Притворись моей женой

Эхо быстрых шагов слишком громко отскакивало от стен пустого коридора, но когда Авантюрин захлопнул дверь своего кабинета, тишина легла на комнату как плотная вуаль. Он на секунду прислонился к панели, прикрыв глаза. Потом сдёрнул резинку, стягивающую хвост, и волосы упали тяжёлой волной по плечам. Честное слово, порой они казались топ-менеджеру отдельным живым существом, требующим дань за то, что позволяет гордо носить себя на голове. Авантюрин снял белую футболку через голову, отбросил в сторону. Следом полетели спортивные брюки, и вскоре привычный блеск образа азартного игрока снова окутал его, как старый, поцарапанный, но надёжный доспех. Разгладив пушистый воротник и вздохнув, он выпрямился, повернувшись к зеркалу на стене. По щелчку пальцев граненный стакан заполнился алкогольным коктейлем. Подхватив его и взболтав содержимое, Авантюрин опустился в кресло. Он вызвал на экран терминала календарь и… замер. «Свидание» — гласил заголовок. Топ-менеджер щёлкнул по карточке. Если б ещё пару недель назад ему пришло такое уведомление, он бы даже рассмеялся, но сейчас стало совсем не до смеха. Участники: — Доктор Веритас Рацио — Авантюрин Описание: Фотосессия в городской среде. Лёгкое общение, жесты внимания, создание впечатления естественной близости. Необходимо для обеспечения правдоподобности и обоснования будущего брачного торжества. Авантюрин медленно прикрыл глаза и ещё медленнее закрыл вкладку. Откинул голову на спинку кресла, выдыхая так тяжело, будто из груди вышибло весь воздух. Здесь, в тишине кабинета, где не было ни свидетелей, ни подчинённых, ни камер, он наконец-то позволил лицу рухнуть. Легкомыслие сползло. Улыбка умерла. Вот он — настоящий Авантюрин. Уставший. Циничный. И чёртовски запутанный. Топ-менеджер провёл рукой по волосам, смял их в кулак, как будто хотел вырвать вместе с раздражением. Рацио. Доктор Веритас Рацио. Сколько сил нужно, чтобы этот ледяной тип прогнулся хоть чуть-чуть. Сколько терпения, чтобы он хотя бы перестал смотреть сверху вниз. В лучшем случае Рацио видел в нём уравнение с ошибкой, в худшем — плевок на белый халат. И самое гадкое, что Авантюрин давно привык быть кем угодно, кроме как самим собой. Мошенником. Шутником. Картёжником. Тем, кто улыбается первым, чтобы никто не заметил, что сердце стучит чуть быстрее, чем следовало. Он думал, что отрастил броню толщиной с корпус линейного крейсера. Но сегодня… Воспоминание само всплыло перед глазами: тёплая ладонь на его талии, странно лёгкая для такого высокомерного зануды, и другая — уверенно направляющая движение танца. Тогда Рацио будто не тащил, не удерживал, не контролировал… а подхватывал. Слишком бережно. Слишком внимательно. Слишком… по-человечески. Это бесило. — Чего ты хотел добиться, а? — пробормотал Авантюрин в пустоту кабинета. Ответа, естественно, не было. Зато была память о том, как Рацио смотрит. Даже когда умничает, даже когда отчитывает. В этих глазах иногда что-то мелькало. Как будто он видел не образ, а то, что за ним. И Авантюрин ненавидел это. Потому что это значило: Рацио замечает, что он не просто витрина с шутками и блёстками. Не дешёвая маска. Не авгин, которого можно списать как «испорченный ресурс». Рацио видел глубже. Гораздо глубже, чем позволяет их договорная игра. И иногда — слишком глубоко. Авантюрин залпом выпил свой коктейль, даже не поморщившись от горечи. Он откинулся в кресле, заложив руки за голову, и уставился в потолок. Чёртов доктор. Рацио умудрялся задевать те места, про которые сам Авантюрин предпочёл бы забыть. Места, где у него сидит стыд, страх, память о кандалах. Где нельзя хихикнуть и уйти, спрятавшись за ухмылкой. А теперь им предстоит «свидание». Под запись. С мягкими улыбками. С прикосновениями. Боги, это станет пыткой. Но не из-за камер. И не из-за глупой легенды. А из-за того, что Рацио, как ни странно, иногда заботится. Как будто его занудность и холод — ширма не хуже авантюриновских трюков. — Прекрасно, — фыркнул топ-менеджер, закрывая лицо ладонями. — Двоим лицемерам поручили сыграть идеальную пару. Что может пойти не так? Он убрал руки, позволив себе короткую, тихую, безрадостную усмешку. Даже если Рацио не считает его равным… Даже если держит большое расстояние между собой и реальностью… Сегодня в танцевальной студии доктор смотрел на него иначе. И эта мысль жгла сильнее любых прежних обид.

