inept. in hills

***

Тэхён прижал его к себе, не давая закрыть ноги, он не давал своей новоиспечённой рабыне опомниться, продолжая ласкать её перевозбуждённый клитор.

— Запомни это, — он прошептал, стирая слёзы с пылающих щёк, — Никогда больше не стыдись того, как твоё тело умеет любить.

И впервые за всю жизнь Чонгук — дрожащий, развращённый, но счастливый — кивнул, не пререкаясь, не стыдясь и не ставя чужие слова под сомнение.

Тэхён был им доволен.

Доволен своей послушной хорошей девочкой, делающей успехи.

Чонгук вздрогнул, когда его пальцы резко оторвались от перевозбужденного клитора — Тэхён отвёл его руку в сторону, оставив его мокрую, пульсирующую киску без ласки. Это было неприятно, мало того, что тело всё ещё было чувствительным после головокружительного пика, так ещё и трогать нужно себя самому, без помощи Тэхёна, без его умелых пальцев, делающих всё это гораздо ловчее. — Сам, — приказал он, низким и властным голосом. — Продолжай. Я хочу видеть, как ты трогаешь себя. Чонгук замер, его губы стыдливо задрожали, но он послушно опустил руку вниз, коснувшись себя снова. Его пальцы скользнули по разгоряченной плоти, и он ахнул — так чувствительно, так стыдно. Он никогда не трогал себя так осознанно, никогда не смотрел, как его пальцы скользят по складкам, как его клитор выпирает, розовый и твердый, как его киска вся блестит от его же собственных соков. Тэхён жадно за ним наблюдал, его глаза были тёмные, руки на чувствительном теле Чонгука тяжёлые, а его прикосновения к уставшим бёдрам и налившейся от возбуждения груди были полны жаркого неприкрытого одобрения. — Хорошая девочка, — прошептал он, и Чонгук почувствовал, как его живот сжимается от этих слов, а вместе с ним сжимается и его маленькая, насквозь вымокшая киска. — Но ты забываешь самое главное. Тэхён наклонился, подцепив его бёдра и подкинув Чонгука на себе выше. Его пальцы скользнули между ног Чонгука, раздвигая его губы шире, обнажая то, что тот всегда прятал. — Вот она, — Тэхён провёл подушечкой пальца по самому входу, и Чонгук резко вдохнул, его ноги инстинктивно сжались от стыда и нового ощущения. — Твоя дырочка. Девственная. Никто никогда не трогал её. Никто не знал, какая она узкая, какая горячая. Чонгук зажмурился, не в силах смотреть на то, как Госпожа разрушает его тело, забирая себе его невинность, но Тэхён тут же больно и унизительно шлёпнул его по внутренней стороне бедра. — Смотри. Или я накажу тебя. Чонгук застонал от вспышки болезненного жара, перетёкшего с места удара прямо туда, где всё и без того так сильно и требовательно ныло, но открыл глаза, смотря в зеркало, смотря, как Тэхён гладит его вход, как его палец едва касается, не проникая, просто поглаживая, и от этого прикосновения Чонгук дрожал, а его киска пульсировала, выделяя еще больше влаги. — Ты вся течёшь, — Тэхён усмехнулся, поднимая пальцы к его губам. — Оближи. Чонгук покраснел до корней волос, но послушно высунул язык и облизал свои же соки с пальцев Тэхёна. Вкус был странный, солоноватый, грязный — и от этого его клитор снова дёрнулся. — Теперь она готова, — прошептал ему на ухо Тэхён, и прежде чем Чонгук успел что-то сказать, его палец вошёл — всего на одну фалангу, но этого было достаточно, чтобы Чонгук от удивления вскрикнул. — Т-тесно! — он отчаянно, заполошно заёрзал, но Тэхён прижал его к себе, не давая сбежать. — Привыкнешь, — равнодушно бросил он и начал медленно двигать пальцем, вкручивая его глубже, на что Чонгук закусил губу, чувствуя, как его тело сопротивляется, но