Три предупреждения

      Тени на потолке пульсировали в такт тиканью часов, будто чьи-то пальцы намеренно растягивали время. Каждый щелчок секундной стрелки врезался Шигараки в виски, оставляя после себя тонкие трещины в ясности мыслей. Он лежал, словно труп в дешёвом гробу — руки, покрытые шрамами и пересохшими царапинами, скрещены на груди. Но красные от бессонницы глаза выдавали его: они горели как тлеющие угли.       Щелк.       Три часа семнадцать минут.       Щелк.       Три часа восемнадцать минут.       Ему чудилось, будто за стеной Даби стучит зажигалкой по пачке сигарет, а Твайс что-то бормочет в подушку, но реальность была куда прозаичнее — пустота и тишина, прерываемая лишь его собственным прерывистым дыханием.       Подушка пахла вишней, не привычным порошком — сладкая, пьянящий аромат, въевшийся в наволочку так глубоко, словно кто-то целенаправленно душил её этим перед тем, как положить обратно. Он росачивался сквозь ткань, обволакивая Шигараки, пока тот вдыхал, болезненно осознавая, что этот запах не просто след.       Как и окурки, оставленные на подоконнике. Как следы губной помады на краю стакана вчера вечером, его стакана. Как складка на простыне с той стороны кровати, где никто не спал.       Она не просто здесь была. Она наслаждалась его спальным местом в отсутствие Лидера.       Шигараки перевернулся на бок, отчего пружины кровати застонали. Его пальцы вцепились в простыню, сминая ткань в кулаках. Через приоткрытое окно в комнату вползал холодный ночной воздух, но он не мог избавиться от этого запаха — он был повсюду, как будто его кожа сама начала впитывать его.       А потом... Тонкий звук — не скрип, не шаг, а скорее присутствие. Тишина сгущалась, и Шигараки понял: Сталкерша здесь.       Он не слышал её шагов. Но он чувствовал её. Влажный ментол в воздухе — сигаретный дым, смешанный с чем-то особенным, что принадлежало только ей. Он вдыхал и его разум тут же рисовал картинку: длинные, тонкие пальцы, сжимающие фильтр, губы, держащие в тот момент, когда она затягивает никотин в лёгкие... Как часто она это делала? Возможно слишком часто.

***

      Ночь была глухой и вязкой, как смола, что затекала в каждый угол заброшенного здания. Шигараки лежал на своём старом матрасе, запятнанном прожитыми днями и бессонными ночами. Лицо почти утонуло в подушке с потертым чехлом, а сверху его накрывала груда скомканного одеяла, пахнущего пылью и чем-то неуловимо своим. Одна рука безвольно свешивалась с края, пальцы дрожали еле заметно, словно в ритме ветра, что стучал в оконные рамы. Дыхание у него было громким, намеренно неестественным — та карикатура сна, которая могла обмануть разве что наивного новичка. — ...Ммнгх... п-подожди... не трогай мою... пиццу... — пробормотал он, губы едва шевелились, будто во сне. — Кто... сказал тебе следить за мной, как за каким-то... я не просил... фанатку...       Слова его были скомканы, как простыни, которые он сжимал в ладонях. В уголках губ блуждала тень ухмылки, спрятанная от ночи. Тусклый свет луны сочился сквозь щели ставен, рассыпая по полу бледные пятна, как призрачные шаги.       Тишина в комнате была настолько густой, что каждый её разрыв казался выстрелом. И вот он прозвучал — лёгкий скрип половиц. Ступни гасили звук с мастерством охотника, но для чуткого слуха Шигараки этого было достаточно. Шаг. Пауза. Шаг. И снова замирание. Её присутствие чувствовалось в каждой ноте этого скользящего ритма. Ветер за окном выл, как зверь, запертый снаружи, а внутри комната затаила дыхание вместе с ними.       Матрас чуть заметно прогнулся под её весом. Сталкерша осторожно опустилась на край, её движения были лёгкими, но ощутимыми. Шигараки чувствовал, как изменяется давление воздуха, как её тепло медленно подбирается к нему сквозь холод ночи. Она была миниатюрной — теперь это было очевидно. Тело её почти не ощутимо, но каждое движение оставляло след в этом зыбком равновесии.       