***

Парк встретил Авантюрина такой идиллией, что хотелось ругаться ещё громче. Солнечные блики играли на листьях. Лёгкая дымка прогревает воздух. Стайка птиц щебечет так весело, будто им зарплату подняли. И посреди всей этой милой открытки сидел он. В широкополой соломенной шляпке. В нежном летнем платье, которое ветер то ласково трепал, то пытался поднять выше приличия. Ноги, аккуратно скрещённые в лодыжках, бледнели на фоне зелёной травы. Внешне — милая, скромная девушка, ожидающая своего драгоценного любимого. Внутренне — Авантюрин, который мысленно посылал в утиль всех и каждого, кто имел отношение к этому чёртову переодеванию. Он даже не сразу понял, что дрожит. Сначала думал — это от нервов. Потом: из-за отвращения к идиотской миссии. Но нет. Вселенная посмеялась и решила поиздеваться над ним изощрённей — прохладный ветерок добрался до бедёр, и теперь по коже бежали мурашки, а область между ног требовала немедленного обогрева и возвращения нормальных штанов. — Великолепно, — тихо процедил топ-менеджер, незаметно подправляя подол, чтобы тот не взлетел выше колен. — Просто божественно. Шляпка вот-вот готова была сорваться, и Авантюрин прижал её пальцами, изображая изящество. Взгляд у него был томный, выдержанный, даже ласковый, будто он действительно ждёт кого-то, кто вот-вот подарит ему букет полевых цветов и поцелуй в щёку. А в голове шёл совершенно другой монолог. «Я замёрз. Мне нужны мои брюки. Кто вообще придумал эти юбочные пытки? Почему ветер целится именно туда? И кто у нас будет делать вид, что мои ноги — не ледяные куски стекла? А, точно. Я сам». Авантюрин посмотрел на экран смартфона: Рацио опаздывал ровно на четыре минуты — и это на него не похоже. Доктор терпеть не может показываться на публике без убедительной причины, но он также не терпит опоздания и ненавидит заставлять ждать себя. Хотя, этот случай наверное исключение, Рацио не каждый день ходит на фальшивые свидания с ненавистными коллегами из отдела стратегических инвестиций. Что ж, пусть так. Уж Авантюрин изобразит свою роль превосходно. Он всегда всё изображает превосходно. Но вот странность: мысли то и дело возвращались не к миссии, не к скрытым камерам, даже не к холодному ветру. А к рукам Рацио, лежащим у него на талии в танцевальном зале. Бережным, чёрт бы их побрал, прикосновением. Слишком бережным. Авантюрин поймал себя на том, что вспоминает силу этого касания, его уверенность. И в груди кольнуло что-то неприятно тёплое. Почти как зависть. Почти как ревность. Даже не ревность к кому-то конкретному. А к тому, что Рацио будет вынужден быть нежным. Улыбаться. Смотреть мягко. Касаться так, будто это имеет значение. Перед камерами. Перед всеми. Но не перед Авантюрином. Не по-настоящему. Улыбка топ-менеджера дрогнула, но он удержал её. Не хватало ещё выглядеть растерянным. Лёгкая вибрация почвы под ногами и суета операторов выдала чьё-то приближение. И вот, когда тень упала рядом с лавочкой, Авантюрин поднял взгляд. Рацио, во всём своём великолепии, стоял перед ним. Тёмный костюм в тонкую полосу. Светлая рубашка. Рукава небрежно закатаны до локтя — редкое, почти интимное проявление непринуждённости. Волосы чуть растрёпаны ветром. А выражение лица… Ну, тут всё привычно: раздражение, отрицание собственной красоты и лёгкое удивление от того, что он снова попал в ситуацию, где мир противоречит его вере в порядок. Но в глазах… На долю секунды в них мелькнуло что-то вроде ступора. Авантюрин почти наяву услышал эту паузу. Как будто Рацио, увидев его в этом платье, не знал, куда деть свой аналитический аппарат. Доктор открыл рот, чтобы что-то сказать. И впервые за долгое время не нашёл слов. Авантюрин поднял подбородок, чуть повернув голову так, чтобы ветер красиво колыхнул прядь волос. — Дорогой, наконец ты пришёл, — сказал он тихо, мягко, так, словно в нём не живёт человек, который десять секунд назад хотел сжечь этот парк к чертям собачим. В голосе — сладкая улыбка. В глазах — сталь. Рацио чуть напрягся. Глубоко вдохнул, а затем еле заметно склонил голову, подавая знак операторам — «Мы начали». Доктор сделал шаг вперёд, и в этот миг Авантюрин подумал одну-единственную мысль: «Хоть бы он не заметил, что я мёрзну. Я не вынесу ещё одной порции его заботливого самодовольства». Но Рацио всего лишь протянул руку, чтобы помочь встать. Осторожно. Уверенно. С