inept. in hills

***

Чонгук хорошо помнит, как она впервые попала в его дом. Они договорились встретиться, и Чонгук, услышав трель дверного звонка, сразу же поспешил пропустить гостью в дом. Внутрь вошёл мужчина в строгом костюме, и ничего в нём не выдавало женского начала — ни походка, ни резкие линии скул, ни крупные руки. Но Чонгук уже знал, что пришедший — такой же, как и он сам. С виду мужчина, а… ну… Там — женщина. Чонгуку всю жизнь тяжело было принять свою особенность. Из-за этого он ни с кем и не был близок. Кто бы смог его понять? Но однажды, Чонгук узнал, что не один такой на свете, когда мужчина в шляпе и строгом костюме, выгодно подчёркивающим феноменально узкую для мужчины талию, наклонился к нему во время службы, и прямо задал об этом вопрос, сознательно раскрыв при этом свой собственный секрет и выдав свою заинтересованность. Чонгуку хватило его скудного опыта, чтобы понять, чего мужчина от него хотел. И что другой, такой же как он, человек смешанного пола, может помочь ему почувствовать себя правильно. Может помочь испытать то, чего раньше он не испытывал. Предложение оказалось… Не в пример соблазнительным. И он в конце концов согласился. Вот так Чонгук и обнаружил себя в этом положении, когда малознакомый ему мужчина пришёл в его дом, по-хозяйски прошёлся по квартире, остановился в гостиной, развернул для себя кресло, усевшись в него, закинул ногу на ногу и бросил чуть впереди, по направлению к замершему Чонгуку, принесённый с собой бумажный пакет. — Это моё. — сказал он. — Прими душ, надевай, и возвращайся. Его взгляд скользнул по человеку, одетому в одежду из мужского отдела, прячущую его слишком хрупкую для парня фигурку, и по прибранной наспех квартирке: двум неухоженным стопкам книг у дивана да немытой кружке на журнальном столике, которую Чонгук не успел убрать, потому что приезд Тэхёна, как и было задумано, застал его врасплох, ведь он сказал только неопределённое «вечером». Кроме этого — никаких личных вещей. Мужские костюмы на вешалках в шкафу, стандартный набор мебели без украшений, полупустая квартира, хоть и полученная в пользование уже давно. Словно и не живет здесь никакой личности. Возьми сейчас любого другого Чонгука и помести его сюда вместо этого, ничего не поменяется. Всё это будто говорило Тэхёну: Я не умею жить. Я не знаю, как быть собой. Чонгук поднял с пола пакет, стесняясь в него заглянуть, и тихо пробормотал: — Но я уже… — Мне всё равно. — перебил его мужчина. — Сказано — выполняй. И Чонгук ушёл, впервые в жизни выполняя не просьбу — приказ, и чувствуя внутри на это не отторжение, а тёплое, оседающее тяжело внизу живота, предвкушение. И густо обжигающий щёки стыд, когда после принятого наспех второго душа за вечер заглянул в пакет, доставая из него белый полупрозрачный пеньюар и такого же цвета туфельки. Горячая вода могла смыть с него пот и дрожь, но не могла смыть стыд. Пеньюар предполагал, что под него надевается бельё. Подходящего у Чонгука не было. Он всегда носил мужское. И его боксёры, даже белые, сюда совсем не подойдут. Но что ему остаётся? Выйти практически голым? Этого хочет от него мужчина? Конечно же, он надевает свои трусы, зная, что его за это не похвалят. Но даже так, всё равно Чонгук ощущает себя почти голым, потому что тонкая шифоновая ткань не скрывает его выступающей груди. Её он привык утягивать специальным широким эластичным бинтом — уж слишком женской она была. И видеть её Чонгуку приходилось лишь два раза в день в душе, что совсем не приносило ему положительных эмоций. Соблазн был велик. Но Чонгук сомневался, что ему простят ещё и это. Они уже успели немного обговорить то, как будут взаимодействовать, и Чонгук знал, что приказы не предусматривают ни импровизации, ни своеволия. Но как же было стыдно. Выйти пришлось очень скоро. Он предположил, что не стоит заставлять Тэхёна ждать. Догадывался, что ничего хорошего за этим не последует. Это правильно. Это то, чего я хочу. Он пошатнулся, едва сделав первый шаг, и схватился за стену. Выходить в таком виде было не только страшно, но ещё и очень неудобно — чужие туфли были ему велики. Кроме того, Чонгук никогда раньше не ходил на каблуках. Поэтому шёл он, ковыляя, каблуки неприятно звучали, царапая пол, и он совсем не знал, куда приспособить руки, куда их деть, и представлял, наверное, в таком виде, совсем уж нелепое для Тэхёна зрелище. Но Тэхён над ним не смеялся. Он только поменял позу, теперь уже широко раздвинув ноги. Он сидел в кресле, развалившись, как король на троне, и громко недовольно цокнул, когда Чонгук появился в гостиной и замер у самого входа, будто готовый сбежать в любую секунду. — Ты заставил меня ждать. Плохо. — сказал он, меряя Чонгука тяжёлым взглядом. — Ты должен запомнить несколько правил, Чон Чонгук. Чонгук не знал, что в таких случаях нужно делать, поэтому просто продолжал стоять, неловко скрестив руки на груди и сгорбившись, чтобы скрыть слишком явно выделяющуюся под белоснежной полупрозрачной тканью грудь. — Мои приказы выполняются чётко и беспрекословно. В глаза смотреть без разрешения нельзя. — Чонгук, ещё даже не зная, каким будет наказание, тут же опустил глаза в пол. — Ко мне обращаться только на Вы или Моя Госпожа. Никак иначе. За любую провинность или промедление последует наказание — такое, какое я пожелаю тебе дать, чтобы себя развлечь. Чонгук кивает, всё ещё глядя в пол, потому что не знает, как правильно ответить. Тэхён ему с нажимом подсказывает: — Как ты должен ко мне обращаться, Чонгук? — Моя Госпожа. — тут же шепчет ему в ответ Чонгук. Обращаться так к мужчине неловко. Стыдно. Тэхён на это лишь лукаво улыбнулся. Не ласково. Словно хищник, видящий, как дрожит его добыча и от этого приходящий в восторженный азарт от предвкушения хорошей охоты. — Впредь не допускай глупых ошибок, я не буду щадить тебя только лишь потому, что ты ещё совсем новичок. Помни, ты сам этого хотел. — Да, Моя Госпожа. — уже громче и уверенней отвечает Чонгук, на секунду метнувшись взглядом в чужое лицо и сразу же осекаясь. Тэхён заметил. Но ничего не сказал. — Сними эту тряпку и останься только в том, что я тебе дал. Больше не своевольничай, иначе мне придется заставить тебя пожалеть об этом. — …Что? — Ты слышал. Сними трусы. Чонгук замер. Его пальцы непроизвольно сжали ткань пеньюара, будто пытаясь прикрыться. — Я… — Или ты думаешь, я не знаю, что там? — Тэхён наклонился вперёд, сверля его взглядом, который ощущался на коже, Чонгук готов поставить на это даже при своей неопытности, что хуже любых ударов. — Ты же девочка, разве нет? Это знаешь ты, и знаю я. Так для чего это скрывать? Боже… Ну зачем он? Сердце Чонгука упало. Он тихонько вдохнул и выдохнул, стараясь успокоиться. Это не так сложно. Просто обнажить себя ещё немного. Обнажить её. Свою вагину. Причину горького стыда и сожалений за собственное неопределившееся с полом тело. Он тянет, мнётся, но Тэхён его больше не торопит, хотя сам