Её дыхание. Он почувствовал его первым. Тёплый выдох коснулся его щеки, размывая холод, вползший в кожу. Этот воздух пах чем-то сладким, с лёгкой примесью металла — как будто вишня встречалась с медью. Шигараки не мог бы сказать, что именно в этом запахе было пугающим — скорее, это было противоречием, от которого голова шла кругом.       Пальцы его подрагивали на матрасе. Нервы натянуты так, что движение казалось случайным, но в нём была вся сдержанная сила, вся воля, которая держала его от того, чтобы схватить её и положить конец этой странной игре. А её дыхание уже коснулось уголка его губ, оставив за собой полоску жара.       Половинка лунного света скользнула по ткани её рукава — плотной, грубой, тёмной. Шигараки мог различить фактуру: не новая, давно выстиранная, но всё ещё тёплая от её тела. Он медленно «перевернулся» во сне, так, чтобы рука скользнула ближе к ней. Его мизинец повис в миллиметре от её одежды, и этот крошечный промежуток казался бездной.       Сталкерша замерла, едва уловимое напряжение пронзило пространство между ними. Её рука дрожащим жестом коснулась его лица, кончики пальцев осторожно убрали с его лба упавшую прядь волос. От её ладони исходило тепло, почти обжигающее на фоне ночной прохлады. Движение было таким медленным, таким сосредоточенным, что Шигараки казалось, что он вот-вот задохнется от этого едва заметного прикосновения.       Шигараки ощущал, как её нос коснулся его щеки. Лёгкое, почти невесомое движение, в котором было больше откровения, чем в любом слове. Она вбирала в себя его запах, тепло, дыхание. Её ладонь скользнула по его боку, по ребрам, по линии живота. Материя его тонкой футболки слабо шуршала под её пальцами, а каждая точка касания пульсировала в такт его сердцу. — Такой глупыш, — выдохнула она, и её голос был бархатным, как ночная мгла. Ткань коснулась его глаз, завязываясь вокруг головы. Материал был мягкий, чуть прохладный, и это ощущение только усиливало дрожь в теле. — Я знаю, что ты не спишь, — её губы касались его уха. — Ты всегда просыпаешься от каждого шороха… И всегда стираешь с подушки свои слюни, как только думаешь, что кто-то заметит.       Она поцеловала уголок его губ, медленно, смакуя этот миг. Шигараки замер, его дыхание сбилось, настоящая дрожь пробежала по спине. Он мог бы скинуть повязку одним движением, мог бы схватить её за руку, за горло… но руки оставались недвижимыми. Пальцы, сжимающие простыню, дрожали, будто готовились разорвать ткань. — Ты воруешь мой воздух, — выдавил он, голос его хрипел от напряжения. — Вламываешься в мою ночь, будто имеешь право. Как тебя звать, гремлин?       Она легла на него всем телом, прижимаясь, чтобы он чувствовал каждую её мягкую линию. От её кожи исходило тепло, которое смешивалось с холодом его одиночества. Грудь её прижалась к его груди, бёдра — к его бёдрам, их дыхания спутались. — Сая, — Имя мягко скопилось на языке с характерным привкусом, — Я позволю тебе поймать меня… — шептала она, завязывая узел на повязке, — если ты будешь послушным, хорошим мальчиком.       Её язык скользнул по его губам — влажный, тёплый, настойчивый. Он вздрогнул всем телом, бёдра дернулись навстречу, как по воле инстинкта, а потом он затаил дыхание, проклиная свою слабость. Пальцы впивались в простыню, оставляя следы, ногти царапали ткань. — Кто устанавливает здесь правила? — спросил он хрипло, борясь с дрожью в голосе. — Думаешь, я позволю тебе диктовать мне условия?       