тем самым прикосновением, от которого у Авантюрина вчера сбился ритм танца. И, впервые за долгий день, ветер показался не таким уж холодным. Они шли рядом почти синхронно, будто репетировали этот странный марш заранее. Шаг. Шаг. Тишина, настолько плотная, что её можно было разрезать ножом. И всё бы ничего, если бы не зловещий зоопарк из камер, который сопровождал их на каждом шагу. Одна — между ветвями густой кроны, сверкает линзой как ядовитая змея. Вторая — на квадрокоптере, притворяющемся хранителем правопорядка, хотя летит он подозрительно ровно и подозрительно рядом. Третья — в руках прохожего с фальшивой улыбкой и каменной походкой. У КММ всегда наготове такие «случайные прохожие», что их можно выдавать за учебное пособие по подозрительности. Вся эта техника буквально вибрировала от нетерпения. Им надо шоу. Им нужны эмоции. Им нужен поцелуйчики-лямурчики-клюквенный сироп, чтобы общественность прониклась. А получают — натюрморт уровня: «двое усталых мужчин идут в парке. Один замерз, другой умер внутри». Рацио шёл так ровно, что Авантюрина это уже бесило до нервного тика. Доктор смотрел только вперёд, даже не двигая бровью, будто его функции мимики вышли из строя. Ни одного слова. Ни намёка на беседу. Ни малейшей попытки в романтику, которую, к слову, они должны хотя бы симулировать. Авантюрин бросал на него косые взгляды. Сначала осторожные. Потом раздражённые. Потом просто злые. Наконец он не выдержал и поддался ближе. Точно выверил момент, пока дрон улетает чуть в сторону, и пихнул Рацио локтем в бок. Не сильно, но достаточно, чтобы доктор понял: опции «игнорировать» больше нет. Авантюрин слегка приподнялся на носочки, наклоняясь к нему словно для романтичного шёпота. С внешней стороны это выглядело нежно, почти интимно. С внутренней — это было похоже на то, как ассасин прижимает нож к рёбрам жертвы. — Скажи хоть что-нибудь, черт тебя дери, док, — процедил топ-менеджер сквозь идеальную улыбку, будто признаётся в любви. — Я мерзну, а мы так и не сдвинулись с точки приветствия. Раньше начнём спектакль — раньше закончим. Давай, включи свою речь про чувства или что там у тебя в плане. Шёпот был мягким. Интонация — убийственной. Рацио не шевелился. Вообще. У него внутри, видимо, проходил сложный процесс обработки данных: «угроза», «ветер», «холод», «имитация пары», «нужно ли реагировать?» Он лишь бросил на Авантюрина короткий взгляд, в котором было несовместимое: раздражение, внимание и какой-то странный оттенок… беспокойства? Доктор спокойно, будто всё это было нормальной частью их повседневной рутины, обронил: — Ты замёрзла? Авантюрин завис. Прямо, откровенно и без стыда. Пурпурно-голубые глаза чуть расширились. Плечи дрогнули. Мельчайший вздох, который он не успел скрыть. От удивления он даже забыл, что ему нужно сыграть нежность. «Ты замёрзла?» Не: «Разве ты не можешь вести себя прилично?» Не: «Не привлекай внимание». Не: «Держи себя в руках, картёжник». А именно это. И у Авантюрина в голове пролетела единственная мысль: «Почему, демоны небесные, он сказал это таким тоном, будто реально волнуется?!» Он не ничего ответил. По крайней мере, не сразу. Ему понадобилось пару секунд, чтобы вернуть себе лицо кокетливой девушки, а не человека, которого поймали на эмоциях. Рацио между тем продолжал смотреть на топ-менеджера так, будто ждал ответа. Никакого подвоха. Только фактический интерес и — что пугало куда больше — готовность что-то сделать, если он действительно мёрзнет. Авантюрин, чувствуя, как камеры почти пищат ультразвуком от ожидания, наконец выдохнул. Медленно, предельно изящно, он опустил ресницы. Ему не хотелось, чтобы это выглядело как слабость, но и упускать такую подачу не собирался. — Немного, — сказал топ-менеджер тихо. Однако сверхчувствительные микрофоны КММ точно уловили тепло в голосе. Рацио действовал без намёка на театральность. Он просто снял с себя пиджак, будто это самое логичное решение в мире, и аккуратно накинул его Авантюрину на плечи. Ткань была тёплой, чуть тяжелее, чем ожидалось, и пахла чем-то на удивление привычным. Не офисом, не лабораторией, а… чистотой с лёгким оттенком парфюма доктора. Авантюрин мгновенно закутался, будто это был плед, спасший его от ледникового периода. Голова чуть опустилась, ресницы дрогнули. Со стороны он выглядел скромной девушкой, которую внезапный жест заботы застал врасплох. На