Сладость или гадость?

***

      Ларец выглядел солидно для магического барахла: чёрное дерево с лёгким блеском, холодные металлические вставки и изящные древние узоры, словно вырезанные руками мастера, что жил сотни лет назад. Чимин тяжело вздохнул — не то чтобы он обожал эти квесты с загадками о тайных желаниях древних извращенцев, но выбора не было — других вариантов не предлагали.       Чонгук поставил ларец на стол между ними, будто бомбу замедленного действия, и бросил вызывающий взгляд.       — Готов? — усмехнулся он.       — Сдохни, — мрачно огрызнулся Чимин, но уголки губ предательски дрогнули. Его всегда заводили такие ублюдки. Особенно те, кто точно знал, что заводят.       Чонгук медленно приподнял крышку, словно раскрывая сокровище. Внутри лежали чёрные карточки с золотыми краями — стиль и вкус выдавали мастера, даже если речь шла о чёртовых извращениях.       — Первый раунд. Загадка номер один, — лениво произнёс он, проводя пальцем по краю крышки, а потом удобно устроился в кресле напротив. — Слушай внимательно:

Не огонь, но обжигает,

Не меч, но ранит следом.

Остаётся — не смывается,

На теле — мой знак победы

      Чимин моргнул в недоумении: серьёзно? Загадки теперь как на уроках у строгой училки по литературе? Но ответ всплыл мгновенно, словно подглядел где-то.       — Засосы, — буркнул он, глядя прямо в глаза Чонгука.       — Умный, — тихо выдохнул тот, уголок губ при этом дернулся в хищной улыбке. Медленно. Очень медленно. Грязно. — Хочешь проверить?       Вот сейчас точно нужно было съязвить. Сказать, что он не записывался на ролевые игры с пенсионерами. Но язык предал, и вместо насмешки вышло что-то горячее.       — Хочешь — проверим, — огрызнулся Чимин. Сам удивился — какого черта? Его должно было воротить, а тело само наклонилось вперёд, колени оказались по обе стороны бёдер Чонгука.       Чонгук посмотрел на него так, что в животе Чимина что-то сладко-противное ёкнуло, будто струна натянулась и зазвучала.       Он резко вцепился губами в Чонгука — грубо, жёстко, словно хотел наказать того за эту игру. Поцелуй был злой, с лёгким прикусыванием, с намёком: «Я не играю, я ломаю». Когда губы опустились ниже — на шею — кожа вспыхнула, и Чимин услышал первый резкий вдох.       Перед глазами мигом потемнело. Яркий красный след, сочный и заметный, словно знак на шкуре. Засос — автограф, оставленный жаркой страстью.       — Всё? — прохрипел Чонгук, дыхание сбивалось, глаза чуть расфокусировались. Чимин чувствовал, как под его телом дрожали бёдра колдуна. — Это всё, что ты можешь?       Чонгук оттолкнул его — мягко, но руки дрожали, словно боялся сорваться.       — Следующая загадка, — тихо произнёс он.       Чимин хмыкнул, смахнув с губ каплю слюны.       — Давай, старичок, удиви меня.       Чонгук снова открыл ларец, взгляд его стал рассеянным, а бледные щеки окрасились лёгким румянцем. Он зачитывал загадку, словно сам смущался:

Я — украшенье, но не злато,

На шею лягу, как удав…

      Для Чимина ответ был очевиден.       — Чокер или удавка, — фыркнул он. — Любишь, когда душат? Вот и причина почему ты уже пятьсот лет одинок.       В ларце тут же, словно по волшебству, вспыхнуло тёмное украшение, усыпанное переливающимися драгоценными камнями. Чимин взял чокер двумя пальцами, будто держал дорогую игрушку.       — Иди сюда, прими украшение, — с усмешкой прошептал он, притягивая Чонгука за ворот балахона. Тот чуть наклонился, глаза широко раскрылись, в них читалась смесь возбуждения и ожидания.       Чимин застегнул чокер медленно, выверенными движениями, будто примерял не украшение, а поводок. Пальцы сомкнулись на горле Чонгука чуть сильнее, чем требовалось, ровно настолько, чтобы почувствовать, как кожа под ладонью напряглась, и под тонким слоем дрожали мышцы. Он ощущал, как бешено заколотилась артерия под его пальцами, и это возбуждало.       Не отпуская, он ловко подцепил длинный конец цепочки, обмотал вокруг пальцев, укорачивая расстояние, и резко дёрнул на себя, заставляя Чонгука податься ближе. Холодный металл коснулся губ, и Чимин нарочно оставил на нём мокрый, медленный поцелуй, шумный, со смачным чмоком — как вызов. Следом горячее дыхание полоснуло по коже, обжигая.       Чонгук сорвался на хрип — глухой, рваный, словно хотел что-то сказать, но увяз между вдохом и стоном. Щёки его залило густым, почти болезненным румянцем, а пальцы вцепились в бедро Чимина до побелевших костяшек — уже без игры, по-настоящему, будто только так он мог удержаться на плаву.       Чимин усмехнулся — голодно, хищно, как зверь, что уже держал добычу в зубах и только играл, медлил с последним рывком.       — Поплыл? — прошептал он, скользнув губами к уху. — Давай, фея, третье задание. Мне нравится, как ты тонешь в собственных ощущениях.       Чонгук протянул руку к ларцу, будто пробирался сквозь тёплую, вязкую воду. Пальцы дрожали, дыхание сбилось, и когда он наконец заговорил, голос предательски сорвался на вдохе. В его взгляде плескался вызов — опасная искра безумия, которую Чимин в партнере умел разжигать до пепла. До дрожи. До потери себя.       — Третья загадка, — начал он. Голос слегка дрожал, но в нём слышалась улыбка:

Что без рук, без ног,

зато приносит удовольствие,

слова не нужны —

только ритм и дыхание

      Чимин фыркнул, пряча усмешку:       — Ну, это же очевидно. Минет. Или как я это называю — искусство убеждения.       Чонгук моргнул, не до конца поняв, но мгновенно подхватил игру, ответив с лёгкой насмешкой:       — Искусство убеждения? То есть я должен убедить тебя, чтобы ты это сделал?       — О, убеждать меня — пустая трата времени. Для начала я буду убеждать тебя, что это приятно, — прошептал Чимин с лукавой улыбкой и, не отводя взгляда, медленно опустился на колени перед ним.       Он мягко, но решительно раздвинул ноги Чонгука, и тот вздрогнул — глаза расширились от неожиданности и лёгкой тревоги. Он не понимал, чего ожидать, и это возбуждало ещё сильнее.       Чимин ловко расшнуровал ширинку его кожаных брюк, сквозь тишину слышался лёгкий скрип натянутой кожи. Когда он достал наружу уже напряжённый, горячий член, уголки его губ дрогнули.       — Нихрена себе… Ты прятал у себя целый жезл удовольствия, — прошептал он, и Чонгук вспыхнул, взгляд наполнился смесью смущения и желания.       Он откинулся глубже в кресло, дыхание сбилось, но глаза, полные тревожного ожидания, неотрывно следили за каждым движением Чимина.       Тот наклонился и коснулся губами основания, чувствуя жар кожи, её нежную упругость. Он начал медленно, сосредоточенно, с азартом — будто доказывая нечто важное не только Чонгуку, но и себе. Он наблюдал, как напряжённость на лице постепенно сменяется затуманенным желанием.       — Твои руки… твой язык — прошептал Чонгук, подрагивая от прикосновений, с трудом сдерживая стон. — Я и не знал, что может быть вот так…       Чимин только усмехнулся, не отрываясь, почувствовав, как Чонгук неловко, но смело попытался нагнуться, чтобы выпросить поцелуй.       — Видишь? — выдохнул он с гордостью, не прекращая ласк. — Уже понял, о чём загадка.       Чонгук глубоко вздохнул и откинулся назад. Его губы приоткрылись, глаза сияли растерянностью, вперемешку с жаждой. Он судорожно вцепился в подлокотники, когда губы Чимина сжались крепче, а язык обвёл головку, вызывая по телу волну жара. Чимин растворился в этом процессе. Он двигался уверенно, с внутренним ритмом — покусывая, облизывая, дразня. Он чувствовал, как тело Чонгука откликается, как тот постепенно сдаётся ощущениям, позволяя вести.       Странное, глубокое возбуждение охватывало Чимина от ощущения власти, от того, как он влияет на каждую эмоцию, каждый вздох Чонгука.       — Не останавливайся… не прерывай это… — голос Чонгука становился тише, дрожал, словно от сладкой боли. — Я хочу… ещё…       Чимин медленно поднял голову. Их взгляды пересеклись, и в его глазах вспыхнула искра огня.       — А я и не собирался, я только разогрелся, — усмехнулся он и вновь склонился ниже, продолжая с удвоенной страстью. Внутри пульсировало ощущение власти, желания и чего-то почти опасно сладкого.       Чимин медленно поднялся с пола, вытер губы тыльной стороной ладони и, взглянув на Чонгука снизу-вверх, с лёгкой усмешкой прошептал:       — Думаю, нам стоит переместиться в более… подходящее место. У этого камина слишком жарко.       Он протянул руку, и Чонгук молча вложил в неё свою. Пальцы едва заметно дрожали, в глазах плясали отблески огня, но теперь внутри горело совсем другое пламя.       Они дошли до кровати. Чимин первым начал снимать с него лёгкий шёлковый балахон. Ткань соскользнула с плеч, обнажая тёплую, гладкую кожу. Не отводя взгляда, он перешёл к кожаным брюкам — стянув их так же медленно, как и прежде балахон, демонстративно наслаждаясь каждым движением. Больше ничто не скрывало возбуждённого тела.       Чонгук неуверенно потянулся к поясу Чимина, помогая снять с того брюки и нижнее бельё, и с удивлением ощутил насколько естественным оказалось это движение. Будто тело само знало, чего хочет. Он замер, растерянный: не знал, куда смотреть — на глаза, губы, бёдра… Всё казалось слишком.       Внезапно Чимин схватил его за чокер и резко, но без боли, потянул на себя, сдавливая горло. Из груди Чонгука вырвался сладкий, приглушённый стон. Глаза широко распахнулись, в теле что-то дрогнуло, отозвалось глубоко внутри. Он не ожидал, что потеря контроля может быть такой желанной.       — Ложись, — прошептал Чимин, наклоняясь к его лицу и вгрызаясь в губы: страстно, влажно, с укусом, от которого по спине Чонгука побежали мурашки. — Моя задача — довести тебя до пика. Так что расслабься… и получай удовольствие, Северус Снейг, — усмехнулся он, лениво проводя ногтем по обнажённой груди. — Левгардум левиоса, как сказал бы Гарри Поттер, — хихикнул Чимин, и голос его дрожал — от смеха, от возбуждения, от жара, охватившего их обоих.       Чонгук прикрыл глаза. Ему было стыдно. И одновременно невыразимо хорошо. Он ощущал себя уязвимым и всемогущим под руками Чимина. Каждое прикосновение отзывалось в теле жаром, каждый поцелуй — новой волной удовольствия. Дыхание сбилось, грудная клетка поднималась всё чаще, следуя ритму.       Губы Чимина ласкали каждый сантиметр кожи: от ключиц и ниже — по груди, животу, к бёдрам. Он двигался медленно, уверенно, будто изучал, как отзовётся тело на каждый поцелуй. Он смотрел, как вздрагивает кожа, как пальцы Чонгука судорожно сжимаются на простынях, как губы выдают сдавленные стоны.       — У тебя потрясающее тело, — прошептал он, — такое отзывчивое… живое. Мне это чертовски нравится.       Чонгук больше не мог сдерживаться. Он тянулся к нему, ловил поцелуи, жадно-жадно — словно не мог надышаться. Но это был не просто голод — это была жажда: чувств, близости, страсти, которую он раньше не знал.       И Чимин с удовольствием дарил ему всё это — с азартом, с теплом, с той особой чувственностью, когда каждое прикосновение — как признание, каждое движение — как искусство.