Она не ответила словами. Её губы вновь нашли его губы, теперь смелее, крепче. Он ощущал её горячее дыхание, её тихие всхлипы удовольствия, когда он не отстранялся, не сопротивлялся. Его язык, вопреки всему, коснулся её языка, и этот поцелуй был странной смесью ярости и подчинения. Ткань повязки тёрлась о ресницы, но он не рвал её. Она знала — он мог в любой момент оборвать эту игру. Но он этого не делал. — Ты мой, — шептала она, прижимаясь сильнее, и ночь становилась всё гуще вокруг них, укрывая безумием, которое понимали только они двое.       Темнота за повязкой казалась все более плотной и раздражающей. Она обволакивала Шигараки изнутри, заполняя уши шорохами, трением ткани, её дыханием, её весом. Его руки оставались там, где она их положила — у изголовья, раскинутые, не связанные, но подчинённые. Пальцы едва касались металла, подушечки дергались, как будто искали точку, в которую можно было бы впиться, лишь бы разрядить напряжение, которое ползло под кожей, подобно яду. Шея выгнулась, обнажённая, уязвимая. Он чувствовал, как прохлада из окна сливается с жаром её дыхания, когда она наклоняется ближе. Воздух между ними был насыщен: тяжёлый, электрический. Он горячо пульсировал между их телами, с каждым её движением отбрасывая в сторону остатки самообладания.       Сквозь стиснутые зубы, надрывом и неохотой, он произнёс: — Умоляй лучне. И, может быть… я сыграю в твою чёртову игру.       Губы её едва касались его уха, а голос, хрипловатый от возбуждения, растекался по коже, как расплавленный мёд. — Правда? А я думала… ты меня ненавидишь.       Её ладонь медленно сжалась на его бедре, мягко, но уверенно, и всё тело Шигараки отозвалось — рвано, непроизвольно, как будто в нём включили цепь. Затем её рука скользнула выше, к животу, нырнула под одежду, тронула кожу — аккуратно, почти нежно, как будто проверяла, действительно ли он настоящий. — Я хочу, чтобы ты любил меня, — сказала она тихо, почти с улыбкой. — Безумно. А если нет… я справлюсь, если ты хотя бы захочешь меня.       Она подняла его руки, положив их снова у изголовья. Не связывая. Но теперь это казалось даже хуже: быть не скованным, а добровольно, полностью обнажённым перед ней в уязвимости. Её пальцы двигались по его животу — слишком легко, слишком медленно. Она будто рисовала карту по его телу, как археолог, осторожно изучающий руины. Пальцы касались шрамов, родинок, едва заметных рельефов, от которых у него перехватывало дыхание. Пальцы подрагивали от напряжения, но он не сжимал их. Ещё нет. — Ненавижу тебя? — прошипел он, с хрипловатым смешком. — Я… чёрт… даже не знаю тебя. Сая... Только твои дурацкие записки. Подлые… трюки.       Её ногти коснулись его рёбер, и его голос захлебнулся на вдохе. Тело снова дернулось, колени раздвинулись шире, будто сердце уже приняло решение раньше, чем мозг успел запротестовать. — Это не любовь. Это... баловство, как какого-то проклятого игрового босса, которому подносят жертвы. Думаешь, я не понимаю?       Повязка была влажной — пот или слёзы, он не хотел знать. Ткань тёрлась о виски, о ресницы, а под ней веки дрожали от напряжения. — ...Докажи, — выдохнул он, — докажи, что хочешь меня, а не свой образ обо мне. Или... разложи меня уже. Разбей. Доведи до точки, чтобы ни ты, ни я не могли это развидеть.       Сталкерша рассмеялась ему в ухо — звонко, тепло, с пряной нотой безумия. — Для меня «разложить» давно значит совсем другое, — прошептала она, а затем наклонилась, прикасаясь языком к его шее, лизнув его шрам так, будто это был алтарь. — Хочешь, чтобы я уничтожила тебя? Почувствовать, как каждая клетка пылает от прикосновения? Услышала каждый тзвук, даже тот, в котором ты никогда не признаешься?       