деле он просто пытался скрыть выражение лица, в котором смешались растерянность, ярость и необъяснимая теплая дрожь, расползающаяся по грудной клетке. «Не хватало ещё, чтобы док заметил, что его мелкие жесты внимания действуют сильнее любого флирта». Рацио же, разумеется, не сказал ни слова. Он просто продолжил идти, как будто всё происходящее — стандартный шаг их выступления. Пиджак исчез из его джентльменского образа, словно никогда не был частью костюма, а Авантюрин теперь мог только догадываться: запечатлели камеры этот момент или нет? Затянувшаяся тишина вынудила его отчаянно искать повод, чтобы хоть как-то оживить сцену, иначе Алмаз на предпоказе «свидания» просто открутит им голову за халтуру. И тут взгляд топ-менеджера зацепился за киоск. Неоновая табличка, разноцветная гирлянда, свисающая с крыши и качающаяся на ветру, а рядом — огромные облака сахарной ваты, похожие на крошечные кометы, готовые испачкать кого угодно. Отлично. Идеальный способ разрушить ледяную линию поведения любимого доктора-логарифма. — Хочу сладкую вату, — заявил Авантюрин тоном девушки, которая просит вовсе не десерт, а доказательство любви. Голос мягкий, плавный. Брови слегка приподняты. Он даже делает маленький, почти незаметный шаг в сторону киоска, словно колеблется, можно ли. Рацио тормозит, как будто его внутренний алгоритм получил запрос, для которого он не был запрограммирован. — Что? — Там вата. Сладкая. Смотри, какая большая… — Авантюрин указывает пальцем на пушистый розовый ком, который выглядит, как облако несбыточных надежд. Операторы за камерами в этот момент, вероятно, все переглядываются: «О, они дошли до этапа «десертных намёков». Доктор медленно переводит взгляд с ваты на Авантюрина. Этого взгляда в целом было достаточно, чтобы выжечь всю романтику в радиусе пяти метров, но топ-менеджер выдержал. А потом Рацио делает нечто совершенно чудовищное: он подходит к киоску. — Одну… большую, — спокойно говорит доктор продавцу и протягивает несколько кредитов. — Розовую, — добавляет Авантюрин, вставляя слово, будто это его последняя возможность контролировать собственную судьбу. Пока киоскер с дружелюбной улыбкой собирает облако сахарной ваты, Авантюрин ощущает, как ещё один порыв ветра поднимает подол платья. Пиджак спасает плечи, но ноги — голые, холодные, и мерзнут так, будто он сидит на льду. Веритас замечает. Конечно замечает. Он же доктор-мать его-Рацио, который видит всё, что нужно, и многое, что люди пытаются скрыть. Но выражение у него странное: не раздражение, не осуждение. Что-то, похожее на тихое, ленивое беспокойство. То самое, которое Авантюрин ненавидел в себе, когда вспоминал вчерашний день. В руках Рацио появляется огромная, пушистая, розовая вата. Она выглядит нелепо, абсурдно, и особенно — драматично неуместно в руках человека, который обычно держит указку или планшет. Он протягивает её молча, а Авантюрин берёт. И на секунду… на крошечную долю мгновения… их пальцы соприкасаются. Тепло. Реальное. Живое. Рацио тут же убирает руку. Но впечатление остаётся, словно огонёк под кожей. Камеры это точно записали. Авантюрин откусывает кусочек ваты, медленно, будто пробует десерт в дорогом ресторане. И, едва заметно щурясь, смотрит на доктора из-под опущенных ресниц. — Спасибо… Веритас повернул голову и вроде бы хотел что-то сказать, но что бы это ни было, он проглотил слова. Или задавил. Авантюрин это понял и возненавидел себя за то, что почувствовал. Теперь у них было не только свидание — намёк, который каждый из них понял, а вот игнорировать… уже не получалось. Авантюрин сбавил шаг, а затем и вовсе остановился. Он медленно подцепил тонкую, тянущуюся ниточку розовой ваты и повернулся к Рацио с видом, от которого слабохарактерные банкиры обычно теряли дар речи. — Сладенького? — предложил топ-менеджер, с самым невинным тоном, который только способен выдать прирожденный провокатор. Рацио машинально отпрянул практически на полметра. Челюсть застыла, бровь дрогнула, а взгляд стал опасно холодным, как сталь, опущенная в лёд. — Не надо, — ровно сказал он. Авантюрин сделал шаг ближе, будто не слышал. Или будто слышал, но ему наплевать. — Всего маленький кусочек. Для кадра… — он лениво, почти играючи поднёс сахарную вату к плотно сомкнутым губам Рацио. — Камеры любят такие моменты. И это правда. За их спинами объективы моргали красными