Запах хмеля

Рома собрал остатки хорошего настроения и решительно вышел из квартиры. Снег и ветер, слегка ниже нуля. Очередной рабочий понедельник — не повод для радости. Илья уехал и надолго. Весенние каникулы или майские праздники — ближайший возможный срок. А это два с половиной месяца! Туева хуча дней и ночей. Но ничего не поделаешь — такова селявуха. Скоростью спуска лифт пощекотал вестибулярный аппарат, давно привыкший к этому. Повернув за угол дома, Рома свернул за угол магазина — и столкнулся лоб в лоб с Игорем. Тот налетел на ничего не подозревающего Рому, схватил за «бары» и придавил к стенке. — Стой! — Стою! — Игорь так резко прихватил его, что Рома сразу узнал — это Хмель. И почему-то почти не испугался такого напора, разве что от неожиданности. — Чего тебе? — Ты это… — Игорь замялся, так и не придумав, что именно он хочет спросить или узнать. — Да отпусти ты, дурак совсем? — Надо поговорить. — Игорь отпустил Рому и стал искать глазами, куда можно отойти. — Отойдём. Рядом была детская площадка. Они уселись на скамейку. — Ну, о ком ты хотел поговорить? — спросил Рома, внимательно разглядывая Игоря. Да, Андрей прав — Игорь чертовски красив. И выглядит старше своих без малого пятнадцати. Даже недружелюбное выражение лица не портит впечатления. Впервые так близко Рома мог рассмотреть предмет одержимости Андрея. Все слёзы, пролитые в его, Ромкину, жилетку, все песни про любовь, спетые чужими голосами и его собственным — всё пронеслось сплошным потоком в голове. И он понимал почему. Это то уникальное сочетание маскулинных и феминных черт лица, когда красота обретает неповторимый баланс. Не мальчик с милым девичьим личиком — что хоть сейчас переодень и будет девочка, — и не мужлан с лицом неандертальца, а тонкие, но мужественные черты красивого юноши. — Что у тебя с ним? — С кем? — Не придуривайся! Я видел вас вместе! — А почему сам у него не спросишь? — Мы в контрах… — В контрах, говоришь? А ты кто, собственно? Каким боком? — Как это кто? Я… его лучший друг. — Бывший! Походу. — Нет! — Оставь его в покое. Ты ему никто! Ты так, одноклассник — и то ненадолго… — Что ты сказал? — Игорь нахмурился. Рома понял: он сболтнул лишнего. — Ничего. Школу закончите — и разбежитесь. Говорю тебе: иди своей дорогой. Он тебе не нужен. — А ты, что ль, теперь его друг? — Тебе какое дело? Друг, не друг? Сам послал его вдаль, а теперь спрашиваешь. — Я послал? Ты ахуел? — Игорь напрягся, сжал кулаки. — Это он повёл себя как мразь, чуть не подставил. Наебывал как лоха! — А ты, значит, белый и пушистый, да? — Рома хмыкнул, но отводить взгляд не стал. — Не тяни резину. Скажи по-нормальному — он с тобой мутит? — Ты чё, гонишь? — Роман чуть скривился. — Сам как думаешь? — Я думаю, что он начал как-то странно себя вести после того, как мы с ним сцепились. И ты тут вдруг как хер с горы появился. Откуда ты вообще? — Слушай, тебе, походу, нехрен делать. Ты реально всё проебал, а теперь на дыбках скачешь. Андрей с тобой даже говорить не хочет — ты это понимаешь? — А с тобой, значит, хочет? Слушай, ну скажи уже нормально: ты ему кто? — Хватит, Хмель. Всё, хватит. Он тебе ничего не должен. А мы — друзья. И очень близкие. Ты это хотел узнать? «Он назвал меня Хмелем, а я ведь впервые с ним разговариваю. Видать, про меня всё знает», — мелькнуло в голове у Игоря. — Он врал мне и про тебя не сказал. Так не