сказал, что промедления не потерпит. Он рассматривает Чонгука с преувеличенным интересом, барабаня пальцами по подлокотнику. Чонгук кусает губу и не знает, куда себя деть. Дробь по деревяшке становится чаще, нетерпеливей, этот звук въедается в мозг, заставляет напрячься, немного испугаться, и отбросить вязкие сомнения. Всё это он обдумывал наедине с собой уже не раз. Жалел себя, стыдился, сходил с ума от несправедливости собственного бытия. Он резким движением, будто боясь передумать, опустил руки вниз, к резинке трусов, из-за чего взору Госпожи открылись его стыдливо сжавшиеся в комочки коричневатые соски. Потянул ткань вниз, и она послушно упала на пол, скатившись с его бёдер. Он вышагнул из него одной ногой, но зацепился второй, и туфля слетела с ноги, с громким звуком шлёпаясь на пол. Чонгук едва балансирует на одной ноге, с трудом удерживая себя от падения, подбирает туфлю и упрямо нацепляет её обратно. Обувь на пятках едва держится, стоять, а уж тем более ходить, невероятно тяжело с непривычки, и пытаясь выпрямиться, Чонгук неловко покачивается, а потом вытягивает руки, сцепляя их в замок, чтобы прикрыть в стыдливом порыве одновременно и грудь, и там, внизу. Зыркает на мужчину. Снова осекается. Но за долю той короткой секунды улавливает не злость и не вполне ожидаемое отторжение — любование. Это… Ново. И сам, не дожидаясь приказа, разводит руки в стороны, в любой момент готовый снова закрыться, только увидит в человеке напротив хотя бы малую долю отвращения. Но его не следует, и Чонгук, впервые для себя открывает, что на него — на него настоящего — могут смотреть с восхищением. Что же видит сейчас Тэхён? Не нескладного юношу в пеньюаре с чужого плеча и в слишком больших туфлях. Не парня, не определившегося до конца, кем больше является — мужчиной или всё-таки женщиной. Он видит родную душу, душу, способную его в полной мере понять, и, более того — ответить на все его желания с лихвой. Он будет его Госпожой и будет властвовать над ним. И своим властвованием его исцелит. Покажет, как правильно. Докажет, что он — правильный. И что оба они, вместе — самое верное, что может быть. И истину они найдут друг в друге. Чонгук перед ним в его любимом белье и его же каблуках. Как им таким не любоваться? Он и любовался. Мягко, вдумчиво, с жадностью, от которой у Чонгука против воли разъезжались колени, заставляя подрагивать под ногой и так неустойчивый каблук. — Иди ко мне. Ты сегодня моя девочка. — тихо зовёт его Тэхён, смотря на парня перед собой с нежностью. Чонгук почувствовал, как по его спине побежали мурашки, окатывая жаркой волной с головы до пят, а внизу живота закрутилось что-то горячее и тяжёлое, тягучее, стыдное, тянущее вниз. Он не знал, что именно в этих словах сделало его таким хрупким в этот момент — то ли нежное «иди ко мне», словно он кому-то действительно нужен, то ли «моя девочка», словно это не порок — давать кому-то видеть свою женскую, хрупкую сторону. Он робко шагнул, боясь не то неожиданного удара, не то взрыва смеха. Пошатнулся. Каблуки предательски дрогнули, и он инстинктивно вытянул руки, словно боясь упасть. Тэхён поймал его за руку, сжав её чуть выше локтя и резко притянув к себе. Тэхён не дал ему упасть. Чонгук ахнул, когда его тело врезалось в чужую твёрдую грудь. Она была совсем не такой, как его — не мягкой, как у девушки, но выступающей, потому что состояла из явно проработанных в зале мышц. Тэхён любит своё тело, это не только видно, но ещё и чувствуется. Горячее дыхание обожгло щёку, а пальцы, впившиеся в его кожу на талии, казалось, прожигали её насквозь. — Ты красивая, — прошептал он, втягивая носом воздух с нежной горящей кожи, и эти слова прозвучали как приговор, от которого перехватило дыхание. Чонгук не хотел быть красивой, он хотел быть мужественным, сильным. Хотел, чтобы всё его тело соответствовало лишь одному полу всеми своими признаками. Хотел чувствовать, что его тело определено — одной категорией, одним словом, одним смыслом. А не этим противоречием, этим хрупким, дрожащим, почти женственным существом в пеньюаре и каблуках, но при этом имеющим мужской тип фигуры и мужское же лицо. И женскую репродуктивную систему, боже. Ему казалось, если он допустит это, позволит себе быть слабым наедине с кем-то, показав настоящего себя — он просто исчезнет, потеряв к себе всякое уважение. Но он уже это допустил. И Чонгук расплакался. Не как в кино — не с одинокой слезой и драматичным вздохом. А так, как плачут, когда больше нельзя что-то внутри держать. Когда внутри скопилось слишком много и копилось слишком долго. Когда боль не выговаривалась годами. Слёзы хлынули внезапно, горячие и солёные, безобразные, мешающие дышать, оставляя мокрые дорожки на щеках и падая на полупрозрачную ткань пеньюара, в местах, где капельки впитывались в тонкую ткань, делая её ещё более прозрачной. Он не мог остановиться — будто какая-то плотина внутри прорвалась, выпуская наружу долгие годы стыда и ненависти к собственному телу. Он всхлипывал, громко хлюпая носом и стараясь не стонать вслух, но звук вырывался — жалкий, застревающий в горле. Он не знал, что делать — обнять себя, закрыться руками, упасть на колени? Он попытался прижать кулаки к груди, потом оттолкнуться от Тэхёна, потом спрятать лицо, но тело не слушалось. Стыд нарастал как удушье, мешая успокоиться, вызывая в нём панику. Чонгуку казалось, будто он вот-вот задохнётся. Тэхён не отстранился. Не засмеялся. Он не сказал ни слова. Просто держал его на своих коленях, не позволяя сбежать. Не обругал, не пытался успокоить. Знал, что Чонгук к снисхождению не привык. Его ведь пытались воспитать мужчиной. Вопреки тому, что мужчиной, как и в полной мере женщиной, он не является. Но никто попросту не знал, что со всем этим делать и какую модель поведения ему привить. Как не знал этого и сам Чонгук. И поэтому так сильно запутался. И так, Тэхён просто держал его, позволяя плакать. Его руки были на Чонгуке — держали твёрдо, уверенно, не позволяя ни упасть, ни спрятаться. Он дал ему выреветься — молча, будто говоря своим напряжённым телом: «Я здесь. Я вижу тебя. Я не ухожу». Но при этом: «Я тебя не жалею». А потом медленно провёл большим пальцем по мокрой щеке, собирая влагу. Это прикосновение было неожиданным и странным, непривычным — не утешением, не актом сострадания, жалости, а жестом обладания. Он не вытирал слёзы — он собирал их, будто хотел оставить себе. Как доказательство того, что Чонгук в этот момент ему принадлежит. — Ты сегодня моя девочка, — сказал он, подтверждая то, что Чонгук почувствовал через это касание. Но теперь голос был другим — тёплым, основательным, даже с оттенком странной гордости. Как иначе? Ведь первый шаг к исцелению уже сделан. Нужно выпустить отравленную жидкость прежде, чем рана заживёт, до того, как станет слишком поздно, и яд отравит душу. Иначе нельзя. Ведь Чонгук слишком молод, слишком красив, слишком нежен, чтобы позволить ему