индикаторами, как стая голодных хищников. Веритас пытается отвернуться, но Авантюрин ловко перехватывает его подбородок и касается сахарной нитью уголка рта. Доктор, замерший в удивлении, всё же автоматически разомкнул губы — рефлекс сильнее принципов. Сладость осела на языке. Авантюрин едва заметно выдохнул от удовольствия победы. Он медленно, нарочито медленно, провёл пальцами по остаткам ваты, собирая сахарную крошку с подушечек. А затем… Он поднял руку и облизал пальцы. Длинно. Глубоко. На грани разврата. Рацио не сразу понял, что таращится, но взгляд, тяжелый, пристальный, почти забывший о приличиях, выдавал всё. Авантюрин поймал его глаза. Поймал этот пристальный взгляд, как рыбака ловят на собственной сети. Ему даже стало… радостно. Потому что это была первая реакция доктора, которая выглядела по-настоящему уязвимой. Тёплая дрожь в животе скользнула повыше: любопытство. И азарт. И то тихое, упрямое удовлетворение тем, что даже этот холодный идеалист, желающий упорядочить вселенную по пунктам, тоже человек — пусть скрывающий это под тонной самоконтроля. Авантюрин продолжил есть вату медленно, почти хищно, прикусывая сахар так, будто это не десерт, а последняя еда на планете. Губы блестели от кристалликов, кончик языка иногда мелькал между зубами. Он ел, словно рекламировал удовольствие как услугу. И параллельно тайком наблюдал за Рацио — через ресницы, вкрадчиво, оценивающе. Запоминал каждое микродвижение: напряжение в челюсти, едва сдержанный выдох, как доктор отвернулся… но только после лишней секунды. Камеры, должно быть, сходят с ума. — Вкусно, — проворковал Авантюрин, наклоняя голову чуть вбок. — Хочешь ещё? Это был финальный удар. Слишком тонко. Слишком очевидно. И Рацио, выдержав ровно три секунды этого издевательства, сделал то, что мог сделать только человек, дошедший до конца терпения, до конца выдержки и до конца всех протоколов дипломатичности. Он взял остаток огромной сахарной ваты, и, сохраняя идеальную внешнюю невозмутимость, почти невесомым, но абсолютно решительным движением поднёс её к Авантюрину. И затолкал ему в рот. Комком. Сахарным облаком размером с маленькую галактику. Просто впихнул, так, что у Авантюрина широко распахнулись глаза, а по краям губ прилипли розовые хлопья. — Ешь, милая, — припечатал Рацио так спокойно, что стало понятно: он в ярости. Короткая пауза. Авантюрин, с полным ртом сахарного безобразия, выглядит так, будто одновременно хочет смеяться, ругаться и поцеловать доктора за его чёртово самообладание. Он медленно, с невероятной грацией для человека, почти задушенного сладкой ватой, разжёвывает этот розовый комок и, проглотив, проводит пальцем по прилипшему к щеке сахару. Снова его начисто облизав — уже нагло — выдыхает: — Ох… док… вот теперь у зрителей точно нет сомнений, что ты мной… увлёкся. Камеры мерцают. Парк стихает. Рацио выглядит так, будто жалеет, что закон запрещает удушение подручными средствами. Он тяжело втягивает воздух, будто собирает остатки достоинства по молекулам, и без единого комментария достаёт из кармана брюк пачку влажных салфеток. Оторвав одну, аккуратно, почти неловко, касается ею подбородка Авантюрина. Потом щёк, собирая липкие розовые следы его слишком увлечённой трапезы. Морщинка у переносицы выдаёт состояние доктора: он то ли чувствует себя виноватым, то ли откровенно разозлён на себя за то, что вообще оказался в этом цирке. Авантюрин же смотрит на него так, будто всё это было лучшим развлечением дня. Губы хищно изогнуты, взгляд блестит, и видно, что он ни секунды не жалеет о содеянном. — Я вообще-то хотел с тобой кое о чём поговорить, — сухо выдыхает Рацио. Салфетка летит в урну по идеальной траектории, а затем Рацио неожиданно берёт Авантюрина за руку. Не просто берёт. Прижимает к своей груди, пальцы сомкнуты твёрдо, почти властно, как будто он боится, что тот сбежит. Топ-менеджер выгибает бровь, медленно, словно спрашивает: «Ты что, головой ударился?» В этом движении не вопрос, а насмешка. И ещё — осторожное любопытство. Потому что доктор действительно странный сегодня. Молчаливый. Зажатый. И какой-то… растерянный? Рацио отводит взгляд в сторону на мгновение, будто собирая внутреннюю решимость. А затем начинает говорить. Голос ровный, но в нём слышен тот самый тон человека, который репетировал речь перед зеркалом. Долго. Упорно. И бесславно. — Я долго думал… о тебе. О