Три предупреждения

      Склад, в котором квартировала Лига Злодеев, больше не напоминал бетонную могилу. После двух недель борьбы с полумёртвой вентиляцией — и, быть может, угроз Магне "превратить технику в арт-объект весом в сто килограмм" — в помещении наконец появилось тепло.       Настоящее, живое тепло, не то, которое идёт от перегретого тела в лихорадке, а другое: мягкое, вкрадчивое, пыльное, как старое одеяло с запахом забытых лет. Оно ползло по полу, пряталось в углах, заполняло ржавые батареи и заставляло всех понемногу замедляться. Даже упрямые капли дождя за окном, будто разленившись, стали падать реже — их ритм был не тревожный, а убаюкивающий.       Лига рассыпалась по главному залу, кто-то развалился на диване, кто-то завис за игрой, кто-то медитировал над чашкой кофе и видом на обшарпанную стену. — Каре. Опять. — Даби швырнул карты на перевёрнутый ящик, притворяющийся столом. Снова покер после миссии, уже как традиция. Спиннер моргнул, глядя на них, как на предательство. — Бред. Это уже четвёртый раз подряд. — Новичкам везёт. — Даби ухмыльнулся, словно в комнате не было никого, кто мог бы вспомнить, что он не новичок. У него было лицо человека, которому плевать. Особенно если он выигрывает. — Он жульничает! Нет, он честен! — Твайс, сидевший с другой стороны, заёрзал. — Он обманул меня, потому что я глупец! Хотя... он классный. Я в растерянности! — Ты и есть растерянность, — пробормотал Спиннер, тасуя колоду с таким видом, будто хотел порвать их ненароком.       Неподалеку Тога в дверях замерла вместе со своей губастой подругой рядом, которая явно была занята, но все же внимательно слушала, орудуя ножом. Девочка убийца счастливо щебетала, обсуждая недавнее столкновение с героем, будто вспоминала первое свидание. — Очако сказала "спаси" трижды. Представь! Трижды! — её голос был восторженным, как у подростка после влюблённого взгляда. — Так хотелось разорвать ей лицо! Но, типа, по любви. — Конечно, дорогая, — ласково отозвалась Магне, нарезая консервированные персики ножом-бабочкой у барной стойки. — А что сказал Мидория? — "Ты лучше этого", — передразнила Тога, надувая щёки. — Словно у него болела печень. Но он смотрел на меня... он видел меня. Это было так... лично. — Более лично не бывает, солнышко. — Знаю! Просто они иногда забывают. Но ничего. — Химико издала не то восторженный визг, не то угрожающее рычание, схватившись за свои цветочные ножны. — Я напомню.       Курогири за своим привычным рабочим местом методично полировал стакан за стаканом, будто в каждом искал отражение собственного спокойствия. Рядом Мистер Компресс размахивал руками, как маэстро, рассказывая о своей последней афере. — …и когда я предложил устроить ограбление его же склада, чтобы "отвлечь" внимание полиции — он кивнул! Кивнул, как будто я предложил ему виноград. О, искусство обмана — это музыка. — Уверен, босс бы одобрил, — флегматично заметил Курогири, выжимая в бокал что-то, что пахло одновременно корицей и тормозной жидкостью. Именно в этот момент дверь зала открылась, и появился он. Томура Шигараки. Но не тот, к которому все привыкли.       Лидер прошёл мимо, без привычной чесотки от раздражения. Лицо его не искажала вечная маска недосыпа и ярости. Его худи — на удивление снова чистая. А волосы — будто после душа, мягкие, послушные, блестящие в тусклом свете как шёлк. Первым отреагировал Спиннер. — Ты … ты используешь кондиционер? Тот самый?! Томура посмотрел на него как на клинически странного, но промолчал. — Серьёзно? — Твайс наклонился вперёд. — Они такие… блестящие. Фу! Как у моделей в рекламе шампуня. Наверное, пахнешь лунным светом и отвращением.       Шигараки не ответил. Он просто метнул пустой стакан с почти ленивой точностью. Тот разбился в сантиметре от головы Твайса, осыпав его невидимыми осколками просьбы "заткнись нахрен". — Заслуженно! — Твайс вскинул руки, широко улыбаясь. — Я это заслужил. Без обид. — Не болтай о моих волосах, — процедил Шигараки. Его глаза сузились, но… уголки губ дрогнули. Почти незаметно. Почти — улыбка.       