поступают. — А что он должен был сказать? Что подружился с пидором? Что он сам пидор? Ты же так это понял? Чтоб ты сразу его послал? — Так я… — Хмель, оставь его в покое. И всё. Это глупо. Он говорил — вы там спектакль разыгрываете, типа всё норм. Нафига это надо? Будь самим собой. Начни болеть за «Реал», трахни телку — и жизнь наладится, вот увидишь. Зачем тебе этот наглый пизденыш? — Он хоть сам в курсе, что ты за него отвечаешь, как будто вы уже давно… ну, ты понял? — Ты чё, совсем еб…нулся? — Рома поднялся и разозлённо смотрел сверху. — Не твоё это уже дело. Всё, разговор окончен. — Да ни хрена не окончен! Я хочу понять, что происходит! — Ну и сиди тут, понимай, философ. Мне нечего тебе сказать. Дельфин и русалка, блеать! Рома ушёл, не оглядываясь. Игорь остался сидеть на скамейке, прижимая ладонью холодную бутылочную крышку. В голове шумело — будто на него свалили целую шахматную доску, где все фигуры перемешаны, и он даже не знает, с какой стороны играть. Вопросов стало только больше. Разговор с самим собой не прояснял ситуацию. «Выходит, влюбился. Как можно говорить, что любишь, и трахаться с каким-то уродом? Лезть обниматься, а потом с ним кувыркаться — это пц. Ты не понимаешь. Ты не поймёшь. А что понимать? Я ни в чём не виноват. Если ему не нужен — зачем при этом всё равно цепляется? Зачем? Чтобы доказать, что сильнее? Чтобы унизить? Или, наоборот…» Игорь сжал крышку так, что металл хрустнул. Но ответов не стало. «Хорош, а я? Мне что надо? Это всё — конец. Это хуже, чем с Виталиком. Что делать?! Замутить с Иркой? Назло? Ну такое… Может, действительно подождать. Уйдёт. Забуду. Бь! Почему?! Нахя! Я не хочу. Не хочу. Не хочу». Игорь влетел в класс в последнюю секунду — через полминуты после звонка, уже когда Гербера дошла до стола и села. Он поздоровался и упал на стул рядом с Ирой. Андрей издевательски усмехнулся и шепнул Ире на ухо, процитировав Диккенса из домашнего чтения: — «Poor child! He had suffered more than many men in his short life».* Гербера спокойно проводила взглядом опоздавшего Хмелю и реакцию Андрея. Похоже, она вообще забыла тему урока и не знала, с чего начать. Вообще-то надо было готовиться по Диккенсу — и уметь ответить и по смыслу романа, и грамотно на английском. Поправив очки и оглядывая класс, она будто устала вытаскивать из ребят хоть что-то: — Итак, кто может рассказать мне больше об Артфул Доджере? Андрей, ты уже начал? Продолжай. Повисла тишина. Кто-то ковырялся в телефоне, кто-то переглядывался. Андрей лениво поднялся — хотя обычно он не спешил отвечать. — Да, Людмила Фёдоровна. Я сказал: — и на английском, с лёгкой усмешкой: — «Бедный ребёнок! За свою короткую жизнь он натерпелся больше, чем многие мужики». Те, кто понял, прыснули сразу — это ведь про Игоря. Он последнее время ходил со страдальческим выражением лица. Андрей продолжил. Он готовился, разбирался. — Ну, Доджер… он вроде как друг Оливера, но на самом деле ведёт его туда, куда выгодно себе. Он показывает Лондон, его «другую сторону», но это не про дружбу, а больше про то, как использовать доверие. — Он замолчал, бросил короткий взгляд в сторону Игоря и спокойно добавил: — Доджер ловкий, умный, с юмором… но всегда чуть-чуть жулик. А Оливер — наивный, доверчивый. И в итоге тот, кто доверял, попадает в передряги. — Прямо как у нас в классе! — раздался смех с задней парты. Кажется, это был