нас, — начинает доктор, будто выплёвывая каждый слог. — Мы долго встречаемся, и я больше не хочу прятать наши отношения. Прятать тебя. Прятать нашу любовь. Авантюрин моргает. Брови взмывают выше, чем позволяют физические возможности. Эта фраза — «нашу любовь» — звучит так абсурдно из уст Рацио, что кажется, будто кто-то скормил доктору целую книгу клишированных признаний, а затем потряс его, пока фразы не начали выпадать наружу. В голове Авантюрина вспыхивает непрошеная мысль: «Топаз. Это говнище сто процентов писала Топаз». — Я хочу, чтобы весь мир знал, что в моём сердце только ты, — продолжает Рацио, с выражением человека, которого пытают раскалённым железом. — Поэтому… родная… станешь ли ты моей женой? Авантюрин дёрнулся так резко, что даже шляпка чуть не слетела. Его рука дрогнула, пальцы инстинктивно попытались вывернуться, но Рацио держал крепко — почти до побелевших костяшек. Подождите. Что? Это… ПРЕДЛОЖЕНИЕ?! У Авантюрина случился микроинсульт прямо на месте. Он к этому точно не готовился. Он ожидал максимум скучных разговоров, максимум показной нежности для камер. Но не вот этого — не диалог уровня романтической драмы для пенсионерок после шести вечера. И уж точно не был готов к тому, что Рацио сделает ещё один шаг в пропасть. Доктор медленно опускается на одно колено. На. Одно. Колено. Прямо в траву. В своих новых брюках. Под объективами камер, которые в этот момент, кажется, перестали дышать. Авантюрин смотрит на него так, будто реальность сломалась. Как будто он вышел из тела, завис над парой метров и наблюдает за собой со стороны. Рацио открывает маленькую бархатистую коробочку — в ней кольцо. Настоящее. Блестящее. В дорогой оправе. Даже слишком дорогой для фарса. И прежде чем Авантюрин успевает выдать хоть звук, кольцо уже на его безымянном пальце. Тёплое золото обнимает кожу, будто ставит отметку, которая будет видна во всех новостных лентах через пару дней. Авантюрин должен что-то сказать. Он обязан. Здесь текст по сценарию. Здесь должна быть реакция, слова, жесты. Но в голове Авантюрина — вакуум. Пустота. Молчание. И где-то в этой белой пустоте отчаянный истерический крик на ультразвуке: «ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ, ДОК, ТЫ БОЛЬНОЙ?!» Рацио всё ещё держит его руку. Смотрит снизу вверх, как примерный жених, как образцовое воплощение преданности. И Авантюрин участвует в этом театре. Его тело, под лёгким платьем, переохладилось, а сердце пропустило шаг. Он не может даже моргнуть. Их свидание, которое начиналось как фарс для камер, сейчас превратилось во что-то куда опаснее — в момент, который уже невозможно будет вычеркнуть из их памяти. И они оба это понимают. Рацио глядит на Авантюрина, будто просвечивает его рентгеном. Слишком долгое, слишком тяжёлое молчание. И когда топ-менеджер уже почти успевает провалиться в панику, доктор, почти не шевеля губами, шипит: — Авантюрин! Одно имя. Но поданное таким тоном, что авгина будто подбрасывает. Знакомый командный тон. Тот самый, от которого любой клерк на заседании КММ моментально садится ровнее. И Авантюрин наконец вспоминает: да, это всё ещё его занудный, непредсказуемый, слегка раздражающий, но надёжный доктор. И да, это всё ещё спектакль. Неловкий, затянутый, с чрезмерным пафосом, но всё же спектакль. Он делает вдох, собирает себя по частям. Лепит улыбку, как маску из гипса. Кивает. Раз. Второй. И, чувствуя, как в горле застряло комом тысяча несказанных слов, наконец выдавливает: — Да… я согласна. Звуки словно выбивают из бутылки пробку. Толпа, будто стоявшая на паузе, оживает. С криками, с телефономи, с соединёнными ладонями, которые хлопают так активно, будто им за это платят сверхурочно. Массовка врывается с обеих сторон, как плохо прорепетированная труппа театра выходного дня. Крики: «Поздравляем!!!», «Какие они милые!!!», «Сделайте сердечко руками!!!» бьют по ушам. Авантюрин выдыхает. Даже плечи проседают, будто из них вышел воздух. Спектакль завершён. Финальные овации, аплодисменты, массовка довольна собой, всё прекрасно. И тут, когда толпа вокруг загустевает до состояния плотного бульона, Рацио — тот самый робкий, теряющийся, вдруг до абсурда уверенный — резко хватает Авантюрина за плечи. Он наклонился чуть вперёд, будто прикрывая собой: — Пошли, — без церемоний, низким голосом, бросил доктор. И прежде чем Авантюрин успевает моргнуть, выдергивает