всю жизнь жить во лжи, без причины себя ненавидя. — И я научу тебя не стыдиться этого. А Чонгуку было стыдно, так стыдно сидеть сейчас на чужих коленях и плакать как какая-то девчонка, когда он должен был на собственных коленях стоять перед ней и выполнять её приказы. Так почему же это не так просто, как казалось ему тогда, когда он на это всё соглашался? Чонгук только громко надрывно всхлипнул. Его подбородок дрожал так сильно, что ему самому от себя становилось противно. Но внутри теплилось ещё что-то — отчаянная, безумная надежда, что если он не отпугнёт Тэхёна сейчас, когда он вот такой, то, может быть, во всём этом есть какой-то смысл? Если Тэхён увидит его таким — противным, нескладным, поломанным, и не отвернётся, значит, он для него на самом деле что-то да значит. Тэхён провёл рукой по его затылку, не гладя, не уговаривая, а просто фиксируя. Он смотрел ему прямо в глаза, и Чонгук даже не моргал, не пытался смахнуть влагу с ресниц, будто его загипнотизировали. Он выглядел, как пушистый заяц, схваченный за уши хозяином и вытащенный его неумолимой рукой из коробки, в которой он прятался ото всех. Боль Чонгука заземлила. Дыхание перестало вырываться рывками, а стало замедляться, постепенно выравниваясь. Слёзы всё ещё текли, но уже не сражались с ним, не разрывали его изнутри. Чонгук всё ещё плакал — но теперь он позволял себе это. Когда Тэхён увидел, что существо перед ним уже не собирается впадать в истерику или умирать от разрыва сердца прямо на его коленях, он его отпустил. И Чонгук тут же, как прирученный зверёк, прильнул ближе к Тэхёну, уткнулся лбом в его ключицу, по-прежнему дрожа. Тот не говорил больше ничего. Просто держал его, дышал с ним в одном ритме. Потому что сейчас это было важнее всех слов. Но он никогда не был особо терпеливым c сабмиссивами, особенно с теми, кто должен был учиться, даже с неопытными, поэтому надолго его не хватило. Он стал доминантом не ради того, чтобы терпеть чужие капризы, а ради того, чтобы способствовать росту сабмиссива. Ради их боли, преобразованной в силу. Ради их стыда, превращённого в достоинство. Тэхён чуть отодвинулся, оценивающе окинув Чонгука взглядом, будто держа перед собой паршивого котёнка на расстоянии вытянутой руки, лишь бы не запачкаться об него слишком сильно. Растрёпанный, ослабший, с опухшими от слёз глазами. Такой жалкий… но такой настоящий. Идеальный материал. Чонгуку стало ещё противнее от себя, когда он увидел мокрые пятна на пиджаке Тэхёна, поэтому следующие слова совсем сбили его с толку: — Соблазни меня. Чонгук почувствовал, как всё его тело мгновенно вспыхивает от удушливого стыда. Он просто уставился на человека перед собой огромными испуганными глазами и замер, будто сказанное никак его не касается. Пришлось напомнить ему, что это не предложение, а приказ. — Ты будешь соблазнять меня. Своими движениями. Глазами. Чем хочешь, на что хватит твоей явно скудной фантазии, мне всё равно, — Тэхён говорил медленно, растягивая слова, словно наслаждаясь реакцией. — Если мне понравится — я сделаю тебе хорошо. Он наклонился вперёд, и его красивые тонкие губы искривились в усмешке: — Нет? — он пожал плечами, и от этого у Чонгука холодок пробежал по спине. — Пеняй на себя. Вот это уже была откровенная проверка. Тэхён этого даже не скрывал. Да и зачем? Это ведь было обучение. Не ради секса, не ради тэхёнового удовлетворения, не ради плотского удовольствия — ради того, чтобы преподать запутавшемуся человеку необходимый ему урок. Ради того, чтобы Чонгук увидел себя со стороны и перестал играть в чужое, навязанное ему с детства, мужество. Чтобы столкнулся лицом к лицу с тем, как нелепо он выглядит, пытаясь быть тем, кем не является. Тэхён хотел показать ему: неуверенность не скрывается под маской разврата, когда человек переступает через черту совершеннолетия или вступает в первую половую связь. По крайней мере, в близости с ним это происходит совсем не так. С ним неуверенность исцеляется встречей с тем, что больше всего пугает. Она обнажается и перерабатывается. На коленях. Со слезами. С желанием понравиться, несмотря ни на что. Чонгук понял, что предпринять что-то ему всё же придётся, и решил действовать так, как себе это представлял: неуверенно положил ладонь на своё бедро, медленно провёл по ткани подола, слегка его приподнимая, будто дразня этим Тэхёна. Он помнил такие сцены из фильмов — там женщины всегда были дерзкими, знойными, уверенными. Он попытался изящно откинуть голову, чуть приоткрыв чувственно рот, и стрельнул глазами в лицо Госпожи. Рот захлопывается со звонким стуком зубов. Он так и знал. Конечно, Чонгук проваливается. Его неловкие попытки Тэхёна смешат. Как может возбудить другого человека несчастное существо, которое даже само не считает собственное тело привлекательным? Тэхён ухмылялся, явно не впечатлённый. Жалкие невнятные попытки исправить положение его лишь забавляли. У Чонгука от его реакции тут же всё внутри сжалось, и он резко опустил взгляд, хмурясь, хлюпая носом и отчаянно пытаясь не расплакаться снова. Его щёки горели, как в лихорадке. Тэхён только поднял насмешливо бровь — и этого было достаточно, чтобы всё внутри с грохотом рухнуло. Чонгук чувствовал, как у него предательски дрожат руки, и начал теребить подол пеньюара, по привычке стараясь это скрыть, стесняясь даже поднять взгляд или попробовать снова, зайти с другой стороны, предпринять что-то ещё, пока не поздно. — Это всё? Тон Тэхёна был холоден. Он вздохнул, так и не заинтересованный, почти скучающий. Он звучал настолько разочарованно, что Чонгук инстинктивно сжался, будто пытаясь стать меньше. Он не хотел, чтобы у Тэхёна о нём осталось только такое впечатление — мнущееся, рыдающее нечто, не умеющее даже завести свою Госпожу, чтобы она его захотела. Как же он жалок. Как противен самому себе. Неумеха. — Моя Госпожа… пожалуйста… дайте мне ещё один шанс… — Чонгук выдохнул слова хрипло, как раненый зверёк. Он не играл. Он умолял. Не ради оргазма или крохи удовольствия — ради признания. Чтобы научиться. Ради того, чтобы ему позволили быть таким, каким он был: напуганным, сбившимся с пути, отчаянно нуждающимся в ведении. В чужой крепкой руке, которая знает, в каком направлении его вести. Тэхён вздохнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Он видел его насквозь. И в этом было не раздражение, а личный вызов, который он бросал себе каждый раз, связываясь с неопытными сабами. Что ж… Работа началась. — Хорошо. Он обхватил рукой подбородок Чонгука, приподнял его лицо. — Но только потому, что ты делаешь это впервые. И я даю тебе шанс. Один. Голос стал твёрже, ниже. — Ты учишься сейчас и запоминаешь на всю жизнь. Не быть развратной куклой, которую ты сам придумал в голове. А быть собой. И быть моей. Понимаешь? Чонгук кивнул, почти незаметно, но Тэхён принял и этот скромный ответ, хотя не должен был. Губы парня дрожали. Конечно, из сказанного он не понимал ни слова, и это было