Губы нашли его шею. Она втянула в себя участок кожи, оставляя след. Его пальцы на изголовье вздрогнули, ногти врезались в металл, а дыхание стало рваным, беспорядочным. Шигараки представлял, как она видит это — как он дрожит, разрывается по швам между яростью и желанием. Он ненавидел её за это. И боготворил. — Н-не признаю? — выдохнул он, смеясь, хрипло, искажённо. Её язык скользнул вдоль его челюсти, к шраму под, — Думаешь, у меня остался стыд? После мертвых рук? После крови?       Он задышал глубже, бёдра подались вверх, неловко, резко, как будто его снова ударили током. — Делай, что хочешь, сталкер. Смотри, сколько во мне осталось. Держу пари, ты всё равно убежишь, когда увидишь, насколько я сломан.       Тишина. Только их дыхание. И его голос, надломленный, но почти мольбой: — …Или останься. Останься и погуби меня прямо здесь.       Сая прижалась к нему бедрами, заставляя злодея стиснуть зубы от раздражающе приятного трения. — Конечно, я останусь, — промурлыкала она, прижимаясь сильнее, вызывая у него новый судорожный вздох. Её ладони не знали покоя — они исследовали его тело, запоминали линии, гладили каждую впадину, каждый изгиб, будто собирали пазл из плоти. — Ты немного поправился, — заметила она, приподнимая его футболку, чтобы поцеловать середину груди. — Мне это нравится...       Конечно, ей нравилось. Это был её труд. Её забота. Её кулинария, тайком принесённая на кухню, почищенные тарелки, запах специй, который не вписывался ни в одну из их вылазок. Шигараки не ответил, но дыхание у него снова сбилось. Сая провела ладонями по его бокам, чуть прижалась к пояснице и вдруг опустилась, жадно взяв его сосок в рот. Он выгнулся так, будто под ним прошёл разряд — спина оторвалась от матраса, шея выгнулась, а губы разошлись в крике, прежде чем он успел сдержать звук. Изголовье застонало вместе с ним, поскрипывая от силы его хватки. Пальцы на металле оставили выемки. — Ты! — выдохнул он, почти срываясь на хрип. — Блядь, ты... ннгх... ты меня… откармливала вот так?! Как… как скот на убой?!       Бёдра его дёрнулись, лихорадочно, будто тело больше не слушалось. Колени сжались вокруг её бёдер — то прижимая, то пытаясь удержать, словно он сам не знал, что хочет сделать с ней. Пот капал с его висков, струился по груди, солёный и жгучий. Язык Саи шёл за каплями, как хищник по следу, оставляя после себя жар, что впивался в нервные окончания. — Может быть... совсем чуть-чуть, — призналась она, её голос был высок и мягок, почти шаловлив. Она поцеловала его живот, затем лизнула ниже, оставляя влажный след. — Хочешь, чтобы я откусила кусочек? Или... выпила что-нибудь повкуснее?       Он вздрогнул всем телом, зашипел, как дикий зверь, загнанный в угол. Это было слишком — слишком жарко, слишком близко, слишком по-настоящему. Но он не остановил её. Он не рвал повязку. Он ждал. И сгорал. Мышцы живота напряжённо вздрагивают под ее губами, сдавленный звук застрял в горле. — Пить? Ох... Ммм... — осознание этого заставляет в его животе собираться плотным узлом жар, а его член дергается в пределах его спортивных штанов. — Т-ты... — голос Томуры надламывается, руки сжимаются у изголовья кровати, — Ты так сильно хочешь попробовать меня на вкус? После всего... хмм ... мусора, который я ем? Жалкое зрелище.       Он скрипит зубами, бедра приподнимаются мелкими, прерывистыми толчками. Отчётливо ощущает упругие изгибы её ягодиц, место ближе, в которое бы он мечтал окунуться ртом. — ...Сделай это. Поторопись. — Шигараки никогда не признается как отчаянно сейчас звучит, — Пока я не разложил твое глупое лицо.       Сая наклоняется ниже, гладит пальцами его бедренные кости и осторожно проникает под резинку его спортивных штанов. — Ммм... — Она с удовольствием зарывается носом в районе его паха, горячо выдыхает сквозь ткань.       