его из окружения, ловко, почти со злой решимостью. Протолкнувшись сквозь толпу, они ушли от камер, дронов, от чужих рук с телефонами. Авантюрин, всё ещё ошеломлённый, следовал за Рацио, чувствуя, как пульс в пальцах отдаёт прямо в кольце. Вот она, свобода после спектакля. Вот она, тишина за декорациями. И всё бы ничего, если бы сердце у обоих не било сейчас так, будто внутри жила совсем не игра. Они почти бегут вниз по склону оврага, трава цепляется за лодыжки, воздух вибрирует от выброса адреналина после слишком долгой фальшивой нежности. Внизу шумит река. Небрежная перекрыта для посторонних, так что никого, кроме них, здесь нет. Полная тишина, только вода и два идиота, которых мир зачем-то заставил играть в невесту и жениха. Авантюрин, едва достигнув ровной поверхности, выдернул ладонь из руки Рацио, будто та жжёт. Развернувшись, он упал на траву и растянулся, как морская звезда. Свобода. Мокрая, пахнущая землёй, но свобода. Он закрыл глаза и впервые за весь день вдохнул не ртом куклы, а как живой человек. Рацио же подошёл к самому краю набережной, явно ища утешения в местных пейзажах. Услышав позади негромкий стеклянный перезвон, он обернулся и увидел, как из маленькой дамской сумочки появляется бутылочка ликёра. Авантюрин, не меняя положения, лихо подбросил её, словно говоря: «Ну давай, док, залпом и по домам». Рацио поморщился, вечно прямолинейный, вечно принципиальный, и отвернулся к реке. Проходит, наверное, пять минут. Пять минут, чтобы к Авантюрину вернулся голос, который умеет громко и грязно ругаться: — Да что за цирк вы вообще устроили?! — рявкает он, перекрывая шум воды. — Почему меня никто не предупредил, что это будет не свидание, а чёртово предложение руки и сердца?! Рацио вздрагивает от громкого вопля, но оборачивается спокойно. Слишком спокойно. И, не глядя ему в глаза, роняет: — Чтобы твои эмоции выглядели натуральнее. Я сам об этом узнал в последнюю минуту, когда выходил из дома. Авантюрин беззвучно открывает и закрывает рот. Это даже не ответ! Это оправдание, брошенное в воздух через плечо! Он вытягивает руку перед собой. На безымянном пальце — кольцо. Камень ловит лучи солнца так, будто специально хочет раздражать. Авантюрин чуть поворачивает руку, наблюдая, как свет играет на гранях. Что бы чувствовала настоящая девушка на его месте, если бы ей сделали предложение? Радость? Панику? Смущение? У него сердце болит только, когда ставки на столе падают слишком низко. Авантюрин приподнялся на локтях и оценивающе глянул на прямую спину Рацио. Интересно, что чувствовал сам доктор? У него ведь наверняка был какой-то план, мечта, представление о том, как должно выглядеть его настоящее предложение руки и сердца. Совершенно точно не так. И точно не с мужчиной. И уж тем более не с мошенником, авгином, и не с тем, кого он годами считал то помехой, то раздражителем. Авантюрин криво улыбнулся. Той улыбкой, которая означает: сейчас будет что-то дурное. — Похоже, КММ украла наш первый раз, — нарочито беспечно, бросает он, снимая кольцо и перекатывая его на ладони. — Для меня это обычное дело. А вот за тебя… за тебя, Рацио, прям обидно. Доктор наконец оборачивается полностью. Он смотрит на Авантюрина так, будто пытается поймать в его словах смысл, который подменили по на полпути. Топ-менеджер же встаёт с травы легко, будто скинул с себя тяжкий груз. Пружинистой походкой он идёт к Рацио, а затем чуть вздёргивает подбородок. Блеск в глазах опасный, игривый. Веритас инстинктивно напрягается. Ему не понаслышке знаком этот взгляд. Он значит только одно: сейчас будет катастрофа. — Что ты имеешь в виду? — осторожно спрашивает Рацио. — То, что нас нагнули, док, — ответил Авантюрин, подбрасывая кольцо. — И, как я говорил, для меня это будни. Но ты не заслужил такого фарса. Прежде чем Рацио успевает что-то сказать, Авантюрин делает широкий замах. На мгновение всё замирает и кольцо летит по дуге, сверкая на солнце. Шлёп. Плеск воды. Тишина. Рацио вскидывает голову, глаза расширяются в шоке. — Ты… — начинается он, но слов не хватает. Это редкость. И вот эта редкость заканчивается резко: — ИДИОТ! — орёт доктор и, не думая ни секунды, бросается в воду. Авантюрин несколько раз моргает и смотрит, как Рацио плывёт, потом ныряет, потом ещё раз ныряет… Каждый раз доктор выныривал злее, чем в предыдущий. Это настолько нелепо, что Авантюрин