видно. Нужно было показать ему, что это нужно не только Тэхёну, но и ему самому. Поэтому он наклонился и прошептал у самого уха: — Ты хочешь научиться быть красивой? Научиться не отворачиваться от своего тела, а наслаждаться им? Хочешь, чтобы я смотрел на тебя и видел в тебе не клоуна, а мою девочку? Чонгук замер. Глаза его на секунду снова заволокло горячей влагой, но он смахнул её с ресниц, даже не заметив, и закивал. — Тогда слушайся. И не пытайся быть кем-то другим. Я хочу тебя. Но настоящего. Иначе во всём этом нет никакого смысла. Я не желаю участвовать в пошлом фарсе. Хочешь быть рабыней — учись подчиняться и наслаждаться этим. Не хочешь, так зачем тогда звал меня? И, глядя в его испуганные, влажные глаза, он улыбнулся — впервые по-настоящему тепло. Потому что знал: путь только начинается. И он научит его. Через стыд. Через сопротивление. Через тысячи провалов, сколько бы не пугал тем, что уйдёт после первой ошибки. Потому что именно так закаляется покорность — не под хлыстом, а под правдой, тяжёлой, такой, какую принять трудно, но принять необходимо, чтобы не прожигать свою несчастную жизнь во лжи. Он резко встал, спихнув с себя чужое тело, как надоевшую пылинку и грубо схватив за волосы, потянул Чонгука за собой в его спальню, где видел единственное в квартире, встроенное в шкаф-купе зеркало. Чонгуку пришлось волочиться за ним в полусогнутом состоянии, вскрикивая от боли, вонзающейся в скальп до искр из глаз. По дороге он потерял туфли, а пеньюар распахнулся, перекрутился и слетел с одного плеча, почти полностью Чонгука обнажив. Тэхён его совсем не жалел. Это было по-настоящему. Это было больно. Чонгуку нравилось. Тэхён не испытывал к нему жалости. Потому что Чонгук не был жалким. Его не за что было жалеть. Он не был ни обделённым чем-то, ни инвалидом, ни терпевшим какие-либо жизненные лишения, кроме поселившегося в его голове мусора, который необходимо было вытрясти жёсткой рукой, пока он не укоренился там окончательно. — Смотри. — сказал он, выпустив чужие волосы и позволив Чонгуку выпрямиться. Чонгук зажмурился, не в силах вынести вида своего отражения. — Я сказал — СМОТРИ! Резкий тон заставил его вскинуть веки — и он увидел её. То, что Чонгук увидел в отражении, разрывалось на части в его восприятии. Он был готов рыдать, кричать, разбить это зеркало к чёрту — только бы не видеть это. Тело мужчины, запертое в женской одежде. Выступающую, развившуюся по женскому типу, маленькую грудь. Вагину. Девушку в полупрозрачном пеньюаре, с растрёпанными волосами, подстриженными под мужскую стрижку, с заплаканными глазами… и дрожащими губами. Его собственное отражение, которое он так ненавидел все эти годы. Он ненавидел эту картинку. А ещё — чувствовал, как внутри, там, где всё самое запретное, тихо что-то отзывается. Это был он. Вся его противная, незавидная суть — обнажённая, ранимая, настоящая. — Это ты, — прошептал Тэхён, и его пальцы неожиданно ласково вплелись в пряди Чонгука, голос его стал непривычно мягким, почти бережным, но жалящим, словно прикосновение смоченной в спирте ватки к свежей ране. — Смотри внимательно. Знакомься. Тот попытался отвернуться, но Тэхён резко схватил его за подбородок второй рукой, заставляя смотреть. Тепло его тела, прижавшееся к Чонгуку со спины, согревало даже через слои ткани. Только это позволяло ему держаться. Не убегать. Смотреть, даже если противно, лишь бы не лишиться этого тепла. Крепкого надёжного плеча за своей спиной, на которое можно положиться. На которое можно опереться. — Нет. Ты посмотришь. Ты прекрасна. — Это слово сказанное намеренно в женском роде, будто вонзилось в Чонгука острой иглой. Он едва не задохнулся. Он ненавидел быть названным таким образом — но ещё больше желал, чтобы кто-то сказал это ему именно так. Без смеха. Без насмешки. Без «тебе идёт, ха-ха». А по-настоящему. — Ты не мужчина. И не только женщина. — Голос Тэхёна звучал теперь глубоко, как колокол. Этот низкий мелодичный звон рождался в его грудной клетке, которая всегда была широко раскрыта, готовая принять на себя удар. Тэхён никогда не прятался от мира. И звук этот, отражаясь от его рёбер, проникал в тело Чонгука сквозь его спину, резонируя внутри, как бас на концертной площадке, будто Чон по неосторожности встал слишком близко к колонкам. — Ты можешь позволить себе быть любым. Или быть никем. Можешь выбирать каждый день, кем тебе быть. Но не можешь отказаться от одной из своих частей. Иначе предашь себя. Это дар, Чонгук, а не проклятие. Так прими же его. И самое страшное было то, что Чонгук поверил. И в этот момент всё, что раньше держало Чонгука на плаву, лопнуло. Установки родителей, слова врачей, насмешки сверстников, липкое снисхождение учителей. Он затрясся, но уже не от паники — от освобождения. Губы дрожали, глаза расплывались от слёз, застилая обзор, но за спиной словно расправлялись скомканные вырванные ранее с корнем крылья. Он поверил. Не сразу. Не до конца. Но где-то глубоко внутри, впервые за все свои годы — поверил, что его существование имеет право не считаться уродством. Тэхён молчал, чувствуя, как под его руками это странное, нежное, вывернутое перед ним наизнанку своей душой создание медленно сдаётся его воле и принимает его слова за единственно верную истину. Он не испытывал злорадства, не наслаждался страданиями Чонгука — он просто знал: иначе нельзя. Он был слишком хорошо знаком с самоуничтожением, с самоотверженным желанием «быть удобным», прятать боль, прятать тело, которое не вписывается в шаблоны. Он прошёл через ненависть к себе. Через стыд. Через вечные попытки быть «нормальным» — пока не понял, что это ловушка. Ты никогда не будешь достаточно хорошим, не станешь идеальным, не угодишь всем, пока плюёшь себе под ноги вместе с ними, со своими обидчиками, соглашаясь с их насмешками. Поэтому он воспитывал. Не наказывал, не ломал, а именно формировал — как кузнец, из грязной руды выплавляющий нечто, рождённое стать прекрасным. Чонгук пытался поиграть с ним в подчинение, не прочувствовав до конца, что это значит на самом деле. Попытался не выполнить приказ, а притвориться соблазнительной, угодливой, «правильной». И он провалился. Потому что покорность — это не принятая по команде поза, не акт бездумного слепого подчинения. Это обнажение души. Это путь. И, если идти по нему честно, он даёт свободу. Но сначала — приносит душе невыносимую боль. Вот чему учит его Тэхён. Он показывает: ты не можешь стать настоящей сабмиссив, если бежишь от себя. Если тебе стыдно за своё тело — оно станет твоей тюрьмой. Но если ты примешь его, если обнажишь свою хрупкость — оно станет твоей силой. Это то, что Чонгук ещё только учится понимать. Но научится со временем. Сегодня лишь нужно сделать к этому первый шаг. А первый шаг, как известно, самый сложный. Но это не означает, что дальше будет легче. Едва ли. Он не хочет, чтобы Чонгук просто научился хорошо выглядеть в роли раба. Он хочет, чтобы