Как только сталкерша спускает штаны, она начинает влажно целовать его твердость сквозь тонкую преграду боксерок. Обводит форму и головку губами. Все его тело застывает, сдавленный всхлип вырывается прежде, чем он успевает его сдержать. Изголовье кровати жалобно стонет, когда его пальцы скручивают, угрожая деформировать металл, сухожилия выступают в резком рельефе. — Б-блять! — Его бедра беспомощно дергаются вверх, преследуя тепло ее рта сквозь влажное ощущение, — Ах — ты обнюхиваешь меня, как какая-то — ннгх — как какая-то ненормальная — ах — собака !       Его бедра яростно дрожат, скользкие от пота и напряженные. Повязка на глаза не может скрыть яростный румянец, сползающий по его шее, то, как дрожит его нижняя губа , когда ее язык находит первую чувствительную точку тела. — Боже , просто разорви их уже! — хрипит он сквозь стиснутые зубы, впиваясь пальцами ног в простыни.       Сая тихонько хихикнула и потянула ткань ниже, наконец обнажив его нецелованную прежде кожу. Она проводит своим горячим языком по всей нижней части его члена, обводит кончик, целует и посасывает одними губами. — Скажи мне, Томура, — шепчет она напротив его эрекции, — Ты когда-нибудь думал о...? — сталкерше не нужно завершать вопрос. Из его горла вырывается прерывистый звук, его спина выгибается на матрасе, преследуя то волшебное ощущение. — Рррагх...! — Его пальцы скрежещут по металлу, царапая пустоту. — Думал?! Ты считаешь, я… ах! — Я думаю о том, как какой-то псих вломится в мою комнату, чтобы … нгх! … отсосать мой член ?!       Его дыхание сбивается, бедра дергаются вверх в крошечных, прерванных толчках. Румянец спускается с лица по коже, усиливается, распространяясь вниз к ключицам. Невыносимо жарко. — Да... — признался он шепотом, стыд от честности сжимает горло, — Каждую. Чертову. Ночь. — Я так рада это слышать, — сладкий ответ не отменяет грязных действий, которые сейчас произойдут.       У него перехватывает дыхание. На одну ужасающую секунду Шигараки уверен , что он собирается разложить все существующее здесь— его пальцы спазматически сжимаются, зудят сильнее, когда ее рот обхватывает больше, больше , жарко, влажно и невозможно . Из него вырывается искаженный звук, полустон, полускуление, когда его бедра непроизвольно дергаются вверх. — С-Сая! — его голос надламывается, бедра яростно дрожат там, гдеплотно вцепились не пальцы, — Блядь , ты… ах! … ты ведь это практиковала , не так ли? Не так ли?! — его обвинение рушится из-за содрогания, когда ее язык скользит по нижней части. — Ммхх...!       Каждое сжатие не горла, каждый глоток посылает ток по телу, потрескивая в его пояснице. Он близко — слишком близко — и осознание заставляет его вдавить стопы в матрас, словно он может убежать от этого. Капля за каплей стекают, обречённые тут же быть слизаны. — Такой жадина. А как насчет меня? — спросила она, отстранившись с улыбкой. И по звукам шуршащих простыней и изменившемуся давлению ее тела Шигараки понял.       Теперь Сая сидела у него на паху отодвинув свои трусики, чтобы потереться киской, смешивая соки. — Только посмотри на себя, я хочу запомнить это зрелище навсегда. Весь покрасневший, с завязанными глазами и все еще такой послушный, несмотря на ругань. — бесстыдно дразнила она, дёргая за ненадежную струну терпения.       Сая берет его запястья и держит их над его головой, пока ее бедра двигаются в стабильном темпе. Его грудь вздымается, губы приоткрыты, рваные, мокрые вздохи, когда она дразнит его — боже , лихорадочно горячо, скользкое движение, непристойные звуки трения кожи о кожу. Пока дразняще вокруг да около, но так давит похоть о проникновении. Его запястья сгибаются в хватке сталкерши, не отстраняясь, просто проверяя , насколько крепко она будет держать. — Послушный ?! — его голос сбивается на отчаянные вздохи, пронзителен от разочарования. — Ты... ах!.. Ты пыталась накачать меня снотворным, завязал мне глаза , а теперь ты... - блядь...! Трёшься об меня своей пиздой, словно я какая-то чёртова игрушка!       