Три предупреждения

      Тишина, окутавшая штаб Лиги на рассвете, была не предгрозовой, а странно... умиротворенной. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, рисовали золотые полосы на пыльном полу, в которых медленно танцевали мириады пылинок. Воздух, обычно пропитанный запахом пороха, дыма и пота, сегодня пах свежестью и... чайными листьями? Нежный, травянистый аромат витал повсюду, словно незримый гость.       Курогири был первым, кто заметил неладное. Его желтые глаза, обычно полуприкрытые, теперь, где он с безупречной точностью расставлял хрустальные рюмки или подтасовывал свежие газеты о провалах героев за стойкой бара, сегодня широко раскрылись. Его туманная форма чуть сгустилась от напряжения. Он не слышал привычных звуков: ни ворчания Твайса во сне, ни постукивания ножа Тоги по стене, ни скрежета оружия, которое чистил Спиннер. Была лишь эта звенящая, подозрительная тишина.       Даби, вечно недовольный и недоспавший, выполз из своей ниши у окна, где спал, свернувшись в кресле как кошка. Пепельница рядом была переполнена окурками от которых все ещё пахло ментолом. Он потянулся, кости хрустнули, и тут же нахмурился, втягивая носом воздух. — Чай? — проскрипел он, голос хриплый от сна и никотина. — Кто, черт возьми, варил чай? Или это новый вид психологической атаки? Он потрогал пепельницу – холодная и переполненная не его сигаретами.       Тога выпорхнула из своей комнаты, похожей на логово барбикальной маньячки, с растрепанными лентами на волосах и в пижаме с кроликами. Но в руках она уже сжимала свой любимый нож. — Па-а-ахнет! — пропела она, кружась. — Как у бабушки в деревне! Кто-то добрый к нам заглянул? Ее глаза, однако, блестели не детским восторгом, а хищным любопытством. Она первая заметила корзину.       Та стояла посреди главного зала, на полу, вытертом до скрипучей чистоты – явно дело рук Курогири. Но сам предмет был чужд их мрачному миру. Плетеная корзина, аккуратная, даже изящная, перевязанная широкими лентами нежно-голубого и лавандового цветов. На каждом из аккуратно уложенных свертков висела бирка из плотного крафтового картона, с выведенным неровным, но старательным печатным шрифтом – именами членов Лиги. Сверху, как вишенка на торте, лежала открытка.       Мистер Компресс, появившийся из тени с тихим шорохом шелка, поднял ее элегантным движением. Он уже был одет безупречно, его маленький шарик бесшумно вращался между пальцами левой руки. — "Простите за вчерашнее," — прочел он вслух, его голос, обычно ироничный, звучал необычно ровно и внимательно. "Примите это. Я стану лучше. Обещаю." Он перевернул карточку. Пусто. — Лаконично. И... не лишено определенной... сентиментальности? Или это тонкая насмешка?       Твайс вынырнул из-за дивана, его маска съехала набок так как неряшливо была надета в спешке. Теперь не понятно, где здесь глаза, а где нос. — Подарки?! Для нас?! — он рванулся к корзине, но споткнулся о собственные ноги. — Осторожно, Твайс! Может быть бомба! Да! Нет! Кто дарит бомбу в такой милой корзинке?! — его руки схватили сверток со своим именем и разорвал бумагу с детской жадностью. Внутри оказалась коробка дорогих карамельных конфет его любимого бельгийского бренда и новый, стильный набор для бритья. — О-о-о... Мои сладенькие! — простонал он, прижимая коробку к щеке. — Как она...? Я никому не говорил! Ну, может, только разок... вполголоса... во сне... Только во сне!       Спиннер, стоявший настороже у двери с заряженным пистолетом, нахмурился: — Это не смешно. Это тревожно. Она знает слишком много. Мелочи. Привычки. Он нервно провел пальцем по спусковому крючку. Это не подарки. Это демонстрация силы. "Смотрите, я проникла в вашу жизнь, в ваши мелочи".       Магне молча подошла, ее взгляд скользнул по корзине, оценивающе и осторожно. Она взяла свой сверток – аккуратный, тяжеловатый. Внутри оказались прочные кожаные перчатки, идеальные для работы с ее гигантским магнитом-молотом, и... маленькая баночка дорогой полупрозрачной пудры ее точного оттенка. Она подняла бровь, пристально глядя на пудру. — Значит, она видела меня без боевого грима? — ее голос был спокоен, но в нем прозвучала сталь. — Интересно, когда? И где? — злодейка отвинтила крышку, осторожно понюхала содержимое – цветочный, нейтральный аромат. Никакого яда, только роскошь.       