тот вырос. Принял в себе всё женское без страха. Признал своё желание быть ведомым, не как извращение, а как естественную форму силы, как одну из сторон медали. Что одно совсем не обязательно отрицает второе. Что двойственность — не двуличность, как ему все наперебой твердили прежде. Он хочет показать, что подчинение не делает тебя слабым. Оно требует мужества — быть собой, быть уязвимым, смотреть на своё отражение и не отворачиваться. Он хочет научить Чонгука жить без вранья. Без необходимости доказывать кому-то, что он «достаточно мужественный» или «достаточно нормальный». Он хочет подарить ему самое важное: свободу быть собой — любой версией. И потому его теплое снисходительное отношение сейчас — это не милость. Это награда. За первый шаг к принятию. Тэхён велит Чонгуку стать перед ним в центре комнаты, где его будет хорошо видно. Сам он поворачивает от письменного стола компьютерное кресло так, чтобы хорошо видеть своего подопечного, снимает запятнанный пиджак и небрежно набрасывает его на спинку, прежде чем сесть. Затем он хорошо проводит время, заставляя Чонгука медленно, по команде, делать вещи, вызывающие у него стыд — танцевать, прикасаться к себе, вслух произносить, чего он хочет. Сначала Чонгук отказывается. Но под давлением взглядов и тона Госпожи, и желания быть хорошим, покорным, он сдаётся. Почему? Да очень просто. Плотная тишина, лишь прерываемая тяжёлым дыханием Чонгука, наполняла пространство, пока Тэхён сидел, опираясь на спинку игрового кресла Чонгука, и изучал его жадным маслянистым взглядом. Он специально поставил Чонгука в центр — на свет, сам оставшись в тени. Ввёл Чонгука в зону уязвимости. Здесь нельзя было спрятаться ни от чужого взгляда, ни от собственного стыда. Свет вычерчивал каждый изгиб его тела, словно выставляя на показ не просто кожу, мышцы, части тела, изъяны, а всю внутреннюю суть, которую Чонгук привык прятать: колебания, страхи, желания, за которые он презирал себя. — Танцуй. Голос Тэхёна прозвучал спокойно, но Чонгук не обманулся, приняв его за приказ. Тэхён всегда говорил так — без агрессии, с ожиданием. И уверенностью в том, что будет так, как он велит. Глаза Чонгука метались: сначала — на пол, потом — на Тэхёна, потом — на себя, в зеркале, на застывшее отражение — искажённое напряжением, со следами слёз, с растрёпанными волосами. Его собственное тело, зажатое и замороженное страхом. — Я не буду повторять. — Тэхён отрывисто, предупреждающе осадил его, но Чонгук не желал сдаваться в своём отчаянном упрямстве. — Мы можем… Можем выключить свет? Или хотя бы приглушить? — проблеял он, глядя в пол. Наконец вспомнил, что в глаза Тэхёну, вообще-то, смотреть нельзя. — Нет. Чонгук замер, чувствуя, как ноги подкашиваются от страха. — Пожалуйста. Пожалуйста. Тэхён только вскинул на это бровь. И что-то внутри Чона дрогнуло. Командный тон вызвал боль — как удар. Но не тот, что ранит — а тот, что выводит из оцепенения, заставляет вспомнить, что он здесь не просто так, не случайно. Он сам позвал Тэхёна. Он хотел быть разоблачённым. Сломанным. Обнажённым в самом глубоком смысле. Ему нужно было это. Нужно было, чтобы кто-то увидел его насквозь и не отвернулся. И он начал двигаться. Неловко. Прерывисто. Механично, будто в теле не было ни пластики, ни желания. Руки дрожали — не от холода, а от отвращения к себе. Каждый жест давался с боем. Он никогда не танцевал для кого-то. Но танцевал в одиночестве. Тэхён об этом знал. Как знал и то, что он не может выносить необходимости быть в центре внимания. Что он теряется, когда на него направлен беспрерывно хотя бы даже один взгляд живой души. Он знал. И всё равно этим воспользовался. Тэхён смотрел молча. И только когда Чонгук наконец начал чуть свободнее шевелить бёдрами — с неуверенностью, с больной грацией — он сказал: — Скука. Остановись. Голос резал. Безразличие — как хлёсткая пощёчина. Словно Тэхён не просто оценил движения, а оценил его. И признал недостаточным. Бесполезным. Никаким. Чонгук замер. Сердце сжалось. Пульс бился в ушах. Он ждал крика, ждал упрёка, но вместо этого получил лишь звенящую тишину. И в этой напрягающей паузе Тэхён встал. Пошёл к выключателю, гася верхний свет. Понял, что так толку не будет. Медленно подошёл. Шаги его были тяжёлыми, размеренными. И в этих шагах — всё доминирование мира, вся сила человека, который не спешит, потому что уверен в своей власти. «Ты так ничего и не понял» — подумал он, становясь напротив этого вялого дрожащего существа. Он не хотел танца в эстетике. Ему был нужен порыв. Он хотел, чтобы Чонгук разделся душой, а не телом. Чтобы перестал думать, как выглядит, и начал чувствовать, кем он является. Чтобы принял, что покорность — это не про слабость, а про силу быть настоящим, даже если настоящесть уродлива, стыдна, безобразна. Он подошёл близко так, что теперь они стояли почти вплотную и Чонгук едва дышал ему в грудь, потому что его присутствие этого несчастного человека пугала, заставляла робеть. Но заставляла хотеть. Манила быть ближе. Тэхён это знал. И наклонился. Схватил Чонгука за подбородок и заставил поднять блуждающий взгляд. — Танец, особенно такой — это не про движения, красивые па, гибкость или пластику, не про умение попасть в такт музыке, — сказал он мягко, почти ласково. — Это про то, как ты позволяешь себе быть увиденным. Если ты один, ты должен показать себе себя. Если со мной — должен открыться. Он сделал шаг назад. — Прикасайся к себе. Медленно. Там, где тебе неловко. Где ты боишься. Где ты думаешь, что тебя никто не должен касаться. Чонгук побледнел. Он вцепился пальцами в край пеньюара. Хотел сказать «нет». Хотел спрятаться. Но глаза Тэхёна не оставляли места для отступления. Там не было гнева — только знание. Он знал, как это работает. И Чонгук тоже чувствовал — если не сделает это сейчас, он больше никогда не сможет. И он дотронулся. Кончиками пальцев — до бёдер, до живота, до груди. Медленно, неуверенно, будто исследовал чужое тело, не своё. Рот приоткрылся — не от наслаждения, а от стыда. Как будто на каждом миллиметре кожи было написано: «ты не должен этого делать» и за каждое прикосновение его било током, оглушая. Но он делал. А потом не выдержал душевной боли, ведь прикосновения не причиняли боль — они были приятными, и это было греховно, ведь так твердили ему всю его сознательную жизнь, поэтому он, почти плача, выдохнул: — Пожалуйста, Моя Госпожа… не заставляйте меня… или… просто… прикажите мне… Слова вылетали обрывками, но в них была правда. Не отрепетированная, вымученная. Настоящая. Он хотел. Хотел быть ведомым. Хотел быть тем, кем боялся быть. Хотел, чтобы кто-то дал разрешение на то, за что он ненавидел себя. Он хотел — и презирал это желание. И оттого внутри всё разрывалось на части. А Тэхён был спокоен. Он улыбался. Ведь он знал: сейчас начинается главное. Он ведёт Чонгука по тонкой грани между унижением и свободой. Он не разрушает, он открывает. Но для этого сначала