Но его бедра все равно подкатываются к ее бедрам, преследуя сводящее с ума трение, его член беспомощно дергается против нее. Капля преякулята размазывается между ними, липкая и непристойная. — Ты больная, — выдыхает он, губы кривятся в дрожащей ухмылке. — Мне это нравится...       Зуд, желание что-нибудь разрушить зашкаливает. Но он не смеет сменить положение, Шигараки ведь хороший мальчик. Шорох одежды, звук упаковки и то, как она рвет ее зубами. Сая одевает презерватив на его член. Откуда, черт возьми, она знает его размер??? Злодейка обводит его твердость вокруг своего входа и медленно начинает опускаться, ее стенки жадно сжимаются вокруг вторжения. — А... Нгх... Для кого ты отрастил своего друга таким большим...? — шутливо говорит Сая. Его дыхание останавливается, когда она опускается — медленно, мучительно, ее стенки трепещут вокруг, обволакивая форму. — Аааах~       Сломанный, пронзительный звук вырывается из его горла, его бедра инстинктивно дергаются вверх, чтобы встретить ее с хлопком кожи. — Бл…! Кто … ах! Кто...! Н-Научил тебя … нгх! … так говорить …?! — Теперь его пальцы ног скручиваются в простынях, ему нужно за что-то ухватиться, прежде чем здравомыслие ускользнет, — Ах — большой ? Ты тот, кто… б-бля!… кто подходит мне как… Ммх...! Какие-то специальные гребаные ножны …!       Каждый толчок ее бедер вызывает у него рваный стон, его спина выгибается над матрасом. Презерватив туго натягивается, звук вульгарно громкий в его ушах среди тишины комнаты. — Ты... Ах! Ты это спланировала, — обвиняет он хрипящим по края голосом, скаля зубы в беспомощном рычании. — Знала мой размер, зна-ала, что я — ннгх! — позволю тебе , пс-психичка! — Но его руки остаются сжатыми в простынях. Его бедра продолжают встречаться с ее. Хороший мальчик.       Сая движется размеренно, медленно, ее горячее дыхание на его губах. Она хватает его руки так, что их пальцы переплетаются. — Ну... Нгх... Мм... Это было не... Так уж и сложно. — Судя по тону голоса, она явно улыбалась. — Особенно когда... А... Ты еще не проснулся... Рано утром... Но у твоего друга уже... Ах~... Планы. — Сая скачет на нем немного быстрее, ее стенки сжимаются сильнее, когда ее клитор встречается с его лобком. — О чем ты тогда мечтал... Мм? Я... Нгх- Я начинаю ревновать...~"       Его пальцы сцепляются с ее пальцами, сжимая их достаточно сильно, чтобы оставить синяк — или сжали бы, если бы он не был так чертовски осторожен с этими двумя отведеными подальше мизинцами. Дыхание Шигараки выходит прерывистыми вздохами, его бедра встречаются с ее отчаянными, нескоординированными толчками. — Т-ты! — он едва не задыхается до кашля, — Подсмотрел за моим утренним стояком ?! Ха — бля — ах! — больная ! —!       Особенно резкий рывок ее бедер выбивает воздух из его легких, его член дергается внутри, напрягается, когда ее стенки сжимаются кольцом. Давление , жар — это слишком много, недостаточно, все. — Нргх...! Мечтал об этом...- черт возьми...! О том, чтобы ты наконец заткнулся и — ах! — оседлала меня —! —Его смех дикий, неуравновешенный, сменяющийся между звуков на страстные хрипы, — Т-теперь довольна?!       Все его тело напрягается, балансируя на грани, все мысли разом исчезают и зрение размывается. Сталкерша наклоняется, захватывает его губы в страстном поцелуе, ее язык переплетается с его в танце, не давая возможности нормально дышать. Поцелуй крадет то немногое, что у Шигараки осталось, его стоны заглушаются ее губами. Движение бедер становится все более быстрыми, комната наполняется звуками шлепков кожи о кожу и запахом секса. — Да...! А! Нгх... Вот именно... — голос Саи на два тона выше от приближающейся кульминации.       