальцы на этот раз не дрожали. Они двигались быстро, точно, отмеренно — как у человека, который верит. Как у человека, который знает, что у него ещё есть время. Как у человека, который готов ухватиться за любую соломинку, даже если эта соломинка — просто его собственное безумие. Телепорт сработал и я оказался в храме Анхеля. Там, где я молился ему несколько часов назад. Где стоял на коленях и шептал слова, которые никогда бы не сказал ему вслух, даже не надеясь на то, что он их услышит. Я зажёг новую свечу. Пальцы дрогнули только раз — когда огонь лизнул фитиль, и по храму разлился тёплый, живой свет. Такой же, как несколько часов назад. Такой же, но совершенно другой. Потому что тогда я был дураком, который не верил в чудеса. А теперь я был дураком, который молил о чуде. Упал на колени, игнорируя мягкую подушку, лежащую в стороне. — Анхель, — позвал я. Голос был чужим. Хриплым. Сломанным. — Я знаю, ты меня слышишь. Ты здесь. Ты должен быть здесь. Просто… просто вернись. Свеча горела ровно, не дрожа. Воздух оставался холодным. — Я дурак, — продолжал я. — Я всегда был дураком. Я не умею просить и я никогда не верил в бога. Но я здесь. Стою сейчас на коленях в твоём храме. Я молюсь тебе, слышишь? Я замолчал, стараясь сглотнуть ком в горле. Не получалось. Ком был слишком большим, слишком острым, слишком похожим на ту самую секиру, которую я метнул в тень. — Ты сказал, что боги слышат всё, что происходит в их храмах, — голос становился всё тише, всё отчаяннее. — Что они видят. И ты тоже всё видишь. Ты посмотрел на мою реакцию, так может уже хватит прятаться? Выходи, пожалуйста. Тишина. — Анхель, пожалуйста, — прошептал я. — Исполни лишь одно моё желание… А потом я вдруг понял, что желания не исполняются. Что боги умирают. Что чудес не бывает. Хотел он того или нет. Знал я или нет. Он мёртв. Моими руками. — Я тебя ненавижу, — прошептал я. Его слова. Его интонация. — Я тебя ненавижу за то, что ты заставил меня поверить. За то, что ты был. За то, что тебя теперь… . . . Свеча горела. Я молился. Говорил ему всё. Как он кривит губы, когда злится — и как эта кривизна делает его похожим на рассерженного кота. Как он запрокидывает голову, когда ему хорошо — и как в такие моменты его шея становится такой беззащитной, что хочется прижать губы к тому месту, где бьётся пульс. Как его пальцы запутываются в моих волосах — и как это ощущается: мягко, требовательно, на грани боли и нежности. Как у меня каждый раз перехватывает дыхание от его запаха. Я говорил ему то, что никогда не сказал бы в лицо. Потому что теперь это уже не имело значения. Я молился до тех пор, пока свеча не стала догорать. Воск тёк по пальцам — горячий, обжигающий. Я чувствовал, как он застывает на коже, как стягивает её, как оставляет ожоги, которые будут болеть ещё долго. Но я не чувствовал боли. Потому что всё тело превратилось в один сплошной комок отчаяния, и ожоги были просто ещё одним напоминанием — я жив. А он — нет. В последний миг свеча вспыхнула ярче, отчаяннее, будто тоже не хотела умирать. А потом — погасла. Темнота накрыла меня и вместе с последней искрой погасло всё. Надежда. Страх. Гнев. Отчаяние. Осталась только пустота. Я сидел в темноте его храма, на коленях, с остывающей свечой в руках, и смотрел в никуда. И тишина, которая была вокруг, наконец стала тишиной внутри.