Три предупреждения

      Время тянулось вязко как смола. Шигараки не смотрел на часы — в этом не было смысла. Каждое движение тени на стене, каждый писк насекомого за окном воспринимались им с остротой, близкой к физической боли. Он не знал, зачем продолжает сидеть. Ждал ли? Возможно. Но кого — и зачем?       Ни тонких, почти невесомых шагов. Ни легчайшего движения воздуха, которое могло бы означать её приближение. Ни запаха железа, ни странной тяжести, что иногда появлялась, когда Сая приближалась рысью.       Когда за окном пробивались первые лучи солнца, боль в голове разрасталась, пульсировала под висками, усиливаясь с каждым вздохом. Он вдавил ладони в лицо, тёплые от бессонницы, наклонившись вперед в страдальческой позе, как будто хотел спрятаться от собственной безысходности.       "Ты же знал, что она не откликнется на фальшь" думал Томура, не до конца отдавая отчет. Откуда было знать? Разве не страх рождает самые наивные надежды?

***

      Даби встретил это время так, словно оно не имело особого значения. Развалившись в кресле у окна, закинув босые ноги на подоконник, он неподвижно вглядывался в размытый горизонт. Окно нараспашку, шторы лениво колыхались от ветра. Один из стеклянных квадратов в раме треснул, тонкая белая линия пересекала его по диагонали, искажая взор.       Пальто отдыхало на плечах злодея, будто накинутое впопыхах, без желания. Между пальцами тлела сигарета, пепел едва держался на краю, но Даби не стряхивал его, полностью забыв о существовании внешних вещей. Комната наполнена чем-то перегоревшим, дымом, и тем самым одеколоном, что врезался в память от точности выбора. Он вдыхал этот запах спокойно, с лёгкой досадой. Всё это — сцена, не более.       Ожидал. Хотя не позволял себе этого признать.       И когда воздух вдруг сжался — не резким порывом, а каким-то внутренним, почти органическим напряжением — злодей не обернулся. Пальцы по инерции чуть сильнее сжали сигарету. В другой ситуации это могло бы показаться испугом, возможно, напряжением.       Шорох мгновенный, без новых шансов. Тугая и тонкая проволка резко перехватило его запястья впиваясь в нетронутую шрамами кожу, пригвоздив их к спинке кресла. Грубая ткань вжалась между губ как только чужая рука заставила сдвинуться челюсти, приглушая дыхание. Всё произошло с хищной точностью. Профессиональная точность сталкерши вселяла страх, а вместе с тем новое волнение по венам Даби.       Тишина, которая повисла в комнате, оказалась глубже любой угрозы. Её дыхание ощущалось как тепло перед выстрелом. И когда она заговорила, голос её звучал не как шёпот — скорее как нить, натянутая до предела перед атакой. — Если закричишь, я перережу тебе горло.       Злодей моргнул. Медленно, будто проверяя, что сон закончился. И повернул голову — насколько позволяли ограничители — чтобы увидеть её полностью. От головы до пят. Её ярость была зримой. Она источала её не через слова, а через каждый сантиметр тела — вытянутые сухожилия, напряжённую спину, пружинистую готовность к удару. Лезвие в руке сталкерши не блестело — оно становилось живым продолжением её руки сквозь долгую жизнь не разлуки. У запястья — нечто похожее на кровь. Свежая, ещё не потемневшая.       Даби не отреагировал, хотя уголок рта дрогнул в усмешке. Его глаза остались ленивыми, как будто он наблюдал не за собственной смертью, а за чем-то столь предсказуемым, что можно было вызвать по пошаговым действиям для ритуала.       Кляп исчез с одного точного движения руки намеренно. Он усмехнулся облизнув зубы. — Ты всегда так приходишь в гости? — пробормотал он голосом с хрипотцой. — Вяжешь мужчин, не узнав имени?       Сталкерша не ответила, только схватилась с нескрываемой яростью за подлокотник, и дерево жалобно хрустнуло под её ладонью. — Что ты сделал с Томурой? — Голос был уже не холоден. Скорее — оголённый. — Это вызов? — Ты правда думаешь, что я продам босса? — Он фыркнул, на миг прикрыв глаза. А после сделал вид что задумался. — Хотя… Если бы у меня была причина...       Лезвие тут же коснулось кожи чужой шеи, грешно шершавой при множестве ожогов. Даби напротив, подался вперёд — едва, но достаточно, чтобы самому насадить смелую уязвимость на оружие. — Только потому, что мне нравится дышать, — сказал он спокойно. — Я не буду придумывать повод. Пока... На мгновение наступила такая тишина, что даже город за окном замер. — Это была сцена, — продолжил злодей. — Ловушка. Театр. Каждая вспышка, каждая кость — всё по его плану. Он знал, что ты не поверишь словам. Он хотел, чтобы ты видела. Тебя обвели вокруг пальца, девочка.       Сталкерша не двинулась, но её дыхание стало заметно резче. Он почувствовал: трещина пошла. — Босс не злится, — сказал Даби насмешливо мягко, почти ласково. — Он одержим. До боли и глупости. Он схлебнул твоего молчания. Из-за пару клочков бумаги. Ты не просто исчезла, ты вычеркнула его, побаловав заботой и исчезнув снова как хитрая сука.       Лезвие всё ещё касалось его шеи, но напряжение в её пальцах выдавала гораздо больше, чем любое слово.       Злодей чуть склонил голову, голос его стал почти бархатным: — Я могу это понять, на самом деле. С ним ты получишь боль, крики, судороги. Со мной… я бы тебя даже связал этими играми кошки-мышки, если бы ты мило попросила. Я варю кофе, делюсь сигаретами, и не храню отмершие руки на подоконнике. Сделка?       Сталкерша резко вдавила клинок, выражение её лица на мгновение стало по-настоящему страшным сквозь узкие щели глаз черной маски, скрывающей верхнюю часть. Даби не отводил взгляда, будто очарованный танцем по лезвию. — И всё же, — тихо сказал он, — я говорю тебе правду.       Молчание продлилось невыносимо долго. Он уже начал сомневаться, сработает ли это. Но в последний момент она выдохнула — коротко, резко, как человек, сорвавшийся с вершины, в мгновение нашедший шаткую опору. — Ты жив, — сказала она. — Только потому, что ответил.       Она избавилась от проволки, движение было чистым, хищным. Даби слегка пошатнулся в кресле, не делая ни малейшей попытки встать. Сталкерша уже направилась к окну, когда он заговорил: — И ещё кое-что. — Стройная фигура застыла, не оборачиваясь. — Помада мне и правда идёт, если ты спрашиваешь.       Злодей флиртовал как мог, со своим скудным опытом, который не касался подкатывания к опасным личностям, а скорее действуя кому-то на нервы. Взмах-