Затем вспышка, фейерверк удовольствия, искры которого касаются самых кончиков пальцев, отправля за грань слова эйфория. Грубый, гортанный звук вырывается из горла Томуры. Он изливается в презерватив, бедра запинаются в ней неровными, отчаянными толчками. Дрожащие выдохи едва не свистят. Его спина выгибается, их колени дрожат, повязка на глазах влажная от пота и — черт , это слезы ? — С-Сая! — Это рыдание, молитва, проклятие — все сплелось воедино в обломках его голоса. Его руки наконец двигаются , резко поднимаясь, чтобы схватить ее бедра, удерживая пока он ощущает последние импульсы своего оргазма. — Читер, — Шигараки хрипло шепчет ей в губы, ошеломленный и опустошенный. — Ты ... спланировала всю эту хрень...       Однако его предательская ухмылка тянет уголки губ. Сая продолжает, кончив немного позже. — Ты... Ах... Не... Нгх! Ты не выглядишь... Расстроенным... — Ее голос стал пошло искренним, иногда дрожащим и прерывающимся на вздохи.       Томура смеется — охрипший, задыхающийся, пальцы впиваются в ее бедра достаточно сильно, чтобы оставить следы. Пусть сталкерша взглянет на них завтра и вспомнит как хорошо им вместе было. — Расстроенным...?— с насмешливой нотой спрашивает лидер. Его член слабо подергивается внутри, пока она выдаивает его досуха. — Тц. Я в ярости. Абсолютно зол, — он тянет ее за подбородок к себе для еще одного поцелуя, из вредности кусая нежные губы, — Ты это начала... нгх... Теперь оставайся и разбирайся с последствиями.       Его руки скользят по ее спине, прижимая ее к себе — сердцебиение быстрое, в ушах стучит пока он пытается вернуться в реальность. — Или убегай... Посмотрим, как быстро я погонюсь за тобой. — Я люблю тебя... Так безумно сильно. — говорит Сая у его губ. Она гладит, хватает, сжимает его везде, где когда либо хотела. — Мой злодей.       Дыхание Шигараки едва приходит в норму, слабо — на этих трех особенных словах. Пальцы впутываются в ее волосы, чтобы крепко сжать. — Отвратительно, — пробормотал тише он под давлением тепла в груди. Другая рука обводит изгиб её позвоночника, обломанные ногти скользят достаточно легко, чтобы провести щекотливо по чувствительной коже. — Попробуй еще раз. Ты моя. Моя сталкерша. Моя заноза в заднице.       Ещё одно слияние губ, на этот раз более медленное, с дрожью в сердце. Томура хочет запомнить каждый момент, высечь в своей памяти лезвием кем он себя чувствовал, утопая среди извращённой любви. Они двое хороши, может в этом был смысл...       Но прежде чем он успел пошевелить пальцами, холод металла впился в его запястья. Сая двигалась с отработанной точностью — один щелчок, проворот цепи через изголовье, второй щелчок. Его руки оказались раскинутыми, прикованными к кровати с почти поэтичной жестокостью. Хитро.       Он дернулся, но угол поворота запястий не позволял коснуться металла всеми пятью пальцами. Лишь мизинец отчаянно скребся по гладкой поверхности, беспомощный, как пойманная муха. — Ты... — начало его рычания растворилось во влажном прикосновении ее языка. Она провела им от скулы к веку, собрала каплю пота с его века, а затем — последний поцелуй. Сладкий, глубокий, предательский. — Мне пора, милый.       Дверь скрипнула.       Тишина.       А потом — — САЯ!       Изголовье затряслось под его рывком. Голос, обычно такой надтреснутый и холодный, теперь рвал горло между яростью и чем-то дико паническим. — ВЕРНИСЬ, СУКА! Я РАЗЛОЖУ ТЕБЯ НА МОЛЕКУЛЫ!       Но ответом был лишь звон цепи и холод по стыдно оголенной коже. Без неё вся эта магия исчезла. Грудь лидера вздымалась, капли катились по вискам, а губы... губы все еще горели от ее прикосновения. Пауза. Тень шока сползла с его черт лица. — ...Черт. — Уголок рта дернулся. — Это было чертовски горячо.