нужно снять с него защитную плёнку. И снять её аккуратно не получится — чуть потянешь — и она рвётся, причиняя боль. Его цель — не просто сломать защиту, а помочь Чонгуку понять, что позор — это не враг, а зеркало. Что за ним скрываются настоящие желания, и через их признание приходит освобождение. Он показывает: твоя природа не грязная. Твоя уязвимость — не уродство. Это и есть ты. Тэхён молча наблюдал, как Чонгук прикасается к себе, замирая от стыда. Он дрожал. Его пальцы скользили по телу ломаными движениями, замедлялись, стопорились, а затем возвращались рывками, потому что Тэхён приказал не останавливаться. А Чонгук хочет быть хорошей девочкой. Он мечтает об этом. Просто этого ещё не знает. Он всё ещё был зажат, скован. И Тэхён понял: этого недостаточно. Он не может просто стоять и приказывать. Он должен направить. Он подошёл ближе. Плавно, как тень, встал за спиной Чонгука, и в этом движении не было агрессии — только грация и направляющая твёрдость. Тот самый контроль, который не требует громких слов. — Смотри в зеркало, — произнёс он низко, его губы касались уха Чонгука, будто бархатная ткань касается кожи, рождая мурашки. — Я покажу тебе, как двигается тот, кто не прячется. Он обхватил Чонгука за талию и легко потянул его назад, прижимая спиной к своему телу. Они стояли вплотную. Грудь к спине. Сердце к сердцу. — Не думай. Чувствуй, — выдохнул Тэхён и положил свои ладони поверх его. — Дай мне вести. И начал движение. Сначала — медленно. Качнул его бёдра влево. Вправо. Поймал ритм, будто это был не танец, а разговор. И поэтому им не нужна была музыка. Чонгук, сначала напрягаясь, постепенно начал отпускать себя. Его мышцы сопротивлялись — но не потому, что не хотели, а потому что слишком долго были зажаты страхом. — Вот так, — шептал Тэхён, скользя ладонями по его животу, затем вверх — по груди, по плечам, направляя. Он приподнял его локти, развёл руки в стороны. — Почувствуй себя. Займи столько пространства, сколько будет нужно и даже больше, столько, сколько пожелаешь. Будь красотой. Даже если тебе кажется, что ты ею не обладаешь — позволь себе танцевать, будто в тебе она воплощается как ни в ком другом. И Чонгук начал двигаться. По-прежнему неловко, но уже с чем-то новым в теле — с присутствием Тэхёна за спиной становилось проще. С ним всё становилось проще. Потому что Тэхён всегда знал на всё ответ. Он знал, что делал. Он знал, что делать должен Чонгук. И поэтому Чонгук позволял ему приказывать. Ведь сам он никогда не знал наверняка, как стоит поступить. Сомнения мучали его. Мысли душили. И только Тэхён вносил в них ясность. Тэхён приносил с собой покой в душу Чонгука, бесцеремонно наводя в ней порядок. — Потому что так и есть. — прошептал он ему в шею, мимолётно целуя. Дыхание Чонгука участилось. Не от движений, не от лёгкой физической нагрузки, почти неощутимой и бессмысленной, а от волнения, которое приносило с собой предвкушение. Он чувствовал, как тело Тэхёна двигается за ним — медленно, плавно, будто передаёт ритм изнутри, не через музыку, а через близость. И учился предугадывать его. Внимать. Чувствовать. — Это не про танец, — прошептал Тэхён, — это про власть. Про то, как ты её отдаёшь… и как получаешь обратно. Он опустил руки Чонгука вниз, провёл ими по его бёдрам, развернул корпус. Теперь они стояли лицом друг к другу. Чонгук задыхался — от возбуждения, от смущения, от головокружительного перелома стыда в наслаждение. — Двигайся со мной. Больше бёдер. Меньше страха. Он сам плавно качнул таз вперёд, грудь расправилась, глаза смотрели прямо в глаза. И Чонгук, дрожа, прогнулся, прижимаясь к нему. Это было приятно. Это пьянило. И он повторил. Их животы прикоснулись через ткань, и Чонгук почувствовал прилив тепла. Впервые — не потому, что был вынужден. А потому что хотел. Хотел быть таким же. Хотел впустить в себя силу, которой излучал Тэхён. Тэхён не смеялся. Не оценивал. Он смотрел на него, как на что-то дикое, рождённое в огне, и это выражение пробивало Чонгука сильнее, чем любой крик или пощёчина. — Красивый, — выдохнул Тэхён, еле слышно. — Ты даже не представляешь, насколько. И в этой фразе не было игры или обмана, или желания приукрасить действительность, чтобы им управлять. Только правда. Жёсткая, обжигающая. Чонгук зажмурился, потому что не смог этого выдержать. Потому что впервые не чувствовал себя вещью. Он чувствовал себя желанием, жизнью, которой наконец позволили быть. Их движения слились в одном ритме. Танец стал откровением. Исповедью тел. Каждое прикосновение Тэхёна к его телу рассыпалась от места касания искрами — как точка фокусировки. Он не просто направлял Чонгука, он передавал ему своё ощущение себя: уверенность, власть, принятие. Снисходительность к изьянам. Любовь. Словно хотел сказать: вот, почувствуй, какой ты можешь быть. Вот, как я тебя вижу. Вот, кем ты можешь стать — если позволишь себе быть неидеальным, но настоящим. И Чонгук наконец понимает: через танец Тэхён учит его владеть своим телом, не стыдясь его. Двигаясь, он перестаёт быть наблюдаемым объектом и становится действующим субъектом. Это первый шаг к принятию феминности, к уверенности в уязвимости. Тэхён даёт ему не просто приказ что-то сделать — он даёт ему необходимый опыт, где слабость становится достоинством. Недостаточно просто приказать Чонгуку: люби себя. Нужно создать условия для этой самой любви. Нужно показать ему, что это не так уж и сложно. И всего лишь немного подтолкнуть в нужном направлении, чтобы не заблудился. Он учит Чонгука соединять страсть и покорность, чтобы тот научился ощущать: «да, я подчиняюсь потому что хочу, а не потому что меня заставили». Он хочет передать Чонгуку знание: Ты можешь быть желанным и сильным одновременно. Даже если выполняешь чужие приказы, стоя на коленях, даже если дрожишь при этом от стыда — ты управляешь этим моментом, если принимаешь его. Сила может быть передана через прикосновение, а не крик. Страсть — это не безумие, а язык тела, которым можно научиться говорить. И стыд — не враг, а портал к глубинной трансформации, если ты готов войти в него не один, а с тем, кто умеет вести. Комната всё ещё была разогретой их дыханием. Зеркало, перед которым они только что танцевали, запотело, и теперь хранило отражения их прикосновений. И отпечатки ладоней Чонгука на нём, когда Чонгука прижали к зеркалу спиной, вжимаясь жарко, пылко, чтобы поцеловать. Чтобы выпить с его губ эту новую жизнь, родившуюся между ними сейчас, но принадлежавшую телу Чонгука. И Тэхён не жалел. Ведь весь Чонгук отныне принадлежал Тэхёну. Тэхён в поцелуе кусался. Чонгук прежде не знал, что так можно. Он не закрывал глаз, не отводил взгляда. Чонгук же, робко ему отвечая, жмурился, жмясь к нему голодным дрожащим котёнком. И своим бедром, втиснутым меж его бёдер, Тэхён отчётливо чувствовал, как Чонгук пульсировал. Он отступил, становясь чуть поодаль, чтобы лучше этого нового Чонгука рассмотреть, уже не касался, но