***

      Шигараки не спал. Но и не бодрствовал.       Скорее парил где-то между, в пространстве из помех и гулких провалов, где время растягивается, как жвачка на подошве, и всё теряет форму: мысли, тело, дыхание. Он лежал поперёк кровати, разбросанный, как забытая кукла — лицо в пол-оборота, затылок впился в тёплую подушку, одна нога сползла с края, другая осталась в ботинке. Пальто, скомканное у плеча, пахло пылью, потом и дешёвым алкоголем. Пиво, расплескавшись с опрокинутой банки, напитало край одеяла, оставив влажное пятно в подозрительной форме руки.       Запах стоял густой — смесь спирта, усталости и чего-то неуловимого, будто в комнате слишком долго стояла тревожность и теперь въелся в стены.       Лидер не шевелился, но взгляд оставался живым, хоть и мутным. Ресницы дрожали от мельчайшего движения воздуха, а грудь еле заметно поднималась под тяжестью собственного тела. Внутри него, где-то между рёбрами, копилась усталость, превращающаяся в ярость, та злость, что направлена не наружу, а вглубь — как вино, закипающее в запаянной бутылке.       Именно в этот момент, в точке, когда почти перестаёшь ожидать, и происходит самое важное. Едва заметное, почти мимолётное изменение атмосферы — и всё замолкает. Даже тиканье старых труб прекращается, как будто дом перестал дышать. Шигарки ощутил не шаги, а намерение. Как если бы кто-то смотрел на него слишком пристально из пустоты, и этим взглядом вырезал форму в пространстве.       Потом — тепло. Горячее, почти обжигающее прикосновение губ к его губам. Внезапное. Резкое. Как удар током, нежная женская рука, запутавшаяся пальцами в его волосах. Сая не спрашивала, не колебалась, только брала то, что ей нужно.       Томура даже не успел осознать, когда её тело склонилось над ним. Один из её локтей упирался в матрас рядом с его головой, другой — в его грудь. Всё происходило тихо, но её дыхание, тяжёлое, частое, говорило само за себя.       Он затаил вдох — не от испуга, а от того, как сильно этого ждал. Его ладони потянулись вверх, как будто инстинкт требовал схватить, удержать, удостовериться, что она не исчезнет снова.       Её губы были горячими, требовательными, солоноватыми. Шиграки отвечал — сначала растерянно, потом с нарастающей жаждой, что таилась глубоко внутри. Признание, которому он долго сопротивлялся. Сая прижималась к нему грудью, он чувствовал каждое движение, каждый дрожащий нерв в её теле. Его пальцы с силой сжали талию, женские мягкие изгибы фигуры, через тонкую ткань почувствовав, насколько хрупкой казалась она в этот момент. Уязвимой, но не слабой. Слабый укус в нижнюю губу за вкус алкоголя заставил Томуру выдохнуть с шипением, скрывая приятный импульс.       Когда сталкерша оторвалась от него, дыхание срывалось с её губ срывающимися, изломанными волнами. Губы остались слегка приоткрыты. Глаза сверкали в полумраке. Не сумасшествие — нет. Что-то хуже. Что-то живое. — Ты думал, я не приду, — прошептала она. Голос низкий, глухой. — Ты решил, что я наблюдаю только издалека. Что ты можешь манипулировать мною, как игрушкой. Как приманкой.       Он приподнялся, опираясь на локти, что Сая оказалась на его коленях. волосы Шигараки упали ему на глаза, прилипли к коже. — Я решил, черт возьми, — выдохнул он, — что ты, может, и наблюдаешь, но ссышь признать, что хочешь большего. — Не играй со мной, Томура, — она наклонилась ближе, скользнув ногой по его бедру. — Я не один из твоих подчинённых. и не тряпичная кукла. Я — та, кто решает, когда входить и когда уходить.       