***

      Утренние пересуды. Солнце било в глаза, раздражающе назойливо, через мутное окно, рисуя пятна света на полу и выцветшем линолеуме. Шигараки, с лицом уставшего мертвеца и волосами, торчащими во все стороны, медленно брёл на кухню. Рваная футболка висела на нём так, будто её вытащили из-под дивана, где она провела месяц в компании пыли и забытого носка. На шее и ключице темнели засосы — яркие, как подписи на ультиматуме.       Он зевнул в руку, по пути зацепив плечом дверной косяк, и с привычной угрюмостью потянулся к кофеварке. — Ну что, Кремовый Король, — раздался ленивый голос из окна, — как прошла ночь с дамой сердца?       Даби развалился на подоконнике, ноги болтались в проёме, а дым от сигареты красиво резал солнечный луч. Вид у него был довольный, как у кота, только что слопавшего толстого голубя. Шигараки молча налил себе кофе. Специально медленно. Так, чтобы полная тишины демонстративность сказала всё. — Не помню, чтобы приглашал тебя комментировать мою личную жизнь, — процедил он. — А мне и не надо было приглашения. — Даби театрально закатил глаза. — С такими стенами, приятель, я чувствовал себя свидетелем. «Пока я не разложил твое глупое лицо»? Серьёзно? Это угроза или пикантный комплимент?       Кофе в чашке завибрировало, пузырясь от кипящего раздражения его владельца. Шигараки ненамеренно хрустнул суставами. — Закрой. Рот.       В углу за столом, с тостом наполовину в зубах, Твайс поднял голову. — Она правда приковала тебя к кровати? Да! Я бы тоже хотел! Нет, подожди, это… это унизительно! Так круто! — Если ты продолжишь болтать, — Шигараки даже не обернулся, — я превращу твою голову в подставку под чашку. Горячую. — Твайс застыл, как олень в свете фар.       Даби, ни капли не смутившись, достал новую сигарету. Щелчок зажигалки отозвался в тишине, а улыбка у него была такая, как у человека, который никогда не теряет вкус к катастрофам. — Значит, она страстная. Агрессивная. И, судя по звукам, весьма… опытная.       Стакан в руке Шигараки треснул и рассыпался в серую пыль, смешавшись с напитком подобно безобразной луже. — Ты слышал скрип кровати, — его голос стал тише, но от этого вдвойне опаснее, — а не её стоны. — О-о-о… — Даби протянул, вытягивая слог так, будто распаковывал долгожданную игру. — Кто-то тут ревнует. Миленько.       Шигараки медленно поднялся. Его тень легла на Даби — не просто от света, а как предупреждение. Плотная, тяжёлая, предвещающая бурю. — Пойду проверю периметр. — Он уже шёл к двери. — Если кто-то случайно хмыкнет в течении ближайших десяти секунд… Он не закончил. Это было не нужно. Дверь хлопнула с резким, коротким звуком, чуть не выбив порог. Комната на коротко мгновение затихла. Даби потянулся, словно размял кости. — Держу пари, она уже оставила ему завтрак в постель.       Твайс, всё ещё не дожевывая, ехидно захихикал. — С сердечком на салфетке и «ты был хорошим мальчиком» в записке!       Где-то за стеной что-то с грохотом сломалось. Штукатурка пылью посыпалась у косяка. — Ага, — Даби ухмыльнулся. — Наш «Король Гнилья» снова в строю.       Они переглянулись, довольные. Как никак, утро удалось.