принимает. — Расслабься, — Тэхён приказал, его свободная рука скользнула к соску Чонгука, больно зажав его между пальцами и выкручивая. — Ты же хочешь, чтобы тебе было хорошо? Чонгук кивнул, прерывисто дыша и всхлипывая. — Тогда откройся мне. Он ввёл палец глубже, и Чонгук застонал — теперь уже не от дискомфорта, а от странного, нового чувства наполнения. Он робко, но заинтересованно бросил взгляд вниз, туда, где пропадал тонкий изящный палец его Госпожи. Как могло в этой маленькой дырочке поместиться хоть что-то? И почему не было больно? В глубине души он уже знал ответ — его крохотная щёлка уже не была такой узкой, как раньше. Она приняла Тэхёна. Ведь Тэхён её заставил. Но больно не было. Потому что Тэхён знал, как правильно это делать. — Н-не так… быстро… — он пробормотал, но Тэхён уже прибавил темп будто массируя его клитор изнутри, его палец скользил, почти не выходя, ища что-то, и когда он нашёл — Чонгук взвыл, потому что именно тогда инстинктивно понял и ощутил, что он искал. — Вот она, — Тэхён ухмыльнулся, прицельно и мягко нажимая на ту самую точку, массируя её, помогая ей налиться кровью, увеличиться в размере, отзываясь невыносимым для неопытного тела жаром, и Чонгук задёргался, его бёдра будто сами собой приподнялись, прося больше. — Ты чувствуешь? Это твоя точка G. Только представь, что будет, когда я трахну тебя по-настоящему. Чонгук застонал, его киска сжалась вокруг пальца, но Тэхён не остановился. — Но сначала… — Чонгук услышал, как жалобно чавкнула его дырка, когда Тэхён оставил его пустым. Тэхён уловил этот нуждающийся звук своим чутким слухом тоже, хрипло довольно рассмеявшись и похлопав по вымокшей щели плотно сжатой ладонью. Больно не было, и именно стыд заставлял Чонгука так очаровательно извиваться на его коленях, так и напрашиваясь на толику грубости. Тэхён вернулся обратно в манящую зияющую расселину, мягко потолкавшись плотно сжатыми кончиками пальцев у самого входа, а затем медленно углубил толчки, пока мокрая дырка не раскрылась для вторжения, послушно принимая их, и Чонгук очаровательно удивлённо вскрикнул, а его тело напряглось, подрагивая, но не сопротивляясь. — Шире. — Тэхён снова звонко шлёпнул его по бедру, упиваясь следами, что его руки оставляли на этих ладных ножках, раскрытых за всю жизнь только для него одного. Чонгук плакал, стыдливо постанывая на его пальцах, но всё равно раздвинул ноги ещё шире, демонстрируя похвальную гибкость, позволяя Тэхёну растягивать его, чувствуя, как его девственная дырочка постепенно поддаётся, становясь более свободной для того, чтобы принять ускоряющиеся движения. — Ты такая узкая, — Тэхён жарко дышал ему в ухо, его пальцы неумолимо и беспощадно двигались внутри, растягивая, готовя. — Но ты принимаешь меня так хорошо. Моя хорошая девочка. Чонгук запрокинул голову, его тело горело как в лихорадке, металось, не находя себе места в окружающих его сильных руках, его киска пульсировала вокруг пальцев, и когда Тэхён снова нашёл ту точку уже двумя пальцами, нажимая на уплотнившееся от ласк местечко , двигаясь сильнее, чем прежде, он взвыл. — Кончай, — приказал Тэхён. — Кончай на мои пальцы, как шлюха. И Чонгук послушался. Второй оргазм накрыл его совсем иначе — не взрывной волной, как от клитора, а глубоко, изнутри, расползаясь горячими волнами по всему телу. Он кричал, его ноги дрожали, а из киски хлынуло так много, что соки стекали по пальцам Тэхёна на кресло. — Вот видишь? — Тэхён медленно вынул пальцы, заставляя Чонгука смотреть, как его соки капают с них на