вся его аура всё ещё держала Чонгука в ежовых рукавицах. В пространстве между ними не было ни одного прохладного сантиметра воздуха — всё было пронизано напряжением, как перед раскатом грома. Воздух был густым, сладковатым от возбуждения и пота. Чонгук стоял, дрожа — его бёдра были влажными, и это его пугало. Он никогда не был таким мокрым. Даже в одиночестве, даже когда случайно задевал себя во время душа — никогда. А сейчас… Он украдкой глянул вниз. Тонкая ткань пеньюара прилипла к внутренней стороне бёдер, пропитавшись влагой. — Говори, чего ты хочешь. — голос Госпожи был как остриё ножа: не громкий, но без права его проигнорировать. Его тело горело, пульсировало там, но сказать об этом было отчего-то так сложно. Чонгук сжался, губы приоткрылись, но звук будто застрял где-то глубоко в горле. — Я… — Вслух. Не мямли. Пауза. Внутри Чонгука шёл напряжённый внутренний бой. Он, словно на расстреле, закрыл глаза, пытаясь спрятаться в темноте под веками. Не получилось. Судя по всему, выходило, что он проигрывал. Голос Тэхёна продолжал существовать внутри него, как импульс, приводящий в движение застывшие мышцы, как зов. — Я хочу… чтобы вы… трогали меня… — хрипло сорвалось с его зацелованных губ, и тут же он будто захотел вернуть слова назад, как невольную слабость. Но Тэхён не позволил. — Где? — В… там… Тэхён хмыкнул, довольный этой маленькой победой. и вновь заговорил, побуждая продолжать. Беспощадно. — Говори чётко. — Внизу… Моя Госпожа… — он выдохнул, чувствуя, как между ног становится ещё мокрее. Молчание повисло между ними, плотное, как мёд, но сладкое, такое сладкое, что Чонгук против воли облизывал губы, которые Тэхён целовал. С которых когда-то без спроса беспощадно сорвал первый поцелуй. Тэхён подошёл ближе — не быстро, не угрожающе. Но с тем самым волевым достоинством, которое заставляет опускать глаза ещё до касания. Он склонился ближе, губами почти касаясь щеки Чонгука. — Теперь прикоснись. Прикоснись там так, как до этого касался своего тела в танце. Рука Чонгука задрожала, прежде чем подняться. Это был не жест, исполненный плотского желания — это был акт подчинения себе, как шаг над пропастью, прежде чем его прежние установки сломаются, и он поймёт, что столько лет стыдился этой части своего тела зря. Ведь Тэхён на неё смотрел с вожделением. Будто уже там был, трогал её, ласкал. И оттого ещё больше Чонгуку хотелось сделать всё, что он просит, лишь бы поскорее ощутить на себе, так ли это приятно, как подсказывает подсознание. Он коснулся. Едва-едва. И его лицо сразу исказилось — не от отвращения, а от растерянности. Он коснулся себя через ткань — и тут же дёрнулся. Пальцы, тронув запретное, застопорились, не зная, что делать дальше. Тэхён наблюдал за этим, и впервые за вечер его губы растянулись в настоящей улыбке. — Хорошая девочка. — Я… — всхлипнул он. — Я… не знаю, как… — признание вышло тихим, будто он совершил преступление и стыдился в нём сознаться. — Я… я никогда этого… перед кем-то… вообще… сам толком… Он оборвался, опуская глаза. Глаза, в которых плескались и позор, и интерес, и мольба. И самая настоящая жажда. Тэхён замер. И ухмыльнулся. Но это была горькая ухмылка — не от насмешки, а от того, как болезненно очевидной стала истина, которую он и так знал. Как можно прожить столько лет, но так и не испытать ни разу в жизни наслаждения? — Конечно, не знаешь, — тихо сказал он, склонившись ближе. — Я и не думал, что знаешь. Всё твоё тело кричит об этом. Он протянул руку и нежно коснулся подбородка Чонгука, заставляя его поднять голову. Это уже начинало входить в привычку. Он уже был в шаге от того, чтобы отказаться от собственного правила — не позволять сабмиссивам смотреть в глаза, — лишь бы видеть эти бездонные омуты перед собой всё время, наслаждаясь так ярко читающимися в них эмоциями. Эмоциями, которые Тэхён в нём вызывает. — Слишком занят тем, чтобы стыдиться, чтобы хоть раз позволить себе желать. — вздохнул он. — Как прискорбно. Хорошо, что я тут, чтобы это исправить, правда? Чонгук заскулил, притираясь к нему ближе, лишь бы скрыть пылающее лицо, но Тэхён уже увидел всё, что хотел. Он мог бы быть грубым. Мог бы заставить. Застыдить ещё сильнее. Но вместо этого он прижал Чонгука к себе, одной рукой обняв за талию, другой — обхватив за затылок, чтобы покрыть мокрыми алчными поцелуями так удачно подставленную шею. — Ты отдаёшь мне власть, потому что сам её никогда не брал, — выдохнул Тэхён, смотря в его глаза. — Но я не собираюсь держать тебя в клетке. Я учу тебя владеть собой даже в подчинении. Потом он отстранился, вновь неумолимо разворачивая Чонгука к ненавистному ранее зеркалу, и его ладонь, без давления, направила руку Чонгука вниз — туда, где он должен был коснуться себя снова. — Давай. Медленно. Я с тобой. Смотри на себя. Не бойся. Это — ты. Это твоя сила. Чонгук сглотнул. Пальцы снова коснулись влажности меж стыдливо сомкнутых бёдер. На этот раз — под взглядом Тэхёна, под его дыханием, под его разрешением быть. Быть неправильным. Ошибаться. Бояться. Пробовать снова и снова. И впервые он не отвернулся от себя. Тэхён — не просто доминант, он наставник, целитель, даже если выглядит жёстким. Он знал, что Чонгук никогда по-настоящему не трогал себя. Не от нежелания, иначе бы здесь сейчас не стоял, а от вины и страха. И именно поэтому он довёл его до признания — не чтобы унизить, а чтобы сбросить с него фальшь. Для Тэхёна это не просто игра, очередной экшен, который подарит эмоции и разрядку, а после забудется. Это терапия через власть. Он хочет, чтобы Чон осознал: его феминность, покорность, чувствительность — не изъян, а оружие. Но чтобы владеть им, Чонгук должен перестать прятаться. Он должен взять своё оружие в руки. Метафорически… И физически тоже. — Я… я не… — он задыхался, — Я никогда… не был таким… мокрым… Тэхён рассмеялся — низко, глубоко. — Это значит, что тебе нравится. Уязвимость — не слабость, если ты проходишь через неё осознанно. Стыд не исчезает от отрицания, не лечится игнорированием проблемы. Он рассеивается, когда на него смотрят в упор — особенно под чьим-то принимающим взглядом. Желание можно выразить даже в подчинении. А подчинение, по своей воле, — это акт силы, а не сломленности. Иногда власть — это не кнут. Это рука, поддерживающая в нужный момент, указывающая направление, ведущая сквозь тернистый путь, если это необходимо. И тот, кто велит тебе опуститься на колени, может быть тем, кто впервые поднимает твою голову, чтобы ты увидел, кто ты есть. Он взял Чонгука за запястье и повёл к большому креслу перед зеркалом. — Садись. Чонгук замер, не понимая — нет, боясь даже представить то, что от него, по всей видимости, хотят, но Тэхён уже уселся в кресло, раздвинув ноги, и потянул его к себе. — На меня. Ему пришлось сесть верхом на Тэхёна, чувствуя, как его попа касается твёрдых бёдер, а спина — чужой напряжённой груди. — Ноги на подлокотники. Шире. Он грубо усадил Чонгука