Магне наклонилась к Тоге, заговорщически шепча: — Он улыбается. — Да-да! — шепнула Тога, глаза у неё блестели. — На лице! Его лицо! Это не судорога перед смертью!       Шигараки плюхнулся в кресло и развалился, будто сбросил с плеч вековое бремя. Худи немного сползло, обнажив плечо — кожа, которая ещё месяц назад была бледной и сухой, теперь выглядела почти… живой. И с характерными красными отметинами. Он не стал никому ничего объяснять. И не нужно было. Все видели. Даби же не удержался. — Ты выглядишь… нормально. Даже хорошо. Не как ходячая язва. Что, принял что у тебя есть девушка? Шигараки не ответил. Только пожал плечами — нехотя, как будто этот жест вырвался сам по себе. Спиннер нахмурился. — Чёрт… точно та жуткая девица. Он молчит. Значит — правда. — Сталкерша приручила тебя, да? — поддел Твайс. — Связала, приголубила, смыла с тебя смерть… — Она не сталкер. — Томура сказал это почти автоматически. Но взгляд его скользнул в сторону окна. Именно туда, в дальний угол зала, где никто не стоял. И всё стало ясно. Курогири возник за его спиной, как тень в тумане. — Ты стал больше спать. — Я всегда спал нормально. — Раньше — нет.       Долгая пауза. — Она... помогает. — Проговорил Шигараки. Мягко. Почти шёпотом. Молчание. Чужие взгляды. Кто-то неловко кашлянул. — Вот чёрт, — выдохнул Даби. — Он влюбился. — Наверное, он мечтает о ней. Нет, не мечтает. — Твайс опустил голову, бормоча, но через секунду выпрямился, снова споря с самим собой, — Да, точно мечтает! Шампунь она оставила? Купил ей шампунь? Ааа! О чем я?! Конечно оставил! А ещё эти чертовы шоколадные конфеты, букетик роз! Фу-фу-фу! Ой, как романтично, завидую! Может сталкерша и мной заинтересуется?! — он сложил руки под подбородком, — Ну? Я симпатяга? — Агх, нет, ты слишком... — Магне запнулась о свои слова. — Грубо выглядишь. — Нееет! Что же мне делать?! Ох- ! Да, конечно я это знал! Мне нужно быть похожим на мешок с мусором, чтобы завоевать эту женщину! — Твайс сгорбился, обняв себя руками, будто пытался стать меньше, — Черт! Это сложнее чем я думал... Быть мешком трудно! Ааа! Я и так красавчик! — тут же выпрямился он, откинувшись назад в банально романтичной позе. Даби и Спиннер моментально отвернулись, скривив лица.       Шигараки просто посмотрел. Одним этим взглядом заставил всех разговаривающих слегка присесть, будто находясь ниже его головы это как то могло спасти их от вспышки разрушения.       Но позже, когда смех затих, когда игра закончилась, и когда каждый вернулся к своим делам, Шигараки остался у окна.       В руках у него была старая книга — потрёпанная, с обложкой, которую он когда-то сжимал в пальцах, не читая. Он не смотрел в неё. Он смотрел в дождь. В отражение стекла. В след, который оставила она.       Запах вишни и чего-то тёплого, домашнего, проскользнул из щели между кирпичами. Он закрыл глаза и далеко не зверская улыбка растянула суховатые губы. Немного. Почти незаметно. Но искренне.       Однако день за днем он просыпался и знал: она была. Даже если её никто не видел. Полки — расставлены. Пыль — стерта. Простыни — сменены. В холодильнике — не просто еда, а его любимые продукты. Как будто кто-то знал расписание его вкусов. Но её не было. Только записки. Странные, аккуратные, с чернилами, пахнущими чем-то сладким. «Не забывай про крем для рук.» «Ты сегодня выглядел уставшим. Постарайся лечь пораньше.» «Я всегда рядом.»       Он сжимал бумагу, пока та не начинала крошиться.       День. Два. Неделя. Вторая. Назад. Всё, как раньше. Но что-то изменилось. Он ждал. Сидел по ночам с включённой камерой. Проверял движение. Ставил ловушки. Ничего. А внутри тянуло так горько и неприятно, что хотелось игнорировать из-за чертовой надежды. Осторожная нежность обернулась тревожностью. Мягкое ожидание наэлектризованным беспокойством.       Он не злился. Не скулил. Не взывал. Но в его глазах вспыхнул прежний огонь раздражения. — Во что играет эта девчонка? — пробормотал он про себя среди темноты и синего свечения трех экранов с изображениями самых разных уголков базы.