его сотрясающийся из-за сорванного дыхания живот. — Ты создана для этого. Не многие так мокро кончают от первого раза. Чонгук, дрожащий, заплаканный, но удовлетворенный, мог только кивнуть. Он больше не стыдился. Он принадлежал. — Ещё раз. Для меня. Не обращая на протесты, Госпожа вернула пальцы внутрь, другой рукой удерживая обе руки сопротивляющегося гиперчувствительного Чонгука. Это было сладко. Вот так, за пару движений, доводить кого-то невинного до пика, заставляя признавать чужую власть над своим телом. Когда второй за короткое время вымученный оргазм, взятый силой, прокатился по телу, Чонгук расплакался — от стыда, от облегчения, от незнакомого ему ранее чувства принятия. Тэхён прижал его к себе, не позволяя слезть с себя или как-либо закрыться. Кончившая уже трижды киска выглядела слишком соблазнительно, чтобы лишать их обеих такого сочного зрелища. Она ещё с минуту конвульсивно сокращалась, даже без прикосновений, и Тэхён потратил время на то, чтобы зацеловать хнычущее подобие рабыни, крадя свою плату взамен причинённому наслаждению. И только нацеловавшись, аккуратно, но неумолимо сталкивает с себя Чонгука на пол у своих ног. Хватит с него этих нежностей. Пора показать этому комку невинности то, как на самом деле выглядит подчинение. Как выглядит контроль. Тэхён не встаёт с кресла, не поправляет на себе сбившуюся одежду, даже не застёгивает обратно рубашку, на которой от чужих непокорных ёрзаний расстегнулось несколько пуговок. Он молчит, выжидает, чуть склонив голову, как хищник, размышляющий, стоит ли ему играть с добычей или уже пора вонзить клыки. Его взгляд Чонгук ловит со страхом в зеркале — обжигающий, но не жестокий. В нём — тяжёлое, почти плотское желание, но ангельское терпение, и в нём же — интерес, почти профессиональный. Он видит, как дрожит Чонгук. Как у него сжимаются пальцы, как губы едва заметно прикушены, как взгляд, обращённый на зеркало, всё ещё мечется в районе пола, стены, лакированных туфель мужчины — только не туда, где в самом центре, у ног своей Госпожи, сидит он сам, неловко поджав под себя ноги. — Ты даже не знаешь, как это — быть девочкой, да? — в голосе нет насмешки. Только констатация простого, но прискорбного факта. Глухая, звучащая почти с сожалением. — Но я научу. И ты станешь такой, какой должна быть. Он лениво потягивается, разминая занемевшие после удержания на себе немаленького тела конечности. Медленно, с ленцой, как будто вся сцена, что была до этого, лишь репетиция, и сейчас начнётся основное действо. Затем отрывает спину от скрипнувшего под ним кресла и наклоняется над своим сабом. Бесшумно. И Чонгук, будто почувствовав его тепло, испуганно вскидывает взгляд, тут же опуская его вновь. — Смотри на меня, — мягко, но с железом в голосе говорит Тэхён. — Я разрешаю. Чонгук вскидывает глаза. И в них — целое море. Стыд, растерянность, надежда. Желание. Он хочет, чтобы Тэхён увидел в нём не уродство, не ошибку природы — а то, кем он может быть. Кем хочет стать, если Госпожа возьмёт его под своё крыло. — Ты не провалился, — наконец говорит Тэхён, тыльной стороной пальцев проводя по щеке Чонгука. — Ты просто никогда раньше не пытался. — На колени. Команда звучит просто. Не как унижение. Как приглашение к следующему этапу. Чонгук привстаёт, перебирая уставшими конечностями, немного неуверенно, подгибает ноги, сначала одну, потом другую, медленно опускаясь на ковёр, и чуть морщась от давления на коленные чашечки. Но его прибивает к полу не это. А ощущение плотного ворса под коленями, собственных