***

      Он наклонился ближе и оставил первый засос у ключицы колдуна — жадный, горячий, будто ставил метку. Затем ниже — на изгибе шеи, и ещё один — под рёбрами. Он медленно покрывал поцелуями его тело, оставляя следы: тягучие, болезненно-сладкие, завораживающе-притягательные. Каждый поцелуй будто разрывал того изнутри, вытягивал из реальности, унося туда, где существовали только они двое.       — Что ты со мной делаешь, — хрипло прошептал Чонгук, голос дрожал, а полуприкрытые глаза горели желанием.       Чимин усмехнулся, мягко, почти нежно, и прошептал в самое ухо:       — Просто пробуждаю твою магию, малыш. Мысли… чувства… тело. Всё теперь связано.       Их тела сблизились, горячие, скользящие от прикосновений, от напряжённого ожидания. Всё происходило естественно, текло в едином ритме. Но в самый интимный момент, когда Чимин скользнул рукой вниз и нащупал плотное кольцо мышц, он тихо выдохнул, стиснул зубы и выругался:       — Чёрт… У меня нет смазки. Вот если бы ты был у меня дома — я бы знал, где она лежит…       Чонгук задышал чаще, но голос у него оставался почти спокойным:       — На верхней полке за зельем успокоения флакон. Я… сам придумал его. Когда другие пытались меня тронуть, но я не… — он замолчал, покраснев. — Оно подойдёт.       Чимин вскочил, нашёл нужное, вернулся и капнул немного маслянистой жидкости на пальцы. Он потёр ладони, согревая масло, а затем вновь скользнул рукой вниз — медленно, осторожно, с пониманием.       Он не торопился. Один палец — плавный, почти невесомый, и мягкий поцелуй в губы. Второй — с ещё большей нежностью, под сопровождение ласковых движений по бедру. Между пальцами скользила тёплая, возбуждающая текстура, запах масла разжигал кровь. Чимин чувствовал, как напряжение в теле Чонгука то нарастает, то отступает, и каждый раз отвлекал его поцелуями — в грудь, шею, живот — и шептал слова поддержки:       — Ещё чуть-чуть… ты справляешься. Ты невероятный. Ты — мой.       Чонгук уже был на грани — грудь ходила ходуном, глаза затуманились, губы разошлись в беззвучном стоне. Тогда Чимин прошептал едва слышно:       — Потерпи. Я хочу почувствовать тебя… всего.       Он аккуратно перевернул Чонгука на живот, приподнял его бёдра, обнял за талию и, направив себя, медленно вошёл. Держал дыхание, вжимаясь, чувствуя, как его сжимает тёплая, трепещущая теснота. Чонгук выгнулся, всхлипнул — не от боли, а от новых, незнакомых раньше ощущений.       Чимин поцеловал его в шею и снова оставил след — крепкий, болезненно-сладкий засос.       — Ты идеален, — выдохнул он и начал двигаться — медленно, ритмично, будто создавая музыку их телами.       Одна рука обвила талию, другая скользнула вниз, обхватывая напряжённый член Чонгука. Он ласкал его в том же ритме, в каком двигался сам. Всё совпало — толчки, прикосновения, дыхание, шёпот.       И вдруг тело Чонгука напряглось, он вскрикнул коротко, вздрогнул, и горячая, густая влага расплескалась по ладони Чимина. Первый раз. Первая вспышка. Первая настоящая потеря контроля.       