Внимание всех постепенно сместилось к Даби. Он стоял в стороне, курил, делая вид, что ему плевать. Но его глаза, прищуренные от дыма, не отрывались от черной коробки с серебристой лентой, на которой красовалось его имя. Наконец, с презрительным фырканьем, он швырнул бычок в пепельницу, подошел и грубо дернул ленту. Под слоем серебристой бумаги лежал флакон мужского парфюма. Он щелкнул крышкой, брызнул каплю на запястье, поднес к носу. Аромат – древесный, дымный, с горьковатой ноткой тлеющих углей и теплой корицы. Его лицо осталось каменным, но пальцы слегка сжали флакон. Рядом лежали две зажигалки – стильные, тяжелые, с матовым черным покрытием. И под ними... потрепанная книга. "Уловка-22". То самое издание, в мягкой обложке, с загнутыми уголками страниц, которое он потерял во время побега из детского сада семь лет назад. — ...Черт. — вырвалось у него тихо, почти невольно. Он отбросил флакон и зажигалки на стол, но книгу зажал в руке. Пальцы водили по знакомой обложке. Как? Как она могла знать? Как она нашла это? Он никогда не говорил о ней вслух. Никогда. Это была его личная слабость, его убежище в самые дерьмовые дни. Мысль, что кто-то знал, подсматривал, выкапывал это... Это было хуже любой угрозы.       Тога, тем временем, визжала от восторга радостно топая ногами. Ее подарок был завернут в бумагу с розовыми черепами. Внутри: набор миниатюрных шприцов с резиновыми поршнями в виде сердечек, ножны для ее любимого кинжала, расшитые вычурными бархатными цветами, и упаковка пластырей... тоже в форме сердечек. — Она совершенна! — Тога прижала ножны к щеке. — Она понимает! Эти шприцы идеальны для сбора капелек любви! А пластыри... о, я заклею ими ранки после того, как выпью все до последней капли!— Химико повернулась к остальным, сияя. — Я буду использовать их только на самых-самых любимых!       В комнате снова возникло синхронное движение – все, включая Даби, машинально отступили на шаг.       Мистер Компресс развернул свой сверток с церемонной медлительностью. Внутри, на черном бархате, лежала маска. Не его привычная театральная, а нечто иное. Темно-бордовая древесина, отполированная до зеркального блеска, инкрустированная тончайшими золотыми жилками, образующими замысловатый узор, напоминающий сплетенные лозы. Она была тяжелее, солиднее. Почти... ритуальной. Он поднес ее к лицу, не надевая, ощущая прохладу дерева и вес золота. — Потрясающе, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучало неподдельное восхищение, смешанное с осторожностью. — Тонкая работа. Дорогие материалы. Она не просто наблюдает... она инвестирует. Или готовит сцену. — Он аккуратно положил маску обратно на бархат. Лучший яд всегда завернут в шелк.       Курогири принял свою коробку с чаем молча. Он снял фиолетовую ткань, открыл деревянную шкатулку, вдохнул аромат редких улунских листьев. Его желтые глаза мельком взглянули на бирку: "За ваше терпение". Никаких эмоций на туманном лице, но он повернулся к барной стойке, достал свой самый дорогой фарфоровый чайник и ушел прогревать на огне с налитой внутрь водой. Действие говорило само за себя: подарок принят. И оценен.       Все взгляды, словно по команде, устремились к Шигараки. Он стоял чуть поодаль, в тени, спиной почти касаясь стены. Его красные глаза, горящие из-под прядей грязно-белых волос, были прикованы к последнему свертку. Самому большому. Самому... значимому. Он был обернут в простую, грубоватую бумагу натурального оттенка, но перевязан не лентой, а бечевкой. И место соединения бечевки было запечатано крупной каплей воска – густого, темно-красного, цвета запекшейся крови.       Тишина натянулась, как струна. Даже Тога притихла, затаив дыхание. Твайс перестал жевать карамель. Спиннер не сводил глаз с Шигараки и свертка, словно ожидая взрыва. Шигараки медленно подошел. Его руки, обычно скрюченные и нервные, двигались сейчас с какой-то странной, почти ритуальной осторожностью. Длинные, бледные пальцы дрогнули, прежде чем коснуться восковой печати. Он сковырнул ее ногтем – жест был резким, почти болезненным. Развязал бечевку. Развернул бумагу.       