трясущихся пальцев, и не исчезающего взгляда сверху. Под ним он машинально старается сесть ровнее, склонить покорно, как ему кажется, голову и укладывает влажные ладони на бёдра, напрягая спину. — Вот так. Красиво. Раздвинь коленки, вот так, — хвалит его Тэхён, не скупясь. — Теперь… дотронься до себя. Там. Чонгук смотрит в глаза. Медлит. Внутри сердце обжигает огнём возбуждения и заставляет трястись от страха холодными льдинками. Всё тело горит, а разум кричит о том, что всё это — неправильно. Он не делал этого при ком-то. Никогда. Даже сам — не так. Не чтобы… чувствовать себя не мужчиной. Не женщиной. А кем-то между. Тем, кем он был на самом деле. Он тянет руку к себе. Пальцы дрожат, но повинуются. Касание — лёгкое, будто бы не его. Губы приоткрываются, дыхание учащается. — Медленно, — подсказывает Тэхён, садясь удобнее и откидываясь наконец в кресле, укладывая локти на подлокотники и прижимая подбородок к кулаку, будто смакуя происходящее. — Закрой глаза. Почувствуй себя. Не меня. Себя. Кто ты? Он заставляет Чонгука после двух оргазмов мастурбировать у него на глазах, чтобы связать возбуждение не с унижением, а с принятием. И голос в голове Чонгука, чужой и собственный, шепчет: Я девочка. Я — его девочка. И я… мне можно… Чонгук задыхается, у него перехватывает горло, но он не останавливается. И Тэхён подаётся вперёд, как будто сам чувствует это: первую трещину в старом панцире. Первое «да», сказанное не вслух, а внутри. — Я? Я… не знаю. — Думай ещё. — Я. ваш… ваша. — метнув робкий взгляд наверх, где в зеркале отражались чужие жадные до развратных зрелищ сощуренные глаза. — Ваша девочка… — Вот и хорошо, — шепчет ему в ответ Тэхён. — Сегодня я — твоя Госпожа. А ты — моё сокровище. Та, о которой я мечтал. Та, которую я сделаю собой. Когда Тэхён опытным взглядом доминанта видит, что Чонгук достаточно возбудился и раскрепостился перед ним, он приказывает ему возобновить задание с соблазнением. Последний шанс для Чонгука показать себя. Иначе Тэхён уйдёт и больше они не встретятся. Угроза действует. Но больше всего Чонгука подстрекает желание доказать Госпоже, что он чего-то стоит. Чонгук боится провалить это «задание», но оказывается, что тело, которое он раньше ненавидел, может быть магнетически красивым и желанным. Тэхён восхищён каждым его движением — не как объектом фетиша, а как живым произведением искусства. Он встаёт, медленно обходит Чонгука, и, не прикасаясь, садится на корточки рядом. Ласково, почти трепетно, наклоняет голову к уху Чонгука и шепчет: — В следующий раз ты научишься шептать моё имя, когда будешь кончать. А сейчас… просто запомни: ты не ошибка природы. Ты создана ей специально для меня. И Чонгук, внезапно, впервые за всё время, тихо мурлычет, подставляя для поцелуя губы. Потому что это не больно. Потому что так — правильно. Потому что, может, впервые в жизни, он услышал от кого-то именно те слова, которых всегда ждал. И Тэхён не запрещает ему этого. Он гладит его по волосам. Позволяет себя целовать, запинаясь от душащих эмоций. И позволяет быть собой. Затем он с влажным звуком отрывается от настырных губ, встаёт, отходит обратно к креслу, но теперь не садится. Стоит перед ним, властный, высокомерный, в своей чёрной рубашке, чуть расстёгнутой на груди, с выражением лица, которое могло бы принадлежать королю. Его пальцы медленно расстёгивали оставшиеся пуговицы на рубашке. Рубашка, как и снятый ранее пиджак, остаётся на спинке кресла. Тогда Тэхён приказывает Чонгуку идти на кровать. И там Тэхён