Денис. — Только кто тут Оливер? Класс оживился, посыпались подколы. Андрей сделал вид, что невозмутим, но усмехнулся сам над собой: — Ну, если честно… я бы, наверное, играл роль Доджера. Всегда что-то придумываю, веду за собой, а потом выкручиваюсь. Только вот жертвовать доверием — штука дорогая. Несколько человек переглянулись, кто-то хихикнул: мол, «сказал красиво». Игорь не смеялся — он сидел, уставившись в тетрадь, будто делал вид, что пишет конспект. Гербера, будто стараясь сгладить подколы, спросила: — Да, интересное сравнение. А Оливер? Чем он отличается от шайки? — Потому что он не теряет себя. Даже когда все вокруг обманывают или давят, он всё равно остаётся честным. И, наверное, именно поэтому у него появляется шанс на нормальную жизнь. В классе воцарилась короткая тишина, потом кто-то кашлянул, шепнул шутку про «честность в школе». Атмосфера разрядилась. Андрей откинулся на спинку стула, глядя в окно, и только мельком заметил — Игорь так и не поднял головы. Уже по дороге домой Андрей прочитал сообщение от Ромы: ― Привет. Встретил Игоря. Расскажу потом. Набери по свободе. После 15. — Ок, — ответил он. После обеда Андрей сидел у себя в комнате и с раздражением теребил ручку. На столе перед ним лежала раскрытая тетрадь, но буквы расплывались. Вот уже перевалило за три. Он набрал Рому сам: — Привет. — Привет. — Ну и?.. — Встретился… Налетел утром как коршун. Откуда знает, где я живу? — Это не сложно, поверь. Ну и чё было? — Ну и нихрена, Дрон. Сидели, трепались. Он к тебе лезет, будто ты ему брат родной. — Ага. Брат. Только с кулаками и претензиями. Андрей встал, прошёлся по комнате, посмотрел на тёмное окно. В стекле — отблеск: отражение как в зеркале, но тёмное и неразборчивое. — Я вот не пойму: если у него просто обида — так и пошёл бы своей дорогой. А он зачем встречи ищет, у тебя спрашивает? — Может, ему нужен повод? Точка, чтоб всё разрубить. Вы же на родоков завязаны. — Да он же не рубит! Он как тянет за нитки. И при этом молчит, когда рядом кто-то есть. Только один на один начинает. — Значит, ещё что-то хочет. — Хочет… Только хрен его разберёшь. Знаешь, у меня ощущение, будто я хожу с зеркалом, а он в него смотрит и думает, что это я виноват в его отражении. Тёмный, как отблеск ночью в окне! Он усмехнулся, но смех вышел сухой. — И ещё, блин… Я же сам не знаю, чего хочу. Мириться? Нет. Не вариант. Мне друг не нужен. Мне нужен друг, но не такой. У него всё вечно «или так, или никак». А у меня, видишь ли, жизнь шире. — Ну так и держи эту линию. — Да, только знаешь… — Андрей на секунду замолчал. — Ты прав, когда сказал «дельфин и русалка». Это про нас. Один ныряет, другая тонет. Вместе нельзя, отдельно — хуже. Он сел обратно, облокотился на стол. — Слушай, Ром, если он и правда думает, что я предал — то это тупо. Но если он… если там было что-то другое, что я не понял? — Ты опять начинаешь. — Да потому что в нём всё время что-то не стыкуется. Либо я полный придурок, либо он врёт себе самому. Рома вздохнул в трубку. — Дрон, оставь его. Хочет понять — пусть сам понимает. А тебе… тебе вообще надо решать, чего ты сам хочешь. — А я и не знаю, — выдохнул Андрей, глядя на вазу на полке. Теперь в ней не только последняя шишка хмеля, но и осколок гранита, и гнутая пирамидка Эйфелевой башни. — Вообще не знаю. Хочу его. И чтоб он меня хотел. Глупо? — Это не глупо, просто нереально.