***

      Покой, продлившийся вот уже столько времени, стал раздражающим. Это было ни облегчение, ни стабильность, а ощущение, будто кто-то аккуратно, незаметно выстелил клетку бархатом — и ты в ней, даже не чувствуя прутьев. Всё работало слишком... гладко. Это само по себе вызывало зуд в пальцах и глухой звон в черепе.       Воздух на складе почти перестал пахнуть ржавчиной. В привычный фон затхлой тишины подмешивались лёгкие, почти невесомые ноты мыла и чего-то сладко-кислого — след её прикосновения, который оставался на подушке, на воротнике худи, на коже. Вдруг стало трудно понять, где заканчивается пыльный бетонный ад, и начинается что-то… похожее на дом.       Шигараки не озвучивал этого. Ни словом. Ни жестом. Он не стал бы. Но события происходили. Он больше не надевал худи на ночь. Бросал его рядом, в аккуратной небрежности. Ложился молча, вытянувшись в позе небрежного ожидания: на боку, волосы — чистые, спутанные — рассыпаны по подушке, одеяло натянуто до груди. Не засыпал сразу. Прислушивался. Ждал.       Иногда пальцы под простынями едва заметно шевелились, искали тепло, готовились к касанию, но не смели совершить движение. Он знал: одно неловкое действие — и всё исчезнет. Он мог разрушить все, но только не это.       Члены Лиги, конечно, замечали. Твайс однажды хихикнул: "Ты будто светишься. Или это пот?". Даби усмехнулся: "Начинаешь походить на человека. Хотя раньше хотя бы был интереснее." Спиннер в ответ лишь закатил глаза с таким усилием, будто хотел отключиться от этой реальности. Все делали вид, что шутят. Но все знали: что-то изменилось. --- — Ты в последнее время как кот с валерьянкой, — хмыкнул Даби, зажигая очередную сигарету. — Видок такой, будто кто-то вычесал тебе блох и сказал, что ты красавчик. Шигараки медленно повернулся, держа в руках нож, которым резал хлеб. — Дальше будет шутка про ошейник — и ты им подавишься. — Вот это уже ближе к тебе. — Даби ухмыльнулся. — Старина Шигараки, яд с утра — гарантия качества. Твайс, стоявший у плиты, повернулся, держа половник как меч. — Он влюблён! Нет, он одержим! А может, это отравление? Кто проверял его еду? Шигараки не стал отвечать. Просто уставился в потолок. Лампа мигнула. Он не моргнул. ---       И каждую ночь она возвращалась бесплотно.       Не всегда с прикосновениями, возможно сидела рядом. Была тенью, дыханием, невидимой спутницей, которую не нужно было видеть, чтобы знать: она здесь. Порой напевала что-то — слишком тихо, чтобы уловить мотив. Оставляла странные, неуместно милые подарки: журавлика из бумаги, кусок идеально спелого яблока, полотенце, пахнущее чем-то почти стерильным.       И когда она всё же касалась его — будь то лёгкий поцелуй в уголок губ или тёплые пальцы в его волосах — это было похоже на укол яда, который он принимал добровольно. Кожа гудела после её прикосновений, как рана под бинтом. Шигараки не смел спорить, ведь стоило ему теперь сдвинуться как Сая просто исчезала.       С миром было проще. Он стал меньше. Податливее. Лидер не испытывал желания испепелить всё при пробуждении. Он перестал чесаться. Перестал срываться.       А потом она перестала приходить. Первую ночь — ничего. Ни знакомого скрипа окна. Ни тени. Ни звука шагов. Ни запаха. Ни мягкости рядом на матрасе. Всё исчезло. Как будто кто-то вырвал из жизни не часть, а смысл её недавней логики.       На вторую ночь он ждал, молча. Лежал с тем же лицом, будто застывшей маской. Внутри всё обжигало, но он не дал себе сорваться. Притворился. Это должно было быть игрой, проверкой, фокусом. Наверняка она рядом. Просто следит. Наверняка. Наверняка. Но Сая не пришла.       