планирует познакомить Чонгука с его вагиной заново, показать настоящее удовольствие, оргазм без внутренних барьеров и страха увидеть на лице напротив отвращение. Ведь эту часть они уже успешно проработали перед зеркалом. На третий раз он планирует заставить Чонгука просить позволить ему кончить. — Ты видела когда-нибудь другую такую, как ты? — спросил он, звякая пряжкой ремня и вжикая молнией ширинки, после сбрасывая штаны на пол, обнажив длинные ноги, и Чонгук не мог оторвать глаз от того, как его (её?) бёдра плавно переходят в женственный силуэт. Его грудь была плоской, но между ног он открылся ему таким же — влажной, явно женственной щелью, уже блестящей от возбуждения. Чонгук покачал головой, его пальцы судорожно сжали простыни, на которые он сиротливо присел, хотя кровать, вообще-то, была его собственной. — Нет? Потому что мы — редкость, — Тэхён провёл рукой по своему телу, от хрупких выступающих ключиц до розового гладкого лобка. — И сегодня я подарю тебе то, чего ты никогда не испытывала — настоящее слияние с человеком, который тебя не осудит. Всё это время, Тэхён медленно, без спешки, втягивал Чонгука в ролевую игру — называл его девочкой, ласково и уверенно, проверяя, насколько Чонгук готов принимать это. Готов ли он будет на исходе вечера принять нечто большее, чем простая стимуляция руками. Готов ли он принять другого такого же человека. Сможет ли оставить позади внутреннюю мизогинию, направленную как на себя, так и на других женщин, которую в нём воспитали излишне строгие, религиозные родители. И почему это нежное, уникальное в своём воплощении создание, должно было родиться именно у них и пережить столько боли и отчаяния, пока не пришёл кто-то, разглядевший в нём нечто большее, чем просто уродство и кару за низменные грехи всего его рода? Всё, что делает Тэхён — направлено не на унижение, а на исцеление через ощущение контроля. В жизни Чонгука впервые появляются ласковые прикосновения, похвала, которая не отрицает строгий контроль, к которому он привык, но превращает его не в источник страха, а наслаждения, и Чонгук впервые чувствует себя желанным в том теле, в котором он есть. — Поза ножниц, — приказывает ему Тэхён, указывая выше подняться на кровать. — Знаешь, что это значит, мой милый Чонгуки? — тот лишь качает головой, отползая от него к изголовью по мере того, как Тэхён неумолимо наползает на него сверху, укрывая собой. — Я хочу чувствовать каждую складку твоей киски. И Чонгук лёг, раздвигая дрожащие ноги. Тэхён тут же опустился сверху, их тела плотно соприкоснулись — горячие, влажные, несовершенные и прекрасные в своей двойственности. — Ты чувствуешь? — Тэхён оседлал одно из его бёдер и перекинул через себя второе, после чего они соприкоснулись там, внизу, и он начал медленно двигаться. — Как мы созданы друг для друга? Две половинки одного целого. Чонгук застонал, его пальцы впились в плечи Тэхёна. Ощущение было невероятным — не просто трение, а глубинное узнавание. Его тело, которое он ненавидел, вдруг стало источником невыразимого наслаждения. Их клиторы тёрлись друг о друга, а складки влажно чавкали, сминаясь от слегка поспешных движений, и в этом не было грязи, не было порочности, не было того, за что, по мнению его патриархальных родителей, его непременно должны были отправить в ад. — Скажи мне, — Тэхён ускорил движения, их соки смешивались, создавая сладкий, липкий хлюпающий звук. — Что ты чувствуешь? От этого бесстыдного звука Чонгук, казалось, тёк ещё сильнее, облегчая Тэхёну задачу. Боги… Или это Тэхён