рассмеялся. Поначалу тихо, затем уже в голос. Наконец Рацио выбрался на берег. Мокрый, злой, но с кольцом в кулаке. Он яростно снял с себя рубашку и встряхнул на ветру, как будто вода испугается и сама испарится. — Зачем ты это сделал? — спросил Авантюрин, едва удерживая улыбку. — Это же всего лишь кольцо. Алмаз ещё ведро таких купит, поверь. Рацио бросил на него взгляд, который обычно предшествует убийству. Он сжал зубы и с вызовом приподнял подбородок. — Потому что это МОЁ кольцо, картёжник, — выдохнул доктор. — Фамильная реликвия, что передаётся из поколения в поколение в моей семье. Меня специально попросили использовать его в этой идиотской постановке, чтобы наша цель убедилась, что всё серьёзно. И если бы вы хоть что-то обо мне знали… вы бы узнали и это кольцо. Авантюрин наконец перестаёт смеяться. Рацио стоит перед ним мокрый, усталый, сердитый, но предельно искренний. И это кольцо в его руке сейчас весит куда больше, чем любая драгоценность. Авантюрин долго всматривался в лицо доктора, будто пытаясь понять, как человек, способный часами читать лекции о логистике и оптимизации, умудрился превратиться в такую упрямую, вымокшую трагедию. И после короткого раздумья он решительно сбросил с плеч пиджак Рацио. Ткань ещё хранит тепло, а Веритас уже заметно дрожит, хоть и делает вид, что ничего не происходит. — Прости, — произносит Авантюрин тихо. Искренне. Настолько искренне, насколько вообще способен человек, у которого эмоции обычно прячутся за ухмылками и играми. — Я не знал. Он говорит это не для галочки. Он и сам слишком хорошо знает, что такое хранить память о семье. Те несколько вещей, что остались у него от прежней жизни… те, что он берег, таскал с собой наперекор всему… Это были доказательства, что он был рождён, а не вылеплен кем-то из воздуха. Рацио берёт пиджак, не глядя на притихшего Авантюрина, и накидывает себе на плечи. — Ты вообще мало что знаешь, — бурчит доктор, выдыхая, будто отпуская остатки злости. Это уже не ярость. Скорее усталость, раздражение, и… возможно, что-то вроде обиды, тихой, въедливой, от которой не уйти под воду, как за кольцом. Рацио убирал кольцо глубоко в карман, будто спрятал всё, что связано с этим днём. Взгляд его блуждает… пока не останавливается на Авантюрине. Точнее, на его коленях. Голых и белых от холода. Женское платье приятного голубого цвета сидит на нём неожиданно гармонично. Небрежно, но… красиво. Лёгкая ткань немного смялась, ветер треплет подол, волосы — распущенные на этот раз — распались по плечам. Вид… Слишком мягкий. Слишком уязвимый. Раздражающе трогательный. Рацио резко переводит взгляд выше, на лицо, будто только сейчас вспомнил, что думать о красоте Авантюрина опаснее радиоактивных отходов. — Я не могу даже разозлиться на тебя толком, — произносит он, стараясь звучать собранно, но голос всё равно выдаёт дрожь не только от холода. — Потому что ты тоже не в восторге от происходящего, хотя продолжаешь делать вид, что всё в порядке. Авантюрин поднимает бровь. Подозрение, смешанное с привычным хищным интересом. Он изгибает губы в кривой ухмылке, но та оказывается слабой. Слишком слабой. Он не привык, что Рацио говорит с ним так… по-человечески. Без презрения. Без ледяного рационального щита. Рацио же делает шаг назад. Словно боясь, что его собственные слова зацепили не только Авантюрина. — Я предлагаю завершить эту миссию как можно скорее, — продолжает доктор ровно, почти механически. — Сообща. Пауза. Тяжёлая, как каменная плита. — А затем… мы больше никогда не встретимся. Веритас развернулся, будто отключая себя от всего вокруг, и пошёл вдоль берега, в сторону выхода из парка. Его мокрые волосы прилипли к вискам, пиджак вот-вот свалится с плеч, но он идёт ровно, держа осанку так, словно это спасает его от мира. Авантюрин остался стоять на месте. Сначала он просто смотрел Рацио вслед. Потом попытается по привычке выдать саркастическую реплику. Как спасительный трюк. Как маску, которую он носит лучше всех. Но слова так и не пришли. Ни один единственный острый комментарий. Даже самый жалкий. В груди что-то тянет, превращая лёгкость после спасения кольца в вязкую, тягучую пустоту. Он медленно опускает руку. Платье тихо шелестит на ветру. Рацио уходит. Слишком прямой. Слишком холодный. Слишком честный. И впервые за долгое время Авантюрин не знает, что ему делать со своим собственным сердцем.