спиной к себе, заставляя широко раздвинуть ноги перед зеркалом. Одна рука Госпожи обхватила Чонгука за горло, другая — властно легла поверх его дрожащих пальцев. Чонгук зажмурился, но послушался. Его колени упёрлись в мягкую кожу подлокотников, а между ног теперь зияла пустота, шпарящяя мокрую промежность потоками нагретого воздуха. — Смотри, — Тэхён поднял его руку и направил вниз. Чонгук ахнул, когда пальцы коснулись её. — Видишь? — Тэхён дышал ему в ухо. — Это ты. Он раздвинул пальцами Чонгука там, обнажая розовую, блестящую влагой плоть. — Ты вся мокрая. Вся дрожишь. Чонгук хотел закрыть глаза, но Тэхён тут же остановился. — Смотри. Или я уйду. Тёплый воздух комнаты густел от прерывистых вдохов Чонгука. Его колени немели от неудобной позы и всё время норовили сомкнуться, а между ног пульсировала странная, незнакомая влажность — настолько обильная, что тонкий шифон пеньюара прилип к внутренней стороне бёдер, прозрачно обрисовывая каждый сгиб. Он украдкой глянул вниз и почувствовал, как по спине пробежали мурашки — никогда раньше его тело не реагировало так… так постыдно. — М-моя Госпожа… — голос сорвался на писклявой ноте, когда он машинально попытался сжать бёдра, но Тэхён резко хлопнул ладонью по чувствительной внутренней стороне бедра. Звук вышел звонким из-за влаги, и Чонгук против воли застонал, не зная, чем это было вызвано в большей степени — самим ударом или пошлым звуком, что он породил. — Руки прочь. Раздвинь ноги шире. — закомандовал Тэхён, не желая держать его насильно, ведь тогда в этом всём нет смысла. — Покажи мне, как твоя маленькая киска вся течёт от унижения. Каждый слог падал, как капля раскалённого воска на голую кожу Чонгука. Он закусил губу до боли, но послушно раздвинул ноги, чувствуя, как по щели вниз, к копчику, стекает что-то тёплое и липкое. В зеркале напротив отражалось жалкое зрелище — его дрожащее тело в полупрозрачном пеньюаре, с мокрым пятном между ног, такое непривычно… женственное. Тэхён тоже медленно обвёл взглядом эту картину в зеркале, шедевральную в своей развратности. Его ноздри раздувались, втягивая разогретый воздух, и сам он весь при этом выглядел как хищник, наслаждаясь каждой секундой мучительного стыда, находящего выражение во всём напряжённом теле Чонгука, от коротко остриженной макушки, до маленьких розовых пяток. Он резко задрал повыше пеньюар, будто раздражаясь, что он мешается на пути к тому, чтобы распробовать долгожданный приз, обнажая покрасневшую, блестящую от выделений плоть. Чонгук застонал, пытаясь закрыть глаза, но Тэхён тут же снова шлёпнул его по внутренней поверхности бедра, щипая следом тоже самое место. — Глаза открыты! — он не мог не дразнить это невинное, лепечущее от стыда в его руках существо. — Хочешь, чтобы все видели, какая ты похотливая? Чтобы знали, что под этими мужскими одеждами прячется такая мокрая, дрожащая дырочка? Каждое слово обжигало сильнее прикосновений. Чонгук чувствовал, как его щёки горят, а между ног пульсирует что-то невыносимо стыдное и сладкое одновременно. Его пальцы судорожно впились в подлокотники кресла, когда Тэхён начал медленно водить указательным пальцем чуть ниже, по его щёлке, собирая влагу. — Видишь это? — Он поднёс блестящие пальцы к лицу Чонгука, заставляя смотреть, — Это твой сок. Ты вся течёшь, как последняя шлюха. И знаешь что? Я научу тебя правильно трогать эту миленькую киску. Его пальцы впились в бёдра Чонгука, резко раздвигая их ещё шире. — О-о-о, какая ты грязная девочка, — он прошептал прямо в дрожащее ухо, — Вся промокла только от того, что тебя заставили смотреть на себя. Тебе нравится быть такой развратной? Чонгук затряс головой, но Тэхён грубо схватил его за подбородок, заставляя смотреть в зеркало. — Врёшь. Твой клитор твёрдый, как бусинка. Смотри! Он заставил его смотреть, как пальцы скользят по складкам, как она пульсирует от каждого прикосновения. — Видишь этот бугорок? — Тэхён провёл по нему круговым движением. — Это твой клитор. Вот так его надо трогать. Медленно. Чонгук застонал — высоко, по-девичьи. Он никогда не издавал таких звуков. — Повторяй за мной, — его голос стал низким, властным, — Сначала круги вокруг клитора. Медленно. Чувствуешь, как он пульсирует? Это твоё тело умоляет о ласке. Чонгук закинул голову на плечо Тэхёна, когда их соединённые пальцы начали двигаться. Каждое прикосновение посылало волны жгучего стыда по всему телу — но вместе с ними приходило и незнакомое, всепоглощающее наслаждение. — Т-так нельзя… я не должен… — он бессвязно бормотал, но бёдра сами начали двигаться навстречу пальцам, выгибаясь в сторону зеркала, чтобы прижаться в отчаянном порыве сильнее к руке Тэхёна, почувствовать его касания своей плотью, а не собственную руку. — Должна, — Тэхён впился зубами в его плечо, вынуждая его захныкать от боли, прежде чем отпустить, но боль нарастающий жар меж бёдер лишь подстрекала, делая его ярче. — Потому что это твоё настоящее тело. И оно создано для наслаждения. Смотри! Он сильнее прижал их пальцы, заставляя Чонгука увидеть в зеркале, как его собственные пальцы ласкают покрасневшие, блестящие от возбуждения губы. Как клитор выпирает, умоляя о внимании. Как прозрачная жидкость продолжает сочиться, несмотря на весь стыд. — Вот так, — Тэхён ускорил движения. — Затем можно ускориться, можно добавить силу нажатия, поменять ритм движений. Ты можешь кончить от этого. Хочешь? — Д-да… — Рано. Ты ещё не заслужил даже просить об этом. — он сказал это, но затем услышал ломкий всхлип, коршуном оценил выражение лица Чонгука, его поджатые губы, влажные глаза, и передумал, решив, что первый оргазм откладывать не стоит, а то Чонгук, чего доброго, снова разноется, и испортит этим им обоим всё веселье. — Проси. — Пожалуйста… Моя Госпожа… позвольте… Тэхён ускорился. — Смотри на себя. Видишь, какая ты красивая? Чонгук смотрел. На своё покрасневшее лицо. На грудь, вздымающуюся в такт дыханию. На пальцы, ласкающие её. — В-выпустите… я не могу… — Чонгук заёрзал, чувствуя, как нарастает что-то пугающее и неудержимое. — Кончи, — приказал Тэхён, ускоряя движения, — Кончи, глядя на себя, моя грязная девочка. Покажи мне, как твоё тело умеет наслаждаться. Волна накрыла так внезапно, что Чонгук вскрикнул — высоко, по-женски, выгибаясь в дугу. Его ноги дёргались, а пальцы судорожно впились в свои же половые губы, продлевая спазмы. В зеркале отражалось его перекошенное от наслаждения лицо и дрожащее, залитое соками тело. Тэхён прижал его к себе, не давая закрыть ноги, он не давал своей новоиспечённой рабыне опомниться, продолжая ласкать её перевозбуждённый клитор. — Запомни это, — он прошептал, стирая слёзы с пылающих щёк, — Никогда больше не стыдись того, как твоё тело умеет любить. И впервые за всю жизнь Чонгук — дрожащий, развращённый, но счастливый — кивнул, не пререкаясь, не стыдясь и не ставя чужие слова под сомнение. Тэхён был им доволен. Доволен своей послушной хорошей девочкой, делающей успехи.