тёк прямо на него? — Я… я не знаю… — Чонгук зажмурился, почти умирая от стыда из-за своего внезапного осознания, но Тэхён резко перенёс вес на ноги, приподнимаясь, и сжал рукой его нижнюю челюсть так, что щёки заныли от внезапной боли. — Глаза открыты. Смотри, как мы соединяемся. И Чонгуку пришлось повиноваться, приподнимая голову. И тогда он увидел их тела, сплетённые в странном, прекрасном танце. Его клитор, красный от возбуждения, тёрся о такой же, между ними было липко и мокро. Очень, очень мокро. Он осмелился глянуть чуть выше. Вагина Госпожи была воплощением искусства, как и мягкий, чуть выступающий животик над ней. Она приносила ему столько удовольствия. А Чонгук просто лежал под ней, принимая это как данность. Его кулаки, прежде сжатые на простыне не то в попытках спрятаться, не то удержаться, разжались, и руки сами, будто ведомые невидимой силой, легли на бока Тэхёна, помогая ему двигаться. — Нравится? — Тэхён видел его взгляд, видел, как часто Чонгук открывал рот для стонов и тут же смыкал пересыхающие губы, чтобы сглотнуть набежавшую слюну. Было так жарко. Так горячо. Он наклонился, и его губы уже почти привычно коснулись уха Чонгука, чтобы прошептать этот вопрос. — Да… — прошептал Чонгук ему в ответ, в который раз забывая добавить в конце правильное обращение. Но ничего, Тэхён его ещё научит. Всё придёт со временем. Чонгук заломил брови, размыкая в ломком стоне дрожащие губы, чувствуя, как волна удовольствия нарастает где-то глубоко внутри. — Громче. — Да! Мне нравится! — разве мог Чонгук его сейчас ослушаться? Он ведь уже был так близок. — Мне нравится, как вы… как вы трахаете меня! Тэхён ухмыльнулся и изменил угол, теперь его клитор давил прямо на чувствительный узелок Чонгука, он чуть отклонился, увеличивая амплитуду и с нескрываемым удовлетворением в голосе приказал: — Кончай для меня. Покажи, какая ты хорошая девочка. Оргазм накрыл Чонгука как цунами — его тело выгнулось, из влагалища хлынули соки, смешиваясь с выделениями Тэхёна. Он кричал, не стыдясь своего голоса, своих слёз удовольствия, своего тела. И тогда пришли воспоминания. «Урод». «Мужик в юбке». «Больная псина». Он замер под всё ещё двигающимся над ним телом, его дыхание стало прерывистым, но совсем другим, чем прежде. Тэхён тут же остановился, почувствовав перемену, его ладонь мягко легла на щеку Чонгука. — Дыши, — приказал он, но голос был тихим и нежным, даже не смотря на то, что он ещё не успел восстановить дыхание, так и не успев достигнуть собственного пика. — Ты в безопасности. Ты — со мной. Чонгук захлебнулся слезами, но Тэхён не отпускал его, крепко держа в объятиях, как и прежде, когда плохие воспоминания накатывали на парня, заполоняя его сознания и вытесняя из него всё хорошее, что Тэхён пытался там посеять. — Ты не то, что они говорят. Ты — это то, что ты чувствуешь сейчас. И это красиво. Игра закончилась. Они лежали, сплетённые в объятиях, кожа к коже. Чонгук прижался к груди Тэхёна, слушая стук его сердца. — Ты не ошибка, — прошептал Тэхён, целуя его в макушку. — Ты — чудо. И теперь ты знаешь это. Не позволяй им победить. И Чонгук знал. Впервые в жизни он не просто понимал это умом — он чувствовал каждой клеточкой своего странного, прекрасного тела. Он был дома. А пеньюар и туфли Тэхён не выбросит. Но и носить больше не станет. Чонгуку не оставит — он выбросит, даже если Тэхён ему это делать запретит. Поэтому набор останется у Тэхёна и поселится в небольшой коробке, как напоминание. О невинности. О неумехе в туфлях. О Чонгуке. О ней.