Внутри лежал не сверток, а простой ящик из неокрашенного, светлого льняного картона. Никакого бархата, никакого шика. Он открыл крышку и на густо уложенной стружке размещены: 1. Большой брусок мыла: Матовый, кремово-белый, без единого намека на отдушку. Натуральное, с едва уловимым запахом оливкового масла и щелочи. 2. Флакон тоника: Стекло темное, этикетка минималистичная. Состав: гамамелис, алоэ вера, розовая вода. Ничего лишнего. 3. Баночка крема для рук: Плотная, увлажняющая текстура. Опять же, без парфюмерных отдушек. 4. Специальный шампунь и лосьон для кожи головы: В скромных флаконах. Надпись: "Успокаивающий. Против зуда и раздражения".       И под всем этим – маленький, сложенный вдвое листок плотной бумаги. Шигараки развернул его. Блоковый, неуверенный почерк, тот же, что и на открытке: "Для частей тебя, что все еще болят. Я не прикоснусь без разрешения. Но надеюсь, что ты это сделаешь."       Он замер. Воздух словно выкачали из комнаты. Его пальцы сжали край льняного ящика так, что костяшки побелели. Взгляд метался от предметов к записке и обратно. Это было не просто знание его привычек или прошлого. Это было... понимание. Понимание его постоянного дискомфорта, его раздраженной, шелушащейся кожи под перчатками, его вечного зуда кожи головы под грязными волосами – физических проявлений внутреннего хаоса. Это было признание его боли. Не героической боли воина, а мелкой, унизительной, бытовой боли изгоя. И предложение... помощи? Заботы? Комната застыла, наблюдая, как на лице их лидера, обычно искаженном гримасой раздражения или пустоты, мелькали тени незнакомых эмоций: растерянность, стыд, гнев, и... что-то еще, глубоко запрятанное. Он резко захлопнул крышку ящика, схватил его под мышку и, не глядя ни на кого, быстрыми, нервными шагами направился прочь – не в свою комнату, а в сторону ванной. Дверь захлопнулась с глухим стуком.       Твайс первым нарушил оглушительную тишину: — Он... он взял крем? Да? Нет? Он же ненавидит, когда его кожа... — Он не закончил. Все и так поняли. Подарок был не просто принят. Он был унесен. Для использования. Сейчас.       В воздухе повис неразрешенный вопрос: что страшнее – ярость их преследовательницы или ее пугающая, всевидящая... забота?       Спиннер стоял в стороне, скрестив руки, его желтые глаза сузились до щелочек. Он наблюдал, как остальные разворачивают свои подарки с тихим, колющим чувством. Отвратительно надоедливым. — Что, никто не заметил, что здесь на одного меньше? — проворчал он, когда Тога любовалась шприцами, а Даби листал книгу в руках. — Ой, а кому-то завидно?— Тога повернулась к нему, прищурившись, — Может, ты просто недостаточно милый для подарков?       Даби фыркнул, выпуская кольцо дыма: — Или слишком тупой. Кто вообще захочет упаковывать что-то для тебя?       Спиннер лишь резко махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Да плевал я на ваши дурацкие подачки. Если она думает, что может купить нас парфюмами и конфетами...       Но его взгляд все равно отчаянно скользил по полу, ища хоть что-то с его именем. И тут — желтый уголок бумаги, едва виднеющийся из-под дивана. Он наклонился, подцепил длинным когтем сверток, который явно упал с верхушки корзины. Бумага была чуть помята, будто ее бросили в спешке. Внутри: 1. Набор для ухода за чешуей — флакон с маслом глубокого очищения, специальная щетка с мягкой щетиной и тюбик мази с охлаждающим эффектом. На этикетке: "Для блеска и гибкости". 2. Новые накладки для рукоятей пистолетов — износостойкий материал, идеально подогнанный под его хват. 3. И... диск с редкими записями концертов его любимой группы — того самого андеграундного коллектива, о котором он упоминал лишь однажды, в пьяном разговоре с Твайсом полгода назад.       Спиннер замер. Его пальцы сжали диск так, что треснула обложка. — ...Черт.       Тога тут же пристроилась рядом, заглядывая через плечо: — О-о-о, кто-то знает, что ты тайный меломан! — Заткнись, — прошипел он, но уже не так зло. Его хвост перестал дергаться.       Даби усмехнулся: — Что, подарочек все-таки нашелся? Или ты просто наконец понял, что за тобой следят очень внимательно?       Спиннер швырнул в него пустой упаковкой, которую Даби тут же поймал и сжал до состояния непригодности, но уголок его рта дрогнул.