Он смотрел ей в глаза, не моргая. Его правая рука скользнула по её спине и внезапно потянула вниз, опрокидывая её на кровать. Теперь он оказался сверху. Сая не сопротивлялась, однако пальцы её остались напряжёнными. — Да, — произнёс он, глядя прямо в её лицо. — Но здесь ты не диктуешь правила одна. Я устал от бегства, Сая. Хочешь доминировать? Удачи. Но если ты думаешь, что я лягу на спину пузом к верху и буду скулить в послушании — ты ошиблась адресом.       Её дыхание дрогнул. Сначала в нём отразилось раздражение. Потом — страх. Небольшой, но живой. Он почувствовал, как её грудь приподнимается под его весом движениями быстрее. — Ты ведь ненавидишь меня, — тихо сказала она, почти шепча. — Это нормально. Я никогда не хотела, чтобы ты... чтобы ты чувствовал. Так легче. Понимаешь? Так безопаснее.       Он резко выдохнул скзвозь стинутые зубы. Его губы исказились в насмешливой усмешке, но в глазах вспыхнула злость. — Я не ненавижу тебя, ты, тупица. Знаешь, что действительно было бы проще? Если бы я тебя вообще не знал. Не помнил. Не пускал под кожу. Но поздно. Я подцепил эту заразу, понятно?       Сая отвела взгляд, но он не позволил ей ускользнуть. Ладонь Шигараки сжала её подбородок, мягко, но с достаточной силой, чтобы вернуть её внимание. — Я зависим. Как мразь одержимый. Ты не представляешь, насколько мне легче стало бы, если бы ты исчезла! Но если ты снова испаришься, — Томура горячо прорычал у её губ, — Я уничтожу весь этот чёртов город, лишь бы найти твой пепел. — каждое слово звучало как свист пролетевшей пули.       Сая молчала. Потом, спустя минуту — или час — её пальцы медленно коснулись его запястья. Плавно. Почти нежно. Она прижалась лбом к его щеке. — Ты не знаешь, что это значит — остаться, — прошептала она. — Ты не знаешь, какой это вес. — А ты, — сказал он, — думаешь, что бег — легче? Это тоже вес. Только трусливый.       Она тихо усмехнулась, устало, без веселья. Её пальцы продолжали касаться его руки, будто проверяя, останется ли он. — Значит, ты... не боишься?       Шигарки с долей веселья хмыкнул, опуская голову ниже, к её шее. — Меня ничего не пугает, только бесит. Всё остальное — привычка.       Шигараки чувствовал, как её тело чуть расслабилось под ним, но взгляд оставался острым, цепким, как у зверя, привыкшего выживать. — Не называй это... — Сая замялась. — Ты ведь не скажешь это вслух.       Он замолчал, лишь слегка коснулся губами её скулы. — Я не называю. Я просто живу этим. Каждый раз, когда ты исчезаешь, я дохну постепенно.       Сая не выдержала — потянулась к нему, снова поцеловала, глубже, настойчивее. На этот раз без вызова. На этот раз — с признанием. И Томура не отстранился.       В комнате снова стало тихо. Только их дыхание, только треск ветра за окном, и иногда — скрип пружин кровати, долгожданное касание губ, по вкусу как нектар. Ночь медленно переходила в предутренний час. Ни один из них не отпускал. Шигараки теперь лежал рядом, головой на том же уровне, что и её, наблюдал, рассматривал видимые черты лица. — Только попробуй снова сбежать, — сказал он, почти шёпотом. С особой осторожностью коснувшись материала маски, медленно сняв. — И я устрою тебе ад на земле.       Сая моргнула два раза, на её щеках расцвел румянец. Томура мог поклясться что запомнит это выражение лица надолго... Если не навсегда.