Через пару секунд и Чимин с хриплым выдохом вышел, обхватил свой член и довёл до финала, выплеснув тёплую сперму на спину Чонгука. Последний раз поцеловал его в шею, оставив там самый глубокий засос, и обессиленно рухнул рядом — запыхавшийся, разгорячённый, будто растворённый в этом моменте.       Чонгук лежал, не моргая, смотрел в потолок.       — Ты в порядке? — выдохнул Чимин с лёгкой улыбкой, глядя на него.       Чонгук, повернув голову, посмотрел ему глаза.       — Это было… как заклинание. Или сон. Или проклятие. Но… — он слегка улыбнулся. — Я не хочу, чтобы оно заканчивалось.       Чимин тихо рассмеялся, погладил его по щеке:       — Тогда нам придётся делать это снова. До тех пор, пока ты не поверишь, что это — реальность.

***

      Чимин поднялся с кровати. Мышцы слегка ныли после насыщенной ночи, но в теле чувствовалась лёгкость — непривычная, почти невесомая. На столе он заметил кувшин с прохладной водой и чистое полотенце. Смочив ткань, он вернулся к постели.       Сел на край, склонившись над Чонгуком, и с неожиданной для себя нежностью начал медленно протирать его кожу — тёплую, уставшую, усыпанную его следами, метками ночной близости. Двигался мягко, почти благоговейно: ключицы, грудь, живот… спина. Чонгук вздрогнул от прикосновений, медленно возвращаясь в реальность. Он не открывал глаза, просто позволял себе наслаждаться. Не самим процессом даже, а ощущением заботы, тишины, безопасности.       Закончив, Чимин протёрся сам, убрал полотенце, плеснул в лицо холодной водой и, вернувшись обратно, устроился теперь уже рядом. Прислонился к подушке, уставившись в огонь камина. Некоторое время молчал, а потом, будто не выдержав собственной иронии, взглянул на Чонгука и с лёгкой усмешкой сказал:       — Ну что, удалось тебя спасти, принцесса? Или это была такая хитрая ложь ради шикарного секса? Теперь я, выходит, твой раб навеки?       Улыбка была дерзкой, но в глазах на миг промелькнуло что-то иное — укол неловкости, лёгкое сожаление. Внутренне он уже успел себя одёрнуть. Зачем он это сказал? Нахрена? Ведь всё было… почти идеально.       Но Чимин не привык к такому послевкусию секса, к таким трепетным моментам после. Он не приходил искать здесь любовь. Он пришёл снять проклятие. Он не герой сказки. Он просто волк. Гость в чужом лесу.       — Утро покажет, — хрипло отозвался Чонгук, поворачиваясь к нему лицом. Его волосы были растрёпаны, щёки пылали. — А сейчас… спи, волчонок. И… спасибо тебе.       Последние слова он произнёс почти шёпотом. Всё остальное, что крутилось в голове, он не решался сказать вслух.       Он не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась. Не хотел, чтобы Чимин исчез. Он хотел… остаться в этом сне.       Чимин тихо выдохнул, лёг на бок и посмотрел на него. Где-то внутри что-то дрогнуло — опасное, не по плану, слишком живое. Но сейчас — тишина. И рядом — тот, кто, возможно, нуждался в нём больше, чем сам Чимин ожидал.       Он прикрыл глаза. Ночь обняла их обоих — укрыла остатками тепла и шёпотом несказанных слов. И в этой тишине они вдвоём уснули.