***

       Глухая тишина ванной комнаты разорвалась непривычными звуками. Не скрежетом когтей по плитке и не сдавленным рычанием – а журчанием воды, шуршанием полотенца и... осторожным шлепком крема по коже. За дверью Лига замерла, как звери, учуявшие незнакомца.       Твайс припал ухом к двери: — Он... он моется?! С мылом?! Настоящим?! — прошептал он, дергаясь. — Нет, это невозможно! Он же ненавидит воду! Или нет?! Я запутался!!       Тога, сидя на корточках рядом, подбросила новый шприц с сердечком и поймала его: — Па-ахнет чистотой и... оливой? Интересно, вкусно ли пахнет его кожа теперь? — Ее глаза загорелись опасным любопытством.       Даби фыркнул, прислонившись к стене напротив. Он листал свою подаренную книгу, но пальцы чуть дрожали. Найденная страница была загнута на месте, которое он считал потерянным навсегда – монологе Йоссариана о безумии войны. — Заткнись, Твайс, — пробурчал он, не отрывая глаз от текста. — Дайте человеку помыться без вашего визга. Впервые за десять лет, судя по всему.       Мистер Компресс сидел в кресле, его новая маска лежала на коленях. Он полировал золотые инкрустации кусочком бархата, но взгляд был расфокусирован. — Забота как оружие... — размышлял он вслух. — Гораздо изощреннее ножа. Она проникает под кожу. В душу. Заставляет сомневаться в собственной... нечистоте.       Спиннер стоял у окна, спиной к суматохе. Он незаметно потер плечо, где только что нанес охлаждающую мазь. Чешуя под тканью куртки блеснула чуть ярче. В кармане ждал диск – его личный трофей из прошлой жизни.       Дверь ванной наконец открылась с тихим скрипом. Пар, пропитанный чистым, чуть терпким запахом оливы и алоэ, вырвался в коридор. В дверном проеме стоял Шигараки. Разница была тонкой, но оглушительной.       Его обычно грязные, спутанные волосы были влажными, темнее обычного, и... расчесанными. Не идеально, пряди все равно торчали в стороны, но это был явный след гребня. Кожа лица, обычно красная от раздражения, шелушащаяся у висков и на скулах, выглядела... спокойной. Чистой. Без привычных следов царапанья. На нем была не рваная футболка, а чистая, серая хлопковая кофта с длинным рукавом – одна из тех, что годами пылилась на дне шкафа, но по вине одной мадамы недавно постирана. Рукава были закатаны до локтей, открывая бледные, но больше не красные от зуда предплечья.       Он не смотрел ни на кого. Его красные глаза были прикованы к собственным рукам. Он медленно втирал крем в сухие костяшки пальцев – движение неловкое, словно он впервые делал что-то настолько... нежное. Тишина в зале стала абсолютной. Даже Тога перестала вертеть шприц.       Даби медленно закрыл книгу. Его циничная маска на мгновение сползла, обнажая чистое изумление. — Ну и ну... — вырвалось у него тихо.       Твайс даже замер, открыв рот под маской. Шигараки наконец поднял взгляд. Он не увидел насмешек. Он увидел шок. И это, казалось, разозлило его больше. — Чего уставились? — его голос был хриплым, но лишенным привычной агрессии. Скорее... уязвленным. — Этот дурацкий тоник... он щиплет.       Тога сделала шаг вперед, ее нос задрожал: — Ты... ты пахнешь как... как свежий лист после дождя! — восторженно прошептала она. — Можно лизнуть? Пожалуйста? Всего разочек!       Шигараки отшатнулся, инстинктивно прикрыв рукав: — Попробуешь – сгниешь заживо. — но угроза прозвучала без обычной силы. Он был сконфужен.       Когда сумерки окончательно поглотили город, Лига собралась за низким столом. Курогири разливал чай – тот самый. Тонкий, цветочный аромат витал в воздухе, смешиваясь с запахом сигарет Даби и едва уловимым теперь ароматом оливы и алоэ от Шигараки.       