На третью ночь Шигараки встал. Не сдержался. Не просто вышел в коридор — он измерил его, шаг за шагом. Тени остались неподвижны. Даже воздух казался глухим, душил. Лидер стоял в темноте, обхватив локти, слушая, как сердце, словно в насмешку, стучит слишком громко. Дверь была заперта, а замок цел. Пол чист. Всё мертво-идеально.       Но его комната... была безупречной. Посуда — убрана. Рубашка на вешалке — выстирана. Кровать — заправлена. А на столе стояла чаша с мисо-супом. Пар ещё поднимался от неё, как последняя уверенность, что Сая бросила свой след совсем недавно.       Записка лежала рядом. Почерк — её. "Пожалуйста, поешь, пока не остыло. И постарайся лечь пораньше. Тебе нужен отдых."       Маленькое сердечко. Как всегда. Шигараки сжал бумагу. Пальцы побелели. Но он не порвал её — не сразу. Он стоял, сжимая в кулаке заботу, которая пахла отстранением.       На следующее утро Твайс застал его в зале — Томура ходил кругами, бормоча себе под нос, а на полу лежали листы с какими-то схемами. На них были верёвки, углы обзора, цифры. Ловушки. Он пытался её поймать. — Ты строишь карту сна? Нет — ловушку! Или это искусство? Мне нравится! Или нет. Это же жутко! Лидер не ответил. Просто швырнул лист на пол и ушёл, как будто слова уже не имели смысла. — Она тебя бросила, да? — спросил Даби уже в дверях, бросив хитрый взгляд через плечо. — Ничего, приятель. Они все уходят. Особенно если ты псих с комплексом бога.       Шигараки ударом снёс косяк с куском стены, что с грохотом рассыпалась дырой там, где минуту назад мог стоять острый на язык коллега. И в тот момент никто не рискнул пошутить снова. Потому в лице "символа страха" не было злости. Там было разочарование, что ощущалось куда хуже.       С этого дня он перестал улыбаться. Не то чтобы раньше это было частым явлением, как затмение скорее. Однако теперь даже уголки губ не двигались. Взгляд стал прямым, тяжёлым. Томура снова окутался той старой, хрустящей трещинами бронёй — только теперь под ней было не пусто, а всепоглощающее ожидание.       Ночью он снова разобрал кровать. Начал спать на полу. Начал ставить приманки — мешки, одеяла, муку на полу, верёвки под дверью. Он не спал. Он выжидал. Но Сая не пришла. Каждое начало дня — новая записка. "Пожалуйста, спи больше. Я вижу, ты худеешь. Я волнуюсь." "Ничего страшного, если ты злишься. Или если ненавидишь. Я всегда буду рядом."       И каждый раз — всё та же посуда. Всё так же аккуратно сложено. Всё на месте! Она продолжала заботиться. От этого уже тошнило! Как будто Томура стал радиоактивным, как будто она больше не могла прикасаться к нему — по собственной воле или из страха.       Шигараки рычал себе под нос, ломал и бросал вещи в приступах, чтобы беспорядок сам развеивался через время. Но теперь молчание его стало жёстким, снова начал чесаться. Ночью вставал, и без причины царапал руки. Начал ходить кругами. Вглядываться в стены.       Один раз лидер специально оставил всю грязную посуду в раковине. На следующее утро она исчезла. Аккуратно вымытая, как будто он — ребёнок, капризный, но любимый. Другой раз он разорвал её записку. На следующее утро рядом лежала та же самая, переписанная заново. С теми же словами. И маленьким сердцем.       Шигараки сел у окна. Поздней ночью. Комната была пуста, кроме его дыхания. Он взял одну из записок — ту, где она писала, что не уйдёт. Он прижал её к груди, уткнулся подбородком в колени. Глаза были открыты, но ничего не видели. — … Вернись. — шепнул так тихо, словно стыд от произнесенного слова душил его горло.       И не получил ответа. Только ветер, что не пах ни ментолом, ни вишней.