Мистер Компресс снял маску, его лицо было задумчивым. Он вращал свой шарик. — Итак, резюмируем. Наш анонимный поклонник: Знает наше прошлое — Даби, Спиннер. Видит наши настоящие привычки — Тога, Твайс, Магне. Понимает наши... физические неудобства — Шигараки. Имеет доступ к редким вещам — чай, маска, книга, диск. Действует с пугающей... эмпатией.       Он сделал паузу. — Вопрос не кто. Вопрос зачем? Покупка лояльности? Подготовка к удару? Или... — Или ей просто нравится заботиться?— Магне аккуратно припудрила нос дорогой пудрой, глядя в маленькое зеркальце, — Даже о таких, как мы? Странная форма любви. Или болезни. — Я бы ее поцеловала!— Тога пристроила новый пластырь с сердечком на царапину у себя на руке, — Если она не против. Или даже если против!       Спиннер, сидевший в стороне, негромко включил музыку с подаренного диска. Зазвучали сдержанные, меланхоличные гитарные риффы его любимой группы. Он не сказал ни слова глубоко задумавшись, а вскоре нога сама стучала в ритм. Даби выпустил струйку дыма в сторону Шигараки, сидевшего в углу. — Ну что, Крем-лидер? Как ощущения? Не растворился от чистоты?       Шигараки не ответил сразу. Он сидел, отгороженный от всех, но не так агрессивно, как обычно. Он смотрел на свои руки. На костяшки, смягченные средством. На чистые ногти. Он потрогал висок – кожа не зудела. Он провел пальцем по влажным волосам у затылка – не было привычной сальной корки. Он чувствовал себя... чужим. Чужим в своем же теле. Чужим в этой рубашке. Чужим в этой странной, навязчивой чистоте. — Она... видела, — наконец пробормотал он так тихо, что услышали только ближайшие. — Видела все это дерьмо. Он поднял взгляд, и в его красных глазах горел не гнев, а какая-то жгучая, незнакомая смесь стыда и... растерянности. — И вместо того, чтобы плевать... она дала... это.       Он кивнул в сторону полки, где стояли его льняной ящик и записка. — Это так мило! — Твайс всхлипнул, — Нет! Это жутко!       Шигараки откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. — И то, и другое.       Через мгновение Курогири поставил чашку чая перед Шигараки. Пар поднимался тонкой струйкой. — Чай готов, господин Шигараки.       Тот открыл глаза. Взял чашку. Его пальцы, обычно скрюченные и нервные, обхватили фарфор с непривычной осторожностью. Он не отпил. Просто смотрел на пар, поднимающийся в прохладный воздух их логова, где пахло теперь не только похоронами и отчаянием, но и чаем, оливой, и чем-то новым, неопознанным дня них всех.       Магне методично разбирала и смазывала свой молот, ее движения были резче обычного. Предстояло обсудить и сложить воедино все, что они нашли о сталкерше. — Ничего. Абсолютно ничего нового, — ее голос резал тишину. — Эти трое… Сэйбл и ее клоуны. Они только подтвердили то, что мы уже знали.       Твайс заерзал, нервно теребя обертку от карамели: — «Она появилась из ниоткуда! Ударила по голове! Пахла дымом и чем-то химическим!» — он передразнил испуганный визг Грина. — «Она ничего не сказала! Только смотрела!» Нет! Они лгут! Или просто идиоты!       Даби лениво поднял голову, разбирая новую зажигалку тонким лезвием ножа. Внутри виднелись следы пыли, но ничего нового кроме мелкого седого волоса. — Они не лгут. Они в шоке. Унижены до состояния мокрых тряпок. — Он бросил волосок на стол. — Она действовала быстро, чисто, профессионально. Не оставила ДНК, не использовала уникальную причуду – только силу, хитрость и подручные средства.       Мистер Компресс снял новую маску, его лицо было серьезным: — Самое показательное – молчание. Ни угроз, ни монологов о мести, ни объяснений. Только действие и… послание. Унижение – для них. Подарки – для нас. Она говорит через контраст.       Спиннер, слушавший все это время напряженно музыку отвлекся и посмотрел на команду. Звук гитар стал фоновым. — Значит, пытки были бессмысленны. Она их не нанимала. Не предупреждала. Они были… расходным материалом. Холстом для ее «творчества». — развел он насмешливо руками в стороны       Тога легла на спину, разглядывая пластырь с сердечками на своей руке. — Она маленькая! — объявила она внезапно. — Очень маленькая! Как куколка! — все взгляды устремились к ней. — Отпечаток ботинка у разбитой камеры, — объяснила она, не меняя позы. — Маленький. Аккуратный. Как у меня. Только… — она надула губы, — …не такой милый. Грубые рабочие ботинки. Но маленькие.       Курогири материализовался рядом со столом, его рука протянула распечатку – увеличенный, мутный кадр с камеры наблюдения склада до того, как ее разнесли. Фигура в темном, мешковатом плаще с капюшоном, стоящая в дверном проеме. Лидер уже мог узнать её по этим мутным очертаниям. — Это все? — спросил Шигараки. Он сидел в своем углу, но теперь не съежившись, а откинувшись, его чистая рубашка казалась странно ярким пятном в полумраке. Его пальцы лежали спокойно на коленях. — Все, что удалось восстановить, — подтвердил Курогири. — Камеры были уничтожены сразу после этого кадра. Методично. Снова.       Даби прищурился, разглядывая распечатку: — Ментол… Дешевые сигареты. Значит, не шикует на всем. Только на… подарках. — он бросил взгляд на коллекционный чай, новую маску Компресса, книгу у себя на коленях. — Приоритеты.       Магне отложила тряпку: — Хрупкая, миниатюрная, курит дешевый ментол… но смогла обезвредить троих опытных (пусть и тупых) злодеев, подвесить одну из них за трусы, выбрить ей голову и выставить на всеобщее обозрение… в одиночку? За считанные минуты? Без шума? Она покачала головой. — Это не просто навык. Это… одержимость. Фанатичная точность.       Мистер Компресс взял распечатку, изучая размытый силуэт: — Обратите внимание на позу. Уверенная. Спокойная. Нет суеты, нет страха. Она стояла и курила, наблюдая за ними, зная, что сейчас сделает. Как художник перед холстом. — Она сумасшедшая! Твайс забился в углу, — Да! Преданная! Нет! Опасная! — Все варианты верны, — спокойно сказал Компресс. — Но ключ – в подарках. — Он жестом охватил комнату. — Она знает наши тайные желания, наши боли, наши стыдные мелочи. Она видела Шигараки расчесывающим кожу до крови – и дала ему успокаивающий крем. Она знала, что Даби тоскует по книге, которую считал потерянной навсегда. Она видела мою старую маску и дала новую – лучшую. Она заботится. Извращенно, жутко, но… заботится.       Спиннер резко встал: — Значит, это не вражда? Не попытка уничтожить или подчинить? — Это присвоение, — глухо прозвучал голос Шигараки. Все обернулись. Он смотрел не на них, а на свои руки. На чистые, смягченные кремом костяшки. — Она помечает территорию. Не через страх. Через… понимание. Через эту… — он с трудом подбирал слово, — …заботу. Она говорит: "Я вижу вас. Настоящих. И вы – мои".       Тишина стала гулкой. Мысль была чудовищной и… ослепительно логичной. Даби усмехнулся, но в усмешке не было привычного сарказма. Было что-то похожее на уважение. — Ну что ж. Значит, у нашего нежного-лидера появилась личная яндэрэ с отличным вкусом и навыками спецназовца. Поздравляю. Когда свадьба?       Шигараки не ответил. Он поднялся и подошел к окну. Запыленное стекло отражало его лицо – чистое, с чуть влажными, темными волосами. Он не узнавал себя. — Она где-то рядом, — прошептал Спиннер, нервно глядя в темноту за окном. — Чувствую. — Конечно рядом, — Шигараки не обернулся. Его отражение в стекле искажалось. — Она ждет.       Чего? — не прозвучал, но повис в воздухе вопрос.       Ответа не было. Только легкий, навязчивый запах ментола, будто принесенный ветром из ниоткуда, смешался с ароматом оливы, чая и тревожной неизвестности. Шигараки провел пальцем по стеклу, тонкий звук